Не без помощи

— Глупо было бы перекладывать на тебя ответственность за мои провалы. Я провёл босой ногой по мягкому ковру. Ворс приятно щекотал пятку. Стоило бы надеть носки — ноги мёрзли, — но тело казалось тяжелее грузовика, и сил подняться не находилось. — Ты называешь провалом эту славную потасовку с Котияром? — Люмьер тихо хихикнул, целомудренно прикрывая рот ладонью. — Как по мне, вышло эффектно. Впрочем, напускная скромность ему не шла — плясавшие в серых глазах искры веселья выдавали его с потрохами. Уолдин пребывал в превосходном расположении духа с тех пор, как его вызвал на ковёр ректор Брум. Ещё бы, новость дня: его драгоценный подопечный умудрился устроить банальный мордобой с патрицием из чужого дома. Я предпочёл промолчать. — Не робей. Карцер не такое уж страшное место. Большая часть его дурной славы нужна лишь для того, чтобы студенты лишний раз подумали, прежде чем творить глупости. Если Люмьер знал об этом не понаслышке, значит, и сам там бывал. Эту мысль я озвучил вслух. — Было дело, — кивнул он. Люмьер опустил руку на колено, а взгляд его сделался рассеянным, словно он смотрел не на меня, а в глубь собственных воспоминаний. — То есть тебя его репутация всё-таки не остановила? — Конечно нет. — И чем же ты заслужил немилость администрации? Люмьер потянулся и лениво прошаркал к кровати. Остановившись рядом, он без предупреждения рухнул на матрас, едва не придавив меня своим весом. — Эй! — я поспешно отодвинулся. В ответ на меня взглянули лукаво прищуренные серые глаза. — Разумеется, вызвал на дуэль тех, кто позволял себе оскорбительные слова о Берко, мой принц. Из-за чего ещё я мог влипнуть в подобную историю? Я прикрыл глаза и осторожно коснулся языком разбитой губы. Она до сих пор противно ныла и горела, напоминая о цене «эффектного зрелища». В Валитудо, куда нас с Дарсерианом префекты волокли едва ли не за шиворот, рану обработали на скорую руку. Помню только, как всю дорогу Киоган Комини и Брайс Кинкейд орали друг на друга, пытаясь выяснить, кто виноват больше. Шуму мы подняли знатного. Пока мы самозабвенно чистили друг другу физиономии, вокруг успела собраться добрая половина соларусцев и марсеновцев. Толпа выла, подбадривала, выкрикивала советы, а кто-то успел поставить ставку, кто выиграет. После медпункта нас ждал Брум. Долго. Изнуряюще долго. Ректор вещал об «абсолютно беспрецедентном случае». О том, что два студента высшего учебного заведения для чистокровных не имеют права выяснять отношения кулаками, словно низшие из запретных земель. В его кабинете пахло сургучом, и этот запах въелся, кажется, под кожу. Мне невольно вспомнилась драка в лицее, когда я точно так же сидел перед директором, за сломанный Кливу нос. Разница была лишь в том, что сюда, в Академию Святых и Великих, отца вызывать не стали. Вместо родителей на ковёр вызвали наставников: моего Люмьера и Гильермо, который явился за Дарсерианом. Затем был Центрам Вир, в котором верхушка академии принимала меры по наказанию. — Самое страшное уже позади, — негромко прервал мои мысли Люмьер. Моё затянувшееся молчание он принял за уныние. Или за глухую злость. — Я не злюсь, — я повернулся к нему лицом. Люмьер лежал рядом, раскинувшись на покрывале во всю длину своего тела, словно выброшенный на берег тюлень. Напряжение, державшее меня последние три часа, наконец начало понемногу отпускать. Чтобы поддержать беседу, я криво усмехнулся: — Зато Дарсериану теперь отсыпаться дня три в карцере. На губах сама собой появилась едкая ухмылка. Разбитый, распухший нос Котияра до сих пор приятно грел душу. И всё же один вопрос не давал мне покоя с той самой минуты, как объявили приговор. Нас распустили по комнатам, освободив от оставшихся лекций, а с завтрашнего дня начиналось наказание — триумфальное заточение в четырёх стенах. — Почему Дарсериан просидит в карцере три дня, а я только один? Люмьер на мгновение замялся. Его губы тронула загадочная улыбка. Выдержав короткую паузу, он приподнялся на локтях и внимательно посмотрел на меня, словно решая, стоит ли посвящать меня в подробности. — Не без помощи лучшего ученика Академии Святых и Великих, Киллиан, — наконец произнёс он. И тут же вновь откинулся на постель. В моей голове медленно закрутились шестерёнки.