οὐροβόρος

Грейс смотрит на него волком, исподлобья. Брови нахмурены и немного подёргиваются от скопившегося в её теле напряжения. Она волнуется, хотя наверняка уже давно всё поняла, проанализировала все маленькие и незначительные детали, которые всплывали в моменты их общения, просто не хотела верить. Она храбрится, маленькая воительница: – У меня есть Эмили. – Запинается, неосознанным жестом потирая бровь. – У нас. Эмили. Малышка, смех которой так звонко и ярко звучит в соседней комнате. Они включили ей классику, «Красавица и Чудовище», и та заливисто хохочет каждый раз, как видит на экране грозного недотрогу-Чудовище. Малышка, которая пережила больше, чем иной взрослый, бахвалящийся своим тернистым путём и жизненным опытом. Выращенная в лаборатории, не знавшая родительской любви и ласки, долгое время жившая в непроглядной темноте малышка. Которая познала боль от руки Леона, за что он до сих пор в тайне не мог себя простить. Каждый раз, когда они играли и наступала маленькая пауза, каждый раз, когда он расчёсывал её волосы перед тем как уложить спать, каждый раз, когда она не смотрела прямо ему в глаза, но улыбалась, смеялась, вела себя как обычный маленький ребёнок. Он заботился о ней как мог: неумело и немного неловко. Чувствовал что-то, когда она кричала его имя через всю квартиру и загоралась как лампочка, когда он приходил в гости. Не дочь, не родная по крови, но… дорогая малышка. Однако он знал, что одной её не хватает. Грейс как-то обмолвилась в темноте тихой ночи, когда лежала в его объятиях маленькой беззащитной ложечкой: – Я всегда задавала Алиссе вопросы, – её голос немного сорван, сейчас все фразы звучат с небольшим надломом, что добавляет интимности происходящему, – где папа, как я родилась, почему мы с ней одни. Почему она никого никогда не приводила к нам, почему у меня не было братика или сестрички. – Леон чувствует грудью, как она тихо смеётся. – Всегда хотела большую семью. Думала вырасту, встречу любовь всей своей жизни и рожу ему пяток детей. И будет у меня видимо-невидимо внуков и внучек и в старости я умру в окружении огромной толпы родственников. Эмили вскрикивает в соседней комнате и затихает. У неё иногда бывают ночные кошмары, на самом деле намного реже, чем могли бы быть в сложившейся ситуации. Грейс тут же подрывается из его объятий, надевает и запахивает на себе лежащий рядом халат, торопится к названной дочери. Приласкать, вытереть выступившие на глаза слёзы, успокоить спокойным щебетом, поцеловать в лоб и читать сказку, пока девочка окончательно не уснёт. Леон оставлял это время им двоим, не вмешивался, считая происходящее слишком личным. Он не мог ей дать большую семью. Сомнительно, что он вообще мог дать ей семью, которой она достойна. Он был старше её почти вдвое, циничнее настолько, насколько только можно быть, израненный и искалеченный – не только физически, но и ментально. От кошмаров он просыпался намного чаще Эмили, скорее даже по пальцам обеих рук можно было пересчитать ночи, когда он оставался у них и не будил никого своими кошмарами. Он не любил спать. Почти всегда в его сны приходили они. Те, кто пристально смотрел на него своими безжизненными глазами, те, кто никогда для него не был жив и те, кого он не смог спасти, те, кто никогда не были людьми и те, кто перестал ими быть. Иногда снились те, кто выжил. Шерри и Эшли, которые говорили, что лучше бы умерли, чем продолжали жить в мире, в котором каждая секунда существования наполнена страхом за себя и за своих близких. Потому что они прекрасно знали, что смерть поджидает каждого прямо за углом. Он просыпался от её касаний. Лёгких порхающих прикосновений вперемешку с успокаивающим шёпотом на ухо. – Я здесь, с тобой, Леон, это Грейс, всё хорошо, Леон, здесь никого нет, это сон, Леон, дыши, давай, вместе со мной. Первое время он шарахался от её касаний, как от кислоты, прятал глаза при попытках успокоить его, стыд клокотал у него в груди и приказывал бежать от неё так далеко, как только можно. Настолько сильно он не хотел казаться слабым, беспомощным, беззащитным. Привыкнуть к чужой заботе заняло у него непомерно много времени. Иногда у Леона мелькала мысль, что он любит её. Действительно по-настоящему что-то чувствует к ней. Это было не то безумие гормонов, захлестнувшее его в умирающем Раккун-Сити при первом взгляде на Аду. Не та похоть и нужда в физической разрядке, которой он от случки к случке жил последние годы. Сердце пылало привязанностью и тоской, когда он долго не видел её, пропадая на очередном задании. Радостью и толикой горечи, когда при первой же возможности отправлялся к ней и видел, с какой слепой преданностью в глазах она смотрела на него не отводя взгляд. Благодарностью и стыдом, когда она упорно обрабатывала его свежие раны и успокаивала после кошмаров. Тоской, когда задумывался о будущем с ней. Плохих концов в нём он видел намного больше, чем хороших. Большая семья… Грейс долго не могла решиться на разговор. Леон замечал в её поведении странности – большую зажатость и сильную неловкость в движениях. У них был тёплый и уютный вечер. Она собственноручно приготовила вишнёвый пирог, который они втроём уплетали за просмотром «Король лев». Эмили горько плакала на сцене смерти Муфасы, да так, что им пришлось поставить мультфильм на паузу. Она уткнулась носом Леону в шею и цеплялась руками за его футболку на груди, обняла его ногами, как маленькая обезьянка, а он гладил её по волосам, целовал в висок и говорил, что рядом. Они посмотрели мультфильм, так крепко и обнимаясь вдвоём с девочкой, Грейс приткнулась сбоку, пытаясь обнимать их вдвоём своей маленькой ручкой. После они не сговариваясь вычеркнули из списка к просмотру «Бэмби» и «Земля до начала времён». Эмили была окончательно успокоена и уложена в кровать, несколько раз поцелована и Грейс, и Леоном. Они не уходили, пока не удостоверились, что она крепко и спокойно спит. Грейс взяла его ладонь в свою, немного влажную от переживаний, крепко стиснула и повела в спальню. Она редко брала на себя бразды правления. Больше любила полностью и безоговорочно отдаваться, чем пытаться вести и направлять. В этот раз было… по-другому. Она почти приказала ему держать свои руки при себе, маленькая храбрая воительница, угрожала связать их, если он не будет её слушаться. Они оба прекрасно знали, что при желании его и наручники не удержат, но он позволил вести, послушно склонил голову и убрал руки за спину. Было медленно и тягуче. На грани его выдержки, ещё чуть-чуть и он послал бы всё к чёрту, подмял под себя девчонку и оттрахал так, что она навряд ли бы могла быть тихой. Но где-то глубоко, глубже чем он мог сам себе признаться, ему очень нравилось происходящее. Слишком интимное. Слишком щемящее. Когда она кончила на нём, прислонив свою голову к его плечу, содрогаясь от последних конвульсий, он не стал догонять её. Гладил успокаивающе по голове, как совсем недавно гладил её приёмную дочь, ловил сбившееся дыхание и упивался происходящим. – Дай мне секунду отдышаться, – тяжело произносит она, сдувая непослушную прядку волос, упавшую ей на глаза, – и я тебе помогу. – Сегодня это лишнее, – он чмокает её в нос, осторожно приподнимает и ссаживает с себя, а кажущийся прохладным воздух комнаты охлаждает разгорячённый и влажный от смазки пенис. – Леон… – вопросительно тянет Грейс, но он лишь успокаивающе улыбается ей и затягивает в нежный поцелуй. Они лежат обнявшись, Леон уже обтёр её и себя влажными салфетками, Грейс опять маленькая ложечка, она очень любит засыпать так. Ёрзает беспокойно, затем ловит себя на этом и успокаивается. Вздыхает. И через пару минут опять начинает ёрзать. Леон издаёт смешок. – Говори уже, что хотела. – Как ты… – вскидывается она, глядит на его смешливые глаза и лёгкую улыбку, ложится обратно. Затихает на долгие мгновения. – Леон, я… – Глотает воздух, будто поперхнувшись, жмурится, он точно знает, что она сейчас очень хочет свернуть на попятную, не говорить вообще ничего, не привлекать к себе внимание и вообще зарыться в нору и впасть в спячку, – хочу от тебя ребёнка. Она затихает, вся сжимается, боится повернуться и взглянуть на него. Он тяжело вздыхает, разрывая объятия. Садится в кровати, подползая ближе к изголовью. Грейс невольно повторяет – садится на кровати, скрестив ноги. Уже смотрит так, будто её ударили наотмашь. Леон тянется к прикроватной тумбе, шарит в поисках стакана с водой, чертыхается, когда не находит его там. Корит себя за мысль встать, уйти прямо сейчас, из квартиры, из жизни, скрыться, сбежать в очередную длительную командировку, залить в себя бутылку-другую. – Ты заслуживаешь кого-то получше, чем предпенсионный старикашка. – Грейс закатывает глаза, да, Леон часто затрагивает тему разницы в возрасте, но у него есть все причины цепляться за эти данные. – Ты опять поднимаешь бессмысленную тему. – Она раздражённо всплескивает руками. – Я хочу тебя, рядом с собой, в себе, в моей жизни, рядом с моей дочерью. Мне всё равно на твой возраст, было и есть. – Но мне не всё равно, Грейс, я не смогу дать тебе того, что ты хочешь. – Старческой импотенцией ты не страдаешь, – иронично бросает она ему в лицо. – Зато бесплодием – да. В комнате повисает давящая тишина. Леон взгляд не отводит, смотрит с высоко поднятой головой. Грейс смотрит на него волком, исподлобья. Брови нахмурены и немного подёргиваются от скопившегося в её теле напряжения. Она волнуется, хотя наверняка уже давно всё поняла, проанализировала все маленькие и незначительные детали, которые всплывали в моменты их общения, просто не хотела верить. Она храбрится, маленькая воительница: – У меня есть Эмили. Запинается, неосознанным жестом потирая бровь. – У нас.