Where the forest falls silent

До второго пришествия Небесных Людей Пандора казалась вечным, раем. Мир Эйвы не знал содрогания земли от тяжелой поступи человеческих машин, а небо принадлежало лишь крылатым икранам и легким, семенам Священного Древа. Лес клана Оматикайя дышал первозданным покоем. Каждое утро начиналось с полифонии птичьих голосов, а вечера у Главного Костра всегда были наполнены смехом, песнями, глубокими голосами сказителей и манящим, сытным запахом жареного мяса тейлу. Для маленькой Тейры этот мир до сих пор ограничивался лишь тихой колыбелью родительского очага и знакомыми тропами под присмотром старших. Но сегодня всё было иначе. Её родители, Нейкан и Тшисей, были уважаемыми, опытными охотниками племени, чьи стрелы редко пролетали мимо цели, а сердца преданно бились в такт песням клана. И в этот особенный, пахнущий свежей хвоей и ночной прохладой вечер её впервые взяли на большой общий сбор у Древа Дома — Келутрала. Сердце девочки трепетало от смеси восторга и робкого страха. Огромный ствол Древа Дома уходил высоко в лиловые сумерки, теряясь среди светящихся крон. Внутри него, под защитой исполинских переплетенных ветвей, собирался весь клан. Пространство вокруг костра казалось Тейре бескрайним океаном из синих тел, мелькающих полос ритуальной краски и блеска желтых глаз. Девочка крепко, до побеления суставов, держалась за теплую, мозолистую руку матери, разглядывая огромные золотистые искры, улетающие от костра в темнеющее небо. Ей казалось, что эти искры превращаются в далекие звезды, за которыми наблюдают предки. Биолюминесцентные узоры на коже соплеменников мягко мерцали в такт их дыханию и песням, создавая ощущение, что весь клан — это единый, живой организм. Вокруг царило оживление. Охотники, вернувшиеся с дневного гона, бурно обсуждали добычу, воины переглядывались и перешучивались, а старейшины чинно восседали ближе к огню, готовясь слушать вождя. Тейра сильнее прижалась к бедру матери, завороженная этим величественным хаосом. Ей казалось, что если она отпустит спасительную ладонь, то растворится в этой огромной, шумной толпе. Заметив волнение дочери, отец присел на корточки, сравнявшись с ней ростом. Его большие янтарные глаза светились безграничной нежностью, а на губах играла ободряющая улыбка. Он мягко положил свою широкую ладонь ей на плечо, и это прикосновение мгновенно прогнало остатки детской тревоги. — Иди, поиграй с остальными, туко, — ласково подтолкнул её отец в сторону, где у подножия одного из корней-контрфорсов резвилась суетливая стайка детей. Тейра нерешительно переступила с ноги на ногу, чувствуя, как мягкий мох пружинит под её пальцами. Она посмотрела на маму, и та ободряюще кивнула, легонько коснувшись кончиком хвоста её плеча. Тейра нерешительно переступила с ноги на ногу, чувствуя, как мягкий, влажный мох пружинит под её босыми пальцами. Она бросила быстрый взгляд назад, на маму, и та ободряюще кивнула, легонько коснувшись кончиком хвоста её плеча, словно передавая свою уверенность. Сделав глубокий вдох, девочка наконец отпустила руку матери и сделала несколько шагов навстречу сверстникам. Она направилась к исполинским корням Великого Древа, которые вздымались над землей, словно застывшие волны деревянного океана, создавая глубокие, скрытые от посторонних глаз ниши и потайные уголки. Сердце её все еще колотилось в такт ритуальным барабанам, но детское любопытство шаг за шагом брало верх над робостью. Первой её заметила Кири. Она сидела чуть поодаль от шумной, суетливой толпы, подожав под себя длинные, изящные синие ноги, и бережно, почти благоговейно перебирала пальцами светящиеся нити биолюминесцентных грибов, свисавших с коры. Когда Тейра приблизилась, Кири медленно подняла голову, и её взгляд мгновенно приковал к себе внимание гостьи. У Кири были необычные, вечно удивленные, глубокие глаза, в которых, казалось, отражалась вся магия и первозданная тайна лесов Пандоры. От неё веяло удивительно мягким, притягательным характером. В её облике не было ни капли той диковатой, резкой энергии, что часто встречалась у юных охотников клана; вокруг неё словно разливался осязаемый покой самой Эйвы. Кири не стала засыпать Тейру вопросами, кто она и чьих кровей, а лишь приветливо, с мягкой полуулыбкой склонила голову набок и чуть подвинулась, освобождая место на теплом мшистом ковре. Тейра, повинуясь какому-то необъяснимому внутреннему импульсу, опустилась рядом с ней. Между ними мгновенно, без единого наводящего слова, возникла та самая редкая, тонкая девичья ментальная связь, когда чужой человек в одну секунду становится понятным, близким и родным, словно вы делили одну колыбель с самого рождения. Они начали вместе рассматривать светящийся мох, который под их пальцами послушно вспыхивал нежно-зелеными, бирюзовыми и лазурными волнами, реагируя на каждое прикосновение. Кири наклонилась ближе к уху Тейры и шёпотом, словно доверяя ей величайшую тайну этой планеты, рассказывала, что слышит, как этот мох дышит. Она говорила о том, как земля под ними вибрирует от биения огромного сердца Всематери, как соки дерева пульсируют внутри коры, и Тейра, затаив дыхание, действительно начала различать в мерном, низком гуле Келутрала едва уловимый, баюкающий и древний ритм. Ей казалось, что она попала в совершенно иную, сакральную реальность, скрытую от глаз остальных соплеменников. Но созерцательная, хрупкая идиллия длилась недолго. Тихий, доверительный шепот девочек был бесцеремонно и шумно прерван оглушительным треском ветвей где-то высоко над их головами. Не успели они поднять глаза к темнеющему своду, как с громким криком, в котором смешались напускное бесстрашие и внезапный испуг, сверху приземлился Ло’ак. Он явно пытался совершить какой-то грандиозный, головокружительный прыжок с верхней ветви контрфорса, чтобы поразить девчонок, но не рассчитал траекторию и умудрился упасть спиной прямо в густые заросли гигантского неонового папоротника. Удар смягчил толстый слой сочных листьев, но зрелище вышло монументальным: во все стороны облаком полетели светящиеся, искрящиеся споры, а из кустов комично торчали лишь длинные синие ноги и судорожно дергающийся от досады хвост. Тейра испуганно замерла от неожиданности, но, увидев, как Ло’ак с забавным кряхтением и сопением выбирается из зарослей, путаясь в лианах и вытряхивая из растрепанных косичек обрывки светящихся листьев, не выдержала. Она громко, заливисто прыснула со смеху. Её звонкий, чистый смех эхом разнесся под сводами корней. Ло’ак сначала сильно надулся. Его уши обиженно прижались к голове, а желтые глаза сердито блеснули в полумраке. Он раздраженно буркнул какое-то ругательство себе под нос, усердно отряхивая испачканные колени, но уже через минуту, заразившись её искренним весельем, вовсю хвастался перед новой знакомой своими — пока ещё неуклюжими, но полными отваги — трюками. Он принялся наперебой показывать, как умеет крутить сальто, цепляться хвостом за низкие ветки и балансировать на скользких лианах, то и дело теряя равновесие, но неизменно поднимаясь с широкой, обезоруживающей улыбкой. С ним было удивительно, невероятно легко — он был таким же непоседливым, колючим, упрямым и любопытным, как и сама Тейра. В его угловатых движениях сквозила чистая, неуемная детская радость, свободная от условностей взрослых. Тейра чувствовала, что за эти несколько минут обрела настоящего соратника по будущим шалостям и побегам в джунгли. Они смеялись так громко, что их голоса заглушали даже треск костра. Но идиллия длилась недолго. В самый разгар очередной демонстрации «смертельного прыжка» Ло’ака, когда тот балансировал на узком корне, свет вокруг них словно стал немного холоднее, а беззаботная атмосфера мгновенно испарилась. Из глубокой, пляшущей тени Главного Костра, плавно, бесшумно и пугающе уверенно, вышел Нетейам. Даже сейчас, будучи еще совсем мальчишкой, он нес себя миру как будущий вождь, истинный и неоспоримый преемник великого Торук Макто. Каждое его движение было выверено до идеала. Его плечи были расправлены, взгляд желтых глаз — серьезным, глубоким и пронзительным, а длинный хвост был спокойно опущен, совершая лишь редкие, едва заметные движения, выдававшие его абсолютный, недетский самоконтроль. Он был старшим сыном, гордостью семьи и явным любимчиком отца, и эта гордость, накрепко сопряженная с тяжелым грузом ответственности за весь клан, сквозила в каждом его шаге. Он выглядел так, будто родился с тяжелым луком в руках, уже сейчас знал все законы и священные песни Оматикайя наизусть и никогда, ни при каких обстоятельствах не нарушал правил. — Ло’ак, отец сказал прекратить дурачиться и немедленно вернуться к костру, — строго произнес Нетейам. Его голос, хотя в нем еще и слышались детские нотки, прозвучал на удивление твердо, властно и холодно. При этом он даже не повернул головы в сторону Тейры, словно её присутствие здесь было чем-то совершенно неважным, невидимым и призрачным. — Ну па-а-ам, мы просто играем! И у нас тут гостья, познакомься, — недовольно и обиженно буркнул Ло’ак, мгновенно сдувшись под суровым взглядом брата и упрямо выпятив нижнюю челюсть. Ему явно не хотелось подчиняться старшему, особенно сейчас, когда он только-только завоевал внимание новой подруги. Нетейам наконец нехотя перевел свой тяжелый взгляд на Тейру. Девочка внутренне подобралась, распрямила спину и замерла, ожидая увидеть ту самую приветливую, теплую и открытую улыбку, которой обычно славился его легендарный отец Джейк Салли, когда общался с кланом. Ей до боли в груди хотелось верить, что старший сын вождя примет её с тем же искренним теплом и дружелюбием, что Кири и Ло’ак. Но вместо этого Нетейам лишь окинул её быстрым, изучающим, оценивающим и, как ей показалось в ту же секунду, бесконечно высокомерным взглядом с ног до головы. В его янтарных глазах не было открытой враждебности, но в них отчетливо читалось жесткое, холодное разделение: есть его великая семья, есть обязанности перед Оматикайя, а есть все остальные — обычные, ничем не примечательные дети, глупо тратящие драгоценное время на пустые, бесполезные игры в грязи. — Привет, — коротко, сухо и почти небрежно бросил он, едва заметно кивнув головой в знак чисто формального приветствия, какое отдают чужакам на границе лагеря. И тут же, потеряв к Тейре всякий интерес, резко обернулся обратно к брату и сестре, отсекая девочку от их круга: — Ло’ак, пошли. Кири, тебя это тоже касается. Живо. Тейра мгновенно насупилась, чувствуя, как к горлу подступает горячая, удушливая волна обиды, а щеки начинает покалывать от прилива крови. Ей до глубины души показалось, что Нетейам намеренно посчитал её какой-то «лишней», пустой помехой, не заслуживающей даже капли его драгоценного, почти королевского внимания. Обида больно уколола её детское самолюбие, и внутри, вопреки робкому характеру, вскипела упрямая, дикая гордость дочери лесных охотников. Она не собиралась терпеть такое отношение, будь он хоть трижды сыном Торук Макто. Когда Ло’ак и Кири, тихо и покорно вздохнув, послушно поплелись за старшим братом в сторону яркого, танцующего пламени костра, Нетейам на секунду притормозил. Он обернулся через плечо, словно строгий пастух, проверяющий, все ли его подопечные идут следом и не отстали ли они. Тейра, намеренно поймав этот его контролирующий, холодный взгляд, демонстративно, с вызовом отвернулась в противоположную сторону. Она резко, с силой скрестила руки на груди и высоко задрала подбородок, уставившись на светящиеся ветви. Ей хотелось всеми силами показать этому «идеальному», невыносимому сыну вождя, что его напускной авторитет и строгий тон на неё ни капли не действуют, и она не собирается бегать за ним по первому зову. Она еще долго сидела одна у холодных корней Великого Древа, сердито, с силой ковыряя ногтем светящийся мох и глядя вслед уходящей троице детей Салли. Яркие искры костра продолжали улетать в небо, но для Тейры этот тихий вечер уже был безвозвратно испорчен. В её детском сердце навстречу идеальному Нетейаму зародилось первое, осознанное и очень упрямое чувство искренней неприязни.