Забавно ведь

— Тём, ну не стой столбом, принеси из летней кухни синюю миску с крышкой! — Которая под огурцы? — Тём, соображай! Синюю, глубокую, под мясо! — мать вытирает вспотевший лоб, сжимая нож с луковыми ошметками по лезвию, и продолжает мелко крошить зеленые перья. — Ну и валенок, Галь, скажи? Тёть Галя хмыкает и выливает сметану в миску, заправляя салат. А Тёма бессильно вздыхает, потому что, даже отойдя от веранды на добрые десять метров, прекрасно слышит жалобы матери. Не тихие ни разу. Фыркнув, он босо шурует к летней кухне. Пинает куст смородины бледной лодыжкой по пути. Может, случайно, может, и нет. Тюль на входе мажет капроном по лицу, когда его спина, сколиозно-перекошенная, скрывается от соколиного глаза матери. — Галь, я не могу! Год в городе пожил — и всё, чисто теленок стал. Сессии свои сдал, а ума поубавил. Тупеют они там в своих институтах. Ты гля, Галь, элементарных вещей не тямошит. Ото приехал и мается, как блаженный — ни украсть, ни покараулить. Тёть Галя убирает под косынку поседевший сальной пучок со лба. Посочувствовать, покивать, возможно, и хочет. Только такой чудной момент упускать никак нельзя. — А как ты хотела, Люд? Тёмка зеленый ещё. Ты салат солила? Нет? — сыпанув соляную горку в ладонь, она щедро снежит миску с салатом. И спину расправляет горделиво: — Наш Максимка вон уже пятый курс политеха, и всё чинно. И учится, и подрабатывает, и за всё слава Богу! В четверг только приехал — так лопату оно узял, и со Стёпой до зорьки пахали. Золотой пацан, умный, профессора не нарадуются, говорят, на магистратуру сам пойдет. А Тёмк твой что? Мал же ещё. Ему дисциплины не хватает. А город расслабляет, ох расслабляет… — Пасиб, тёть Галь, — подает голос Тёма, не пойми когда пришедший. Глухо стукает миской синей по клеёнке с ромашками. Но не обижается, нет. Что с тёть Гали взять? Она на Макса молится сколько он себя помнит. Они с матерью всё меряются, чей сын лучше. А Тёмка всё в проигрыше перманентно, привык уже к таким разговорам. Да и чхать он хотел. Своих проблем до жопы. Ну буквально. Ни грамма не собираясь рефлексировать, Тёма залезает ложкой в салат и тащит в рот сметановый помидор покрупнее. — Не кусочничай, ну! — ругается мать. — Лоба не крестивши! Басурманин. — Мам. — Иди вон, гля, что там, когда мясо. Тёма жует помидор пересоленно-сочный, жмурится от заходящего солнца. Сметана, правда, с привкусом каким-то полежавшим. Шлепает за летнюю кухню к мангалу. Дым оттуда лениво поднимается, путаясь в ветках старой черешни. Можно подумать, что пожар в саду. Издалека уже слышно слегка готовалый бас отца. Тёмка ходу замедляет, когда подходит. Отец у Тёмы мужик неплохой так-то, но как выпьет — громкий, душный и до политики охочий. — …я тебе говорю, Стёп, если в распределителе мембрана полетела, ты ее хоть изолентой мотай, хоть в воде святой полощи — толку не будет! — отец машет вилкой с наколотым куском горелого сала. — Там узел целиком менять надо, я те точно говорю. Токо где взять? Одни перекупщики сраные! Цены видел? Дядь Стёпа не отвечает, хоть и наверняка про цены в курсе дела. Он только едва заметно головой покачивает и лениво обмахивает угли картонкой. Тёма подходит ближе, но в лицо ему не смотрит. Тёма вообще изо всех сил косит под слепого. — Пап, мясо когда? Мама спрашивает. — Снимаем щас. — дядь Стёпа поворачивается к нему и отвечает вместо отца. А ещё щурится так лукаво от дыма и улыбается, кажись. — Не замерз, Тёмк, босиком? — Нет, дядь Стёп. Тёма тупит глаза в шашлык и невольно пялится на его узловатые пальцы рядом с шампурами. Мясо капает соком на угли, а те шипят. — Пойду Коляна окликну. — Отец вытирает руки о штаны и шагает к рабице, тяжело переваливаясь с пятки на носок. Хромает после травмы. — Чего киснешь, Артём? — дядь Стёпа берет бутылку. — Пива хочешь? — перекидывает её, едва касаясь губами узкого горлышка. — Не хочу. Тёма хочет. И горлышко бутылки в рот взять хочет. И языком вдоль поелозить. И затолкнуть её поглубже, пропуская в глотку. Или к губам обветренным прижаться. С чужого рта попить, чего б там ни было в нем. Дядь Стёпа не только с виду мощный, а реально сильный. Он мог бы запросто Тёмку на руки подхватить, под ягодицы взять и целовать. Мог бы дать опереться на плечи свои необъятные, золотистые от загара. Мог бы и до кровати так донести. Или к подоконнику. Или хоть на вагонку посадить. Задом к себе развернуть и… Жар от углей лезет в глаза, забивает нос, дышать не даёт, вездесущий. Но Тёма не то что уйти, он и двинуться не может. Пасёт бутылку полупустую в широкой мозолистой ладони. В ладони, что идеально смотрелась бы у него между ног. Это уж точно. Как начался этот бред собачий — Тёма ответить себе не мог. Корни воспоминаний уходили далече — аж в самое детство. Отец тогда — ещё до травмы — мотался по заработкам, пропадал месяцами на стройках где-то на севере. Мать работала в швейном с тётей Галей. А Тёму тогда просто сдавали через забор. Дядь Стёпа смотрел за обоими — за своим Максом и за чужим, вечно шмыгающим носом, Тёмкой. Он же и на велосипеде кататься научил, хотя Тёма не умел аж до седьмого класса. Показывал, как правильно держать ножовку, чтобы полотно не гуляло. Накрывал тёплой ладонью маленькие, ненадежные пальцы. От его взгляда заживали коленки. А на руках так быстро засыпалось. Из красно-измазанных ладоней поедалась самая вкусная земляника. Тёма любил его. Любил всю жизнь, быть может. Вот сколько себя помнит — такого несуразного, с гнездом на голове, с клыком, торчащим при улыбке. И ладно бы любил себе спокойно, сопя в две дырочки, как говорят, но вот с пятнадцати ещё начал… хотеть дядь Стёпу. Сперва смотреть иначе, и думать разное, и толковать двусмысленно любой контакт. Потом ни разу не двусмысленно дрочить. С Максом они друзьями почему-то так и не стали. Не вышло. Во-первых, Макс старше был аж на шесть лет, что по меркам детским, считай, пропасть, а во-вторых, он и сам Тёму недолюбливал. Драться не лез, конечно, и никак не обзывался никогда — у них в семье такого не было. Это Тёмин отец мог и матюкнуться, и прописать под первое число не только Тёме, но и Люде. А в Стёпиной семье царил покой. И дисциплина, о которой напевает тётя Галя по сей день. Макс хоть и был внешне с отцом как две капли — даже смотреть умел, как дядя Стёпа — лукаво жмурясь карими глазами. А вот характером пошел, наверное, в отшельницу Каптолиху, что на краю села жила. Та обособленно всю жизнь держалась, контакт с людьми к нулю сводила. Так что Макс Тёму не воспринимал вообще, как такового. Наверное, он ревновал. Кто отца с соседом делить захочет? Хотя, может, другие причины были. Тёма не знал. Да и знать особо не стремился. — Как хочешь. — Дядя Стёпа бутылку отставляет. Знал бы он, как Тёма хочет. — Ты за год вымахал. Возмужал. — Он усмехается. И тот смешок Тёме под кожу лезет, как гадюка. Прям возмужал. Смешно. У него вся шея, как одно запястье у дяди Стёпы. Та и у Макса тоже вон. Этот вот точно возмужал. Почти догнал отца в плечах. Сорян, мамуль, мы снова тёте Гале проиграли. Кто тебе доктор, что такого недоноска родила? — Бать, вас не сменить? — Макс появляется, как будто мысли впрямь материальны. — Да мы уже снимаем. — Дядь Стёпа подхватывает шампуры в букет. — Тём, пиво заберешь моё? — Конечно. Макс проходит мимо, даже не взглянув. Не здоровается никогда. Такой вот человек. С гнильцой. Но Тёмке похер на него три раза. Он пальцами уже в стекло вцепился на горлышке и греется о бутылку. Стулья гремят, пока все рассаживаются. Приходится ещё два табурета с летней кухни притащить. Отец стол крестит и сразу наливает микструры в гранёные стопки. Салатницы приходится сдвинуть, чтоб места освободить. Мяса больше, чем казалось. Клеёнка липнет под руками. — Люд, где хлеб? — Та тут лаваш есть. — Не годится. Хлеб нарежьте, — бубнит тёть Галя. Сунет в тарелку Максу кусок зажаристого ошейка. — Сынок, ты один салат ешь. Макс ей кивает. Пододвигает табурет к отцу ближе, давая Тёме сесть на край. Тёма пристраивается, цепляется с ним ногами. Тапки Макса по щиколотке бьют. Вообще-то Тёма хотел усесться возле дяди Стёпы. — Ну, за приезд! И за студентов! — Отец высоко поднимает рюмку с мутноватой водкой. — Тёмка, а ты чего не пьешь? Ну-ка налей ему, Саш. Вымахал-то как! Скоро девок начнет водить, Людк и глазом моргнуть не успеет. — Ой, Валь, какие девки, ты гля, какое оно щуплое и тухлое, — кривится мать баб Вале. — Вон Максимке пора уже. Нашел уже в городе невесту небось, да? Такой жених. Умный, рукастый… Тёма, возьми салфетку, на штаны щас капнет! Тёмка в уме считает до десяти, чтоб не начать херачиться в тарелку головой. Он и забыл уже, почему так хотел из отчей хаты свалить. Отвык от родичей любимых. — Люд, чего ты на парня взъелась? Оставь, — спокойно вмешивается дядь Стёпа. Тёма, остановившись по подсчётам на пяти, уже и забывает, что пытался успокоиться. Чует, что щёки подгорают. Заступились и на том спасибо. Хоть поест нормально. Шашлык горячий. Тёма кусает неудачно — одно лишь сало на зубах пружинит. Мерзость. — Так оно даже не пьет, Стёп, чтоб ты понимал. Такой мужик, как я балерина, — недовольно морщится мать. — Все мужики как мужики. На Макса оно гля, а этот… Толку-то с него. Тёма тупит глаза. Он даже хуже, чем мать себе думает. Чем, недалёкая она, себе представить может. Что примитивности её фантазии не хватит даже близко вообразить, в каком говне её сынок. Что он сегодня утром буквально кончил, пальцы в зад пихая и представляя вместо них член дяди Стёпы. Того же дяди Стёпы, который на него в упор глядит, выслушав нарекания от матери. — Захочет — выпьет. Не захочет — имеет право. Что у нас, пить неча? Компота вон сколько. Какого хошь. Ты, Тём, скажи, тебе горючего налить или узвар попробуешь? Галка сделала. Такой, как золото. Тёма силится глотнуть жирнющее сало с вязкой слюной. Даже Макс, привычно-равнодушный, задумчиво оценивает рядом. — Наливайте, — отвечает Тёма слишком быстро. Отец одобрительно крякает и двигает к нему рюмку. Дядь Стёпа плещет до краев из графина. Кивает: — Мяса возьми закусить. Бери у меня, тут сала меньше. Тёма, правда, уже не слушает. Перехватывает стопку тонкими пальцами. Опрокидывает, даже и не думая ни разу, надеясь проглотить в один присест. Волна с огнём несется вниз по пищеводу. И лавовое пойло обжигает. Хотя и без него внутри так жгло невыносимо. Он выдыхает. А вдыхает не в то горло. А разве у людей их два? Позорно кашляет, едва не завалившись. Макс невозмутимо руку подставляет, чтобы удержать его. Не оловянного. И не солдатика ни разу. Какой-то цирк с конями. Первый ряд. Ещё и с глаз, и с носа что-то льется. И то ли сопли это, то ли самогон. Отец гогочет так, что слезы вытирает. — Люд, хлеба дай ему. Он кони двинет. Мать вилкой звякает: — Позорище. Дядь Стёпа не смеётся. И вместо матери подсовывает толстелезный кусень хлеба. Но Тёма даже руку не поднимает, чтоб взять. А вот Макс свою руку убирает с его поясницы. И отворачивается, чтобы не усугублять. Тёма стирает мокрое из глаз. И поднимается: — Я в туалет. — Да мог бы и не сообщать, — бросает в спину мать. Да мог бы. Мог бы много чего. Не приезжать сюда, как вариант. Он ведь хотел на лето в общепит пойти. На мотик подкопить. А не вот это родно-деревенское. Застольно-принудительное. Тёма действительно петляет в туалет, дабы умыться. Но жрать перехотелось как-то — за стол не возвращается уже. Заходит в летнюю кухню со вторых дверей, чтоб не мелькать у тех, кто на веранде. Голова всё ещё горит, вдобавок тяжелеет. Он опирается на столешницу рядом с громадным тазом клубники. Сегодня собирали. Подхватывает одну в шашлычные пальцы и зачем-то давит. Пихает в рот, а красно-сладкое течёт в ладони. Облизывает руку кое-как. У хлебницы вдруг замечает недопитую бутылку пива. Кажись, забыл её, когда табуретки забирал. Тянется к горлышку, а рука дрожит. Хватает резко и прижимается ртом к прохладному ободку. Жадно облизывает гладкие края. Ведет вдоль языком. Он так умеет хорошо. Он так себе и представлял сегодня. Перекидывает, чтоб мелкими глотками начать пить. Теплое и почти негазированное пиво смывает горечь самогона. Смывает и клубничность. Смывает также вслед мозги. Тёма косеет в считанные минуты и опирается спиной на побеленную стену. Сползает на дощатый пол. Приплыли. Выдыхает. И как-то в целом уже похер что да как. Подпирая спиной известку, Тёма раскидывает худые ноги. Стенка шершавая, приятно-прохладная. Капронка на двери едва колышется. На маятник похожа. Влево-вправо. Вправо-влево. Забавно ведь. Шурх-шурх. Тюль дёргается резче. Проем занимает крупный силуэт. Тёмка даже глаз не открывает — по шагам узнаёт. Кожей чует. Дядь Стёпа пригибает голову, чтоб зайти. Зачем-то приносит на себе запах костра. Переживает за него. Такого. В животе что-то сворачивается. — Тём? Ты чего уселся? — не видно, как он хмурится, но Тёма это по интонации понимает сразу. — В хату иди, Тём. Зачем пить согласился, а? Тёма молчит. Смотрит на руки крепкие, покрытые волосками темными. Смотрит. Смо-о-отрит. Хрипит глухо: — Идите отсюда, дядь Стёп. — Что с тобой, Тём? — Нихрена со мной. Свалите на хрен, говорят вам, — даже как-то слишком четко получается сказать. — Ты смотри. Рот-помойка, — присвистывает дядь Стёпа. — А ну-ка вставай. Домой отведу. Тёма захлёбывается ещё каким-то ругательством. Трясётся. Хочет сказать ещё чего грубого, чтобы дядьку отогнать, но тот, как и в детстве, безапелляционно берет за шкирки. — Не дури, вставай на ноги. Тёма пытается считать до десяти. Тёма пытается держаться, чтобы, блядь, не попаяло. Но плавится от рук на теле, от близости, от запаха, от ёрша градус-понижающего. У Тёмы тумблер отлетает нахер. Тёма вдруг поддается вперед и за шею обнимает дядю Стёпу. Держит затылок серебристый липкими руками. Цепочка от креста пониже холодит ребро ладони. Дядь Стёпа его отпускает даже. А Тёма валится вниз на колени — руками удержаться не выходит. Ноги тем более не держат. Чтобы на спину не упасть, он за ногу хватает дядю Стёпу. А голову вверх задирает. Глядит туманно и несчастно. Так ещё псины битые умеют. Ну вот и на коленях он. Прям перед ним, как и мечтал. Да только там не так мечталось как-то. Но похеру уже. Ведь так? Тёма скребётся по штанине выше, чтобы её, мешающую, потянуть, спустить. Свободные спортивки вниз летят. Дядь Стёпа перехватывает руку. — Да ты сдурел, пацан… — шокировано сверху зырит. Ох если бы сдурел только сейчас. Тёма облизывает ногу вверх по бедру, еле удерживает равновесие на шатких коленях. Трусы цепляет. — Я не могу… — срывается и шепчет. Забирается под ткань руками и забывает говорить на «вы». — Я подыхаю без тебя… гнию. Я этот год… ты знаешь, как херово, когда тебя не вижу? Я же хочу с тобой… Я же пиздец… тебя. И трахаться хочу, ты понимаешь, нет? С тобой. Чтоб трахнул ты меня. Чтоб натянул. — Да ты в хламину, Тём, ты крышей едешь. Да что ты, дурень, делаешь?! Побойся Бога! А Тёма не боится. И давно уже. Ещё когда стоял на четвереньках, суя в себя то дилдо, купленное за две тыщи с первой стипендии. Совал и звал дядь Стёпу. Совал и звал. Тёма трётся щекой о бедро и тыкается в пах лицом. Вбирает в рот мягкую кожу. Дышит горячим быстро. Боится, отберут сейчас. Он не успеет. Тёма слюнявит кожу насколько только может. Но что-то не встаёт у дяди Стёпы нифига, как в Тёмкиных фантазиях привычных. Он не хватает Тёмку за волосы, чтобы поглубже в рот засадить. Он и не стонет, и «ещё» не просит. И он вообще никак. Желания ни капли нет. Тёма усерднее елозит. Нежней старается. Он ведь уже сосал не раз. Сосал удачно очень даже. Тёма унизиться готов по полной. Он даже сперму приготовился глотнуть, не кривясь. Эрекции не получает. Зато получает нехилый удар в грудак. Дядь Стёпе даже размахиваться не надо, чтоб Тёму добротно отбросило в угол фасадов. Он впечатывается затылком в нижнюю дверцу кухонной тумбы. Сверху чуть гремит эмалированная посуда. Может, боль и должна быть, но Тёмка её не чувствует отчего-то. Он вообще, как игрушечный. Сейчас только крышки возьмёт с кастрюль пузатых, чтоб хреначить ими, как заводная обезьянка. Дядь Стёпа штаны подхватывает. Натягивает быстро и даже шнурки зачем-то завязывает. Иллюзия безопасности, похоже. Но руки у него трясутся. И жаль, лица не видно. Такие кадры надо видеть. Они бывают в жизни раз. Тёмка хочет заржать, но так погано. Тюль вздрагивает и, может, одним лишь чудом не срывается с прохода, когда дядь Стёпа спешно из кухни валит. Тёма катает слюну во рту, пытаясь разобрать, какой там вкус остался. А был ли он вообще? Но вкуса нет. Как будто он лист лопуха сосал. Да он и сам лопух. Аппаратура не при нём. Из горла с кашлем вырывается смешок. Действительно забавно вышло, нет? Клубники бы ещё поесть, да не выходит встать. Он валяется ещё пару минут, набираясь сил. Первый раз подняться не выходит. На второй — кое-как, цепляясь за ручки фасадов, соскребается с пола. Ноги ватные, колени бьются друг о друга. Он еле выходит и к дому тянется. Из веранды доносятся клочки разговоров. — … я ей сразу говорила: Люб, ты дуреха? Куда рожать в пятый десяток? — приглушенно слышно возмущенную теть Галю. — Муж на заработках три года, а она округлилась! Ну дура же! — Так у Любки хоть живой родился, — вздыхает баб Валя, — а у Волошки в том году, ты помнишь, Галь? Так она до сих пор чёрная ходит… О, Тёмка, ты как? Садишься, не? Праздник жизни. Тёма проходит мимо, замечая, что дяди Стёпы нет за столом. И Макса тоже нет. Дойдя с трудом, он заваливается в комнате на подушку, не переодеваясь и ноги не сполоснув. Мозг тухнет. Проваливается в сон без сновидений. Но будто ненадолго. Тёме кажется, что он открывает глаза уже через пять минут. Хотя на часах настенных — полночь. Поднимается осторожно, чтобы в голове не так звенело. И заставляет себя умыться. Хлещет студёную воду в лицо и шею. Он явно трезвее, чем хотелось бы. Он явно позволил себе больше, чем мог бы потянуть. Чем мог бы расхлебать. Он старается не скрипеть половицами и выходит во двор. Свежо так. Дождь, что ли, прошел. Трава под ногами влажная, холодная. Хотя Тёмке плевать. Он переходит через межу к соседскому двору. Отпирает калитку, скинув шнурок сверху. Белка подгавкивает разок для приличия и выбегает навстречу, виляя хвостом. Трётся о ногу. Хорошая девочка. Тёма становится под окно Макса и стучит негромко в заляпанное белыми пятнами стекло. Этот не должен ещё спать. Поднимается на крыльцо. Что-то внутри холодит по рёбрам. Дверь открывается почти сразу. В проёме вырастает Макс. Взъерошенный и сонный. В спортивках чёрных. Какой-то слишком трезвый тоже. И смотрит сверху вниз. — Чего тебе? — роняет кратко. — Мне дядь Стёпу… поговорить надо, — Тёма силком выдавливает. Макс кривит губы в какой-то нечитаемо-горькой усмешке, складывает руки на груди. Широк плечами. И красив. Точь-в-точь отец. — Там не с кем говорить сейчас. Он в ауте. — Как так?.. Он же всегда так аккуратно пьет. Он же… Ах да. Ему ж оформили отсос сегодня мировой. Такой, как золото. Не грех отметить. И в спирте искупаться тоже. — Вот так. Нажрался, как… В общем я его только до гостиной допёр. Он что-то психанул. Иди домой, Артём. — Макс, — Тёма широкими глазами зырит на него. И не моргает. Он тогда заплачет. — Пусти, Макс… Пожалуйста. Делает ещё микро-шаг и почти упирается в Макса. Тот смотрит долго. Секунд пятнадцать точно. Тёма дышит быстро, как кролик на убой. Макс молча отступает в сторону, освобождая проход. Даже дверь за ним закрывает бесшумно. Тёма не хочет бежать резко. Но вбегает. Тёма видит раскинутые мощные руки. Как будто бы зовущие в объятия и в детство. Надёжно-сильные. И тёплые такие. Такие невозможные уже. Тёма подкошено спадает на пол около дивана. Дядь Стёпа тяжело храпит. Болезненно. Ещё воняет перегаром. Тёму потряхивает. Он осторожно обнимает его руку. — Простите, дядя Стёпа… — шепчет в диванную обивку. — Простите, я дурак… Прижимает тяжелую руку к щеке. Та холодная такая и закоченелая. И если бы не храп, можно было б подумать, что она принадлежит покойнику. Тёма баюкает её как можно осторожней. Как будто может разбудить случайно. Как будто больше никогда не сможет ощутить её на себе. Забавно. Ведь не сможет же. Он утыкается в широкую ладонь, чтоб та привычно на макушку улеглась. Чтоб разместилась идеально, где самое ей место. Где уже на черепе подстроенный след под неё имеется. Гладит себя безвольной рукой и жмётся к ней. Тёма скулит щенком и давится слезами. Они текут по пальцам, которые он вдавливает в глаза, пытаясь просто выключить их, словно кнопки. — Простите, дядя Стёпа… простите, умоляю… Сзади поскрипывает пол. И кто-то с ним садится рядом. Макс тянет Тёму на себя, чтоб в широченные ручищи загрести. В ручищи, как у дяди Стёпы. Макс прижимает его слишком так, как точно запрещается — уж это Тёма знает. И знает так давно уже. Может, с пятнадцати, а может, даже дольше. И Тёму это рвет. На части разрывает. Ломает и хребет, и рёбра. Тёма скукоживается в объятии таком необходимом и нельзяшном. Клубком сворачивается, на руки забравшись. Прячется Максу под ключицу, чтоб там и зарыдать нормально наконец. С надрывным воем, как зверюга. Чтобы за стенкой проснулась тётя Галя. Чтобы слюна текла куда-то Максу на голый живот. Макс держит Тёму дурным хватом. Вцепился и сжимает только крепче. И не дает рассыпаться в куски. И разлететься на фрагменты. На осколки. И где-то отдалённо Тёма ощущает, как прижимаются ко лбу его обветренные губы.

05.06.2026