Будьте откровенной, матушка

Отблеск холодной луны пробивает трещины в разбитом витраже монастыря, вездесущий свет настигает и здесь. Сегодня она больше, четче, насыщеннее, чем обычно. Сегодня луна — предзнаменование чего-то настолько ужасного, что это становится чудесным. Варумка прижата к ритуальному столу с ужасающей силой. Беспомощная. Беспомощная, как героиня романа, которых Варумка, разумеется, ни разу воочию не видала. Еë рот приоткрыт, насколько это возможно, а сухие губы дрожат в такт дыханию. Варумка заносит нижнюю под клык и надавливает, чтобы прокусить. Сейчас. Из-за желания. Вампирское начало не даëт покоя, сколько бы не пытаться его скрывать. Ей хотелось обуздать в себе внутреннюю я, что никак не мирилась с органичениями, не следовала правилам и нормам морали. Но не получится. Она уже порочна. В конечном итоге ни капли крови не попадает на еë язык. Сил нет. Варумка скулит, как поверженный зверëк. Еë руки крепко зафиксированы, ноги тоже. Монашеское одеяние струится по телу, а в таком положении в добавок оголяет нежелательные участки. В еë каноничном образе отсутствует всего одна маленькая деталь, с которой прямо сейчас ловко обходится существо рядом. Он перехватывает пальцами то рукоять, то лезвие, вертит и подставляет под серебрянные лучи. После подходит сзади, не спеша ведëт лезвием по ткани и по веревкам, надавливая так, будто они вот-вот порвутся, но этого не происходит. Вместо того, чтобы использовать нож в благих целях, он ведёт им ниже, к бедрам. Проводит с таким нажимом, что приложи он чуть больше силы, то оставил бы порез. Он играется. Сколько Варумка не пытается сохранять образ праведной богослужительницы, ей это не идëт. Против природы не попрëшь, хуже будет. И Варумка должна это знать, уж точно должна. — Будьте откровенной, матушка — он мурлычет, — Вы грешны. Он заводит руки под одежду, общупывает бедра и ведёт всë выше, заставляет Варумку переминаться с ноги на ногу, когда он наконец касается еë, когда водит пальцами по влажным половым губам, массирует клитор и аккуратно растягивает еë влагалище. Варумка ранее такое не чувствовала. Это что-то новое, что-то болезненное и такое приятное. Словно тысячи ярких, оглушающих фейерверков одновременно взрываются в еë голове, когда он касается набухшего скопления нервов. Элпис вытаскивает мокрые от смазки пальцы. Разврат. Такая правильная и чистая, а течёт как последняя сучка. Он пододвигается ближе и подставляет ко входу головку. — Вы готовы, матушка? Но Варумка не отвечает, она нервно сглатывает, ожидая резкую боль, однако Элпис обходится с ней неожиданно нежно. Он трепетно, без лишней напористости вводит внутрь член. Аккуратно проталкивает, поддерживая за бëдра, слушает еë дыхание. А когда входит до упора на время останавливается, позволяя привыкнуть к новым ощущениям. Боль, грязь и не привычная, но, к чёрту, такая приятная заполненность. Варумка уверяет себя, что не должна получать от этого удовольствие, но тело перечит ей, что всë, что она чувствует — правильно. Она переминается, желая почувствовать движение внутри и Элпис вопринимает это как знак. Толчок — и Варумка скулит. Толчок — и по монастырю разносится сладостный хриплый стон. Толчок — и Варумка врезается бедрами в холодный шершавый камень Толчок — и вместе с ней дрожит вся ритуальная утварь. Но он останавливается. — Вам нравится? — Элпис тянется к повязке на еë глазах, но Варумка дергает головой чтобы отогнать его и минимально, почти незаметно насаживается на член. — Матушка, неужели Вы сами того хотите? Варумка скалится, но Элпис затыкает ей рот одной рукой, а свободной звучно шлепает по заднице. — Мгх-м! Когда Элпис ослабляет хватку, Варумка времени зря не теряет. Она срывается и резко впивается клыками в его ладонь. Блаженство. Долгожданная кровь. Варумка упивается ей и самим Элписом, вот только еë мало. Элпис силой выдергивает руку и заносит над рененой ладонью кинжал. — Вы бы уж сказали... я не отказал. Он делает небольшой порез так, чтобы сразу выступили капли крови и после возвращает ладонь обратно. Им обоим нужно утолить жажду, им обоим нужно утолить желание. Варумка слизывает стекающую кровь — еë живительный эликсир, в миг еë ослабленное, холодное, мёртвое лицо становится живее, щеки наливаются румянцем, а искусанные губы пачкаются в крови. Варумка рычит, когда Элпис возобновляет толчки, когда тот возвращает свободную руку на клитор, когда ведёт остриëм вдоль по венам, без нажима совсем, максимум поцарапает, когда она сама вновь кусается, чтобы вкусить больше крови. Варумке стоит его прогнать, такое тёмное, порочное существо не должно находиться в святой обители, но она горит в пламени страсти и разврата, настолько это жарко, настолько это пошло, настолько ей самой это нравится. Напряжение концентрируется в одной точке, тянет и тянет, душит и заставляет чаще вдыхать. Оно стягивает лëгкие и живот, а чем ниже, тем больше. Уставшие ноги чуть покалывает, но Варумка старательно это игнорирует, продолжая держаться в том же неудобном положении, продолжая принимать в себя Элписа. — Вам нравятся эти звуки? Матушка.. — он шепчет прямиком в голову, говорит скорее так, чтобы тронуть то, что ещё осталось в груди. Чеканит по слогам прозвище и смакует его на языке. — Т-ты... Элпис толкается вновь, значительно глубже, значительно резче, выбивает откровенные всхлипы, а ноги заставляет дрожать. Долгожданная разрядка наступает быстро и проходит быстро, на минуту приближая еë состояние к эйфории, как взрыв динамита, оставляя после себя лишь впечатление и новый опыт. Оргазм — вещь приятная, но мимолетная и Варумка убеждается в этом на собственном примере. Для неë это конец и одновременно начало. Конец личности, а начало жизни. За эту ночь ей придётся достаточно долго и упорно замаливать грехи, но она уж постарается для следующего такого раза.