Одержимость в линиях

У Макса Ферстаппена был редкий, пугающий талант, который сам он уже давно считал своего рода ментальным проклятием — он видел этот мир исключительно через призму линий, анатомических форм и изысканных изгибов. С детсва он любил рисовать. Он рисовал людей, и каждый раз выдумывал новые и новы наряды. Его сестре они очень нравились поэтому эти рисунки шли прямиком в руки родителей, которые уже после отдавали их швее, которая шила те самы наряды которые Макс изображал на бумаге. Следуя своему сердцу он выбрал профессию дизайнера. И вот он, в дорогой и качественной, но в то же время простой и повседневной одежде, стоял в одном из лучших ателье Амстердама. Но было одно некое но. Кроме как таланта к рисованию, у Ферстаппена так же развилось неадекватное чувство зацикленности на одном или инном человеке. Так, когда ему нравилась девушка еще в средней школе он неоднакратно ее рисовал, но та лишь крутила пальцем у виска и каждый раз отшивала молодой талант который был поуши в нее влюблен. Днем Макс был образцовым, востребованным ведущим дизайнером ателье, создавал дорогие костюмы для консервативных богачей и концепты для модных показов. Но по ночам, когда студия пустела, а город затапливал холодный свет фонарей, Макс закрывал тяжелую дубовую дверь своего кабинета, садился в кресло и открывал свой личный скетчбук. Тот самый, который он никогда, ни под каким предлогом не оставлял на виду. Он имел черную обложку на которой был маленький стикер с именем. На каждой странице этого блокнота, от самого первого листа до последнего, был один и тот же человек. Джордж Расселл. Джордж не был просто красивым парнем из соцсетей или случайным прохожим. Он был невероятно популярной, запредельно дорогой моделью. Его идеальное, до безумия пропорциональное тело, бесконечно длинные ноги, острые аристократичные скулы и этот фирменный, порочный, ленивый взгляд через объектив камеры заставляли миллионы людей по всему миру сходить с ума и оформлять платные подписки на его личные социальные сети. Но Макс не был обычным фанатом из интернета. Он был одержим как и ранее той самой девочкой со школы. Он рисовал Джорджа каждый божий день, превращая это в маниакальный культ, где каждый его рисунок был определенным не высказаным желанием и каждый скетч символизировал тот или инной показ. На одной из первых страниц был Джордж в нескольких костюмах от модного дома Диор, на следуйщей показ в Риме. На самой первой странице были заметки о тех размерах которые макс где то уловил из сети, и записал их там, что бы лучше ориентироваться в пропорциях. Тонкие карандашные наброски рельефной спины с акцентом на каждую мышцу. Детально прорисованные, острые ключицы и впадина между ними, куда так и хотелось прижаться губами. Грязные, интимные ракурсы абсолютно без одежды, которые Макс воссоздавал по памяти после ночных просмотров тех самых показов и, конечно же свой фантазии. Маленькие, почти издевательски милые чиби-версии Джорджа на полях страниц, разбавляющие этот концентрированный филиал похоти и страсти к такому идеальному обьекту. И всё это серое карандашное безумие было исчеркано размашистым, неаккуратным почерком Макса. Собственнические, агрессивные подписи въедались в бумагу как кровь: «Будешь моим», «Самый любимый», «Мой», «Только для моих глаз», «Я заставлю тебя смотреть только на меня». Ферстаппен знал каждый миллиметр чужого тела по пикселям на экране. Он изучил его анатомию наизусть, даже не смея мечтать о том, чтобы прикоснуться к нему в реальной жизни. И так происходило каждый божий день. Иногда он и сам придумывал наряды для Джорджа, это ему помогало справиться с той маниакальной зацикленностью на личности Расселла. А потом вселенная решила сыграть с ним в очень злую игру. В один из душных офисных будней дверь его кабинета открылась без стука. Внутрь вошел он. Живой. Пахнущий сумасшедшим, дорогим древесным парфюмом, в элегантном пальто и темных очках, скрывающих те самые глаза. Джордж Расселл лениво подошел к его рабочему столу и уселся за стул напротив. Он небрежным жестом положил на полированное дерево толстую, перевязанную резинкой пачку крупных купюр и, чуть опустив очки на переносицу, протянул своим бархатным голосом: — Мне сказали, что ты здесь лучший по нестандартным заказам. Сшей мне что-то особенное. Что-то изысканное, в чем не стыдно появиться в кадре перед очень дорогой аудиторией. Учти, я сказал очень дорогой. Макс тогда едва не лишился чувств. Сердце сделало глухой кульбит и упало куда-то в район желудка, но профессиональный напор и голландское упрямство взяли верх. Он не подал вида. Он просто взял угольный карандаш и начал набрасывать эскизы прямо при нем, на листе бумаги. И это были такие смелые, геометрически выверенные, захватывающие дух наряды, подчеркивающие каждый плюс фигуры Расселла, что у модели буквально округлились глаза от восторга. Так они познакомились. —Что нибудь особенное?— протянул Ферстаппен, скрывая свое ярое фанатское желание попросить автограф или сфотогравироваться рядом с ним. Он упулился прямо в лист, не поднимая глаз на того кто буквально сидел перед ним. В какой-то момент у Макса даже был импульс подойти и облизать Джорджа всего и целиком. Расселл, который привык к тому, что дизайнеры вокруг него либо лебезят, либо смотрят как на кусок дорогого мрамора, от такого ледяного профессионализма на секунду даже растерялся. Этот голландец с карандашом в пальцах вел себя так, будто перед ним сидел не топ-модель с мировым именем, а просто удачный манекен. Но линии на ватмане говорили об обратном — это было слишком талантливо, чтобы быть равнодушием. Джордж плавно поднялся с места, заставив дорогую ткань своих брюк мягко зашуршать, и бесшумно подошел со спины. Он слегка наклонился над плечом Макса, обдав его едва уловимым ароматом дорогого парфюма с нотами сандала и бергамота. Его рука на мгновение замерла, оставив на бумаге жирную черную точку. — Знаешь, — бархатистый, чисто британский выговор Расселла прозвучал у самого уха Макса, отчего у того по спине пробежали мурашки, которых он не чувствовал уже давно, — обычно у меня просят прикрыть плечи. Говорят, они слишком массивные для высокой моды. Но то, что ты сделал здесь... — Джордж ткнул ухоженным пальцем в геометрию выреза на эскизе, — это гениально. Мне нравиться. Оставляй так. Макс сжал карандаш крепче, чувствуя, как внутри всё горит от этой близости, но внешне остался непоколебим как скала. Он наконец поднял глаза, встречаясь с пронзительным взглядом Расселла. — Я не шью для вешалок, Расселл, — буркнул Ферстаппен, возвращая на лицо свою фирменную непроницаемую мину. — Я шью для тела. Твои плечи — это каркас. Если их прятать, то зачем вообще огород городить? Так что, мы делаем этот концепт, или ты хочешь что-то в другом стиле? Джордж тихо рассмеялся, и этот смех заставил сердце Макса сделать еще один глухой кульбит. Модель отстранилась, возвращая Ферстаппену безопасную дистанцию, но взгляд его стал захватывающе азартным. — О, нет, Макс. Никакой классики. Мне нравится твое упрямство. Снимай с меня мерки. Посмотрим, насколько твоя геометрия хороша в реальности. Макс молча отложил карандаш, вытер испачканные пальцы о ткань джинсов и потянулся за сантиметровой лентой. Он медленно, почти гипнотически потянулся к крючку на стене, где висела старая, потертая сантиметровая лента. Черный гибкий пластик со змейкой серебряных делений казался сейчас тяжелым, как кусок свинца. В кабинете повисла такая звенящая, плотная тишина, что было слышно, как за окном крупные капли лондонского дождя с размаху бьются о стекло. Ферстаппен обернулся, сжимая ленту в кулаке так крепко, что металлический наконечник больно впился в ладонь. Но эта физическая боль была спасением — она хоть как-то заземляла, не позволяя выдать ту дикую, подкожную дрожь, которая колотила его изнутри, пожирая все внутренности. Джордж стоял посреди комнаты, на маленьком подиуме, лениво раскинув руки в стороны, словно уже находился на реальном подиуме или перед объективом камеры. Он скинул свое тяжелое шерстяное пальто на тот же самый стул, оставшись в одной тонкой, полупрозрачной белой рубашке, которая и без всяких замеров облегала его тело слишком правильно. На его губах все еще блуждала эта невыносимая, сытая ухмылка человека, который прекрасно знает силу своей привлекательности и привык, что перед ним открываются любые двери. — Ну же, Макс, я весь твой, — нежным голосом протянул Расселл, чуть наклонив голову набок. — Время не ждет. Макс сделал шаг вперед, мысленно приказывая себе отключить любые эмоции. Сейчас он должен был быть просто функцией, просто машиной для создания одежды. Но стоило ему подойти к Джорджу вплотную, как в легкие ударил этот удушающий, порочный шлейф его дорогого парфюма, который хоть и был не тяжелым и давящим, но приносил ту мягкую ноту которая окутывала дизайнера с головой. Парфюм смешанный с запахом сырой ткани и тепла человеческой кожи. Воздуха в комнате мгновенно стало мало. — Встань ровнее, — сухо бросил Ферстаппен, стараясь, чтобы его голос звучат как можно более профессионально и грубо. Отрезать любые намеки на слабость — его лучшая защита. Он поднял руки, разворачивая ленту. Максу нужно было измерить ширину плеч, о которых он только что так неосторожно высказался. Он сделал шаг за спину Расселла, и перед глазами оказался идеальный затылок, ровная линия шеи и бледная кожа. Ферстаппена обдало жаром. Он прижал начало ленты к правому плечевому суставу Джорджа, и его пальцы — холодные, как будто он только что вынял их с морозилки — впервые за несколько месяцев их знакомства коснулись живой плоти. Джордж едва заметно вздрогнул от этого контраста температур, но не отстранился. Напротив, он словно намеренно расправил лопатки, заставляя Макса вести ладонью вдоль линии спины до левого плеча. Кожа под тонким хлопком футболки была горячей, живой, транслирующей ровный, сильный пульс. Макс зафиксировал цифру вслух, хотя его мозг вообще отказался воспринимать математику: — Сорок восемь... — Точно? — не оборачиваясь, тихо спросил Джордж, и Макс почувствовал, как от его слов завибрировали мышцы на спине. — Мне казалось, чуть больше. — Я не ошибаюсь в размерах — процедил Макс. Его гордость не позволяла быть мягким, тем более перед тем человеком который уже находился в его голове каждый день семь дней в неделю. Он быстро чиркнул запись возле эскиза и прохрустел своей усталой спиной обходя его и вставая спереди. Теперь им приходилось смотреть друг другу прямо в глаза. Расстояние между лицами сократилось до какого-то неприличного минимума. Ферстаппен поднял ленту, перекидывая её через шею Джорджа, чтобы измерить обхват груди. Для этого ему пришлось буквально обнять модель, смыкая ладони у него за спиной. Их тела почти столкнулись. Макс чувствовал, как грудная клетка Расселла вздымается при каждом вдохе, и этот ритм сбивал его собственный. На секунду Ферстаппен замер, уткнувшись взглядом в ложбинку между ключицами Джорджа, прямо туда, где на белой ткани отпечаталась тень от его собственного подбородка. Пальцы Макса, держащие замок ленты на чужой лопатке, судорожно сжались, сминая ткань дорогой, шелковой рубашки. Джордж опустил взгляд вниз, разглядывая макушку Макса, его нахмуренные брови и упрямо сжатые, бледные губы. Атмосфера в кабинете менялась с космической скоростью — из рабочей она превращалась в интимный капкан, из которого ни один из них уже не хотел выбираться. Руки Макса опустились ниже замеряя обхват талии. Он присел на одно колено перед стоящим Расселлом, чтобы зафиксировать ленту на уровне пояса. И это положение оказалось самым опасным из всех возможных. Лицо Макса теперь находилось ровно напротив подтянутого живота Джорджа, чуть выше пряжки его брюк. Ферстаппен обхватил его талию лентой, чувствуя пальцами, какой плотный и сухой у модели пресс. Расселл сверху вниз наблюдал за каждым движением дизайнера, и его дыхание заметно участилось — теперь оно было рваным, тяжелым. Джордж вдруг протянул руку и мягко, но настойчиво запустил пальцы в короткие волосы Макса на затылке, заставляя того замереть и поднять голову. — Знаешь, Макс... — прошептал Джордж, и в его глазах, потемневших от внезапно накатившего возбуждения, больше не было ленивого флирта — там разгорался чистый, голодный пожар. Его рука нежно коснулась подбородка дизайнера— Твое видиние действительно идеально. Но мне кажется, ты слишком сильно сдерживаешься. Зачем притворяться, что тебя волнуют только швы, когда ты буквально задыхаешься рядом со мной? Макс сглотнул, чувствуя, как внутри с треском лопается последний стоп-кран, который сдерживал его все эти месяцы бессонных ночей над скетчбуками. Он резко поднялся с колен, отбрасывая чертову ленту в сторону — она с тихим шорохом упала на паркет. — Рот закрой, Расселл, — он тихо сказал смотря прямо в глаза модели которую он хотел с каждым днем все больше и больше, но пока он не мог. Пока никак нельзя было выдавать себя. — Я просто приболел. Жаль, что никто из администрации тебя об этом не предупредил. Макс стоял неподвижно, удерживая взгляд Расселла с той упрямой, жесткой прямотой, которая всегда пугала его конкурентов в индустрии. Сердце колотилось в ребра, как бешеное, но лицо оставалось ледяной маской. Оправдание про болезнь прозвучало хрипло, почти неубедительно, но это был единственный щит, который Макс успел выставить между своей одержимостью и этой удушающей, пахнущей сандалом реальностью которая была у него буквально в руках. Джордж не убрал ладонь сразу. Его пальцы еще секунду медленно скользили по челюсти Ферстаппена, словно модель прощупывала границы чужой стойкости, прежде чем плавно опустить руку. Ухмылка на его губах стала шире, приобретая едва заметный, издевательский оттенок. Расселл явно не поверил ни единому слову про «приболел», но правила этой игры его, похоже, устраивали. — Приболел, значит? — Джордж лениво отступил на шаг назад, возвращаясь в центр небольшого подиума, и поправил воротник своей шелковой рубашки. — Какая досада. Надеюсь, твой исключительный фокус от этого не пострадает. Потому что проект, ради которого я принес тебе эту пачку денег, не терпит дилетантства. Ферстаппен молча наклонился, подобрал с паркета брошенную сантиметровую ленту и аккуратно повесил её на шею. Ему нужно было занять руки, чтобы Джордж не заметил, как мелко дрожат его пальцы. Пройдя к своему рабочему столу, он резко отодвинул тяжелый стул и сел, подтягивая к себе новый, чистый лист бумаги. Карандаш снова оказался в руке — его привычная, острая тяжесть немного вернула Максу контроль над собственным телом. — Ближе к делу, — сухо произнес Макс, утыкаясь взглядом в белизну листа, чтобы больше не смотреть на идеальные пропорции стоящего перед ним мужчины. — Мое рабочее время стоит дорого. Что за проект? Для какого показа швея должна переносить мое творение на ткань? Джордж плавно сошел с подиума, его шаги по дорогому паркету были практически бесшумными. Он подошел к столу, но не сел, а лениво опёрся бедром о край столешницы, прямо рядом с рукой Макса. Расстояние снова сократилось, и Ферстаппен физически почувствовал, как тепло чужого тела нарушает прохладу его кабинета. — Это не для подиума, Макс. И не для моих стандартных платформ, — Джордж выдержал театральную паузу, заставляя дизайнера на секунду замереть с поднятым карандашом. — Через три недели в пригороде, в закрытом старинном особняке, состоится закрытое, частное мероприятие. Очень элитное. Очень специфическое. Туда не пускают прессу, там не будет камер, а список гостей утверждается лично хозяином вечера. Тема — «Скрытая роскошь и порочная классика». Макс едва заметно повел бровью. Тема была как раз в его стиле, но то, что Джордж заказывал наряд для частного мероприятия такого уровня, меняло всё. Это означало, что одежда должна быть не просто красивой для кадра — она должна была работать на теле вживую, двигаться вместе с ним, выдерживать прикосновения чужих рук и при этом оставаться произведением искусства. — И кто хозяин этого вечера? — спросил Макс, делая первый резкий штрих на бумаге, набрасывая силуэт удлиненного пиджака. Ему нравилась тема класики, она была не слишком тяжелой что б в моменте придумать эскиз, но и не легкой что б сразу подстроиться. — Один очень влиятельный коллекционер из Франции, — уклончиво ответил Джордж, внимательно следя за тем, как под рукой Ферстаппена оживают линии. — Ему принадлежит половина акций нескольких модных домов. И он хочет видеть меня там в чем-то, что заставит всю эту консервативную публику задохнуться от зависти. Наряд должен кричать о том, что я принадлежу к высшему обществу, но при этом оставлять намек... на то, что под этой изысканной тканью скрывается то, за что люди платят тысячи фунтов. То есть мою красоту, а не просто ткань которую на меня навешивают. Макс почувствовал, как внутри него с новой силой закипает та самая школьная, неадекватная зацикленность. Мозг, который годами питался пикселями с экрана и ночными скетчами в черном блокноте, моментально выдал сотню грязных, но невероятно стильных ассоциаций. Джордж на частном вечере. Без камер. Окруженный богатыми ублюдками, которые будут смотреть на него так же, как Макс смотрит на свои рисунки. От этой мысли в груди Ферстаппена поднялась глухая, собственническая злость и ревность. Он не хотел, чтобы кто-то еще видел Расселла в одежде, которую спроектировал его личный культ. Но как дизайнер он понимал: это его шанс заявить на Джорджа свои права через ткань. — Строгая классика, говоришь? — Макс наконец поднял голову, и его взгляд стал острым, как лезвие бритвы. Профессиональный азарт смешался с маниакальным желанием сделать Джорджа безупречным. — Ладно. Мы сделаем классический двубортный пиджак и жилет из тяжелой, матовой угольно-черной шерсти. Никакой синтетики. Твои сорок восемь сантиметров в плечах станут основой. Жилет сядет плотно, как корсет, подчеркивая талию, а брюки будут с высокой посадкой, чтобы визуально сделать твои ноги еще длиннее. Джордж слушал, и на его губах снова появилась сытая, довольная улыбка. Он явно оценивал, как это будет смотреться на нем. — Звучит очень строго, Ферстаппен, — тихо произнес Расселл, наклоняясь чуть ближе к столу. — Даже слишком для меня. Неужели никакого элемента дерзости? — Дерзость будет в посадке, Расселл, — отрезал Макс, жестко чиркнув карандашом по бумаге, прорисовывая линию лацканов. — Ткань будет облегать тебя так, что между ней и твоей кожей не останется воздуха. Костюм будет выглядеть как броня, но все поймут, насколько идеальное тело скрывается под этим слоем шерсти. В кабинете снова повисла тишина, но на этот раз она была наэлектризована так, что казалось, протяни руку — и ударит током. Искра между ними, зажженная во время замеров, сейчас тлела глубоко под кожей. Джордж смотрел на эскиз, и его ухоженные пальцы слегка сжались на краю стола. Дизайн Макса был идеальным попаданием в его статус. — Ты блять гений, Ферстаппен, — медленно, пробуя слова на вкус, повторил Расселл. Он перевел взгляд с листа бумаги на лицо Макса, и в этом взгляде уже не было ни капли профессиональной дистанции. Только чистый, голодный азарт. — Или абсолютно сумасшедший. — Одно другому не мешает, Расселл, — сухо ответил Макс, закрывая лист ладонью, словно пряча свое творение от его слишком внимательных глаз. — Швея сделает основу за две недели. Потом будет первая примерка здесь, в этой студии. И не дай бог тебе измениться в размерах хотя бы на миллиметр. Я не переделываю готовые концепты. Запомни это Джордж тихо, бархатисто рассмеялся, поднимаясь со стола и накидывая свое тяжелое пальто на плечи. Он подошел к двери, но перед тем как выйти в дождливую ночь, обернулся, опустив ладонь на ручку двери. — Я буду идеален к твоей примерке, Макс. Постарайся к этому времени выздороветь. Мне нужен твой холодный разум... если ты, конечно, сможешь его сохранить рядом со мной. Дверь закрылась с тихим щелчком. Макс остался один. Он медленно перевел дыхание, чувствуя, как комната все еще пропитана запахом сандала. Ферстаппен протянул руку к ящику стола, достал тот самый черный скетчбук и открыл его на странице с размерами, сверяя свежие записи со своими старыми ночными набросками. Он быстро переписал все со своих черновиков себе в блокнот ставя маленькое сердечко рядом с обновленными размерами. Он в них был теперь точно уверен, и возможно когда-то один из его скетчей да и приляжет к телу модели. Искра была высечена, но пламя пока спало. До первой примерки оставалось четырнадцать дней, и Макс знал, что эти две недели станут для него персональным адом. Он заготовил все что нужно для швеи, и передал ей это лично в руки, удостоверяясь что та понимала важность заказа. Со всеми мыслями он ушел к себе домой. Единственное что отвлекало его от раздумий о безупречном клиенте, были его котики которые ждали прихода дизайнера дома. Следующие четырнадцать дней превратились для Макса в затяжной, изнурительный марафон на выживание. Каждый божий день он ловил себя на том, что его мысли упрямо, с какой-то извращенной цикличностью возвращаются к той самой шелковой рубашке, к которой он лично прикасался, и к тяжелому но игривому взгляду Джорджа Расселла. Днем Ферстаппен срывал голос на подчиненных в ателье, контролируя каждый шов на других заказах, а вечером по нескольку раз заглядывал в пошивочный цех. Швея, бледная от его тоталитарного контроля, уже вздрагивала каждый раз, когда тяжелые шаги дизайнера раздавались у нее за спиной. Макс лично проверял плотность шерсти, заставляя бедную женщину распарывать и заново переделывать строчку на жилете, если она казалась ему хоть на миллиметр шире, чем его идеальные, выверенные расчеты. — Костюм должен сидеть как вторая кожа, — в сотый раз повторял Макс, нависая над швейной машинкой, и в его глазах горел тот самый нездоровый, зацикленный огонек. — Расселл не носит мешковатые вещи. Ткань должна дышать вместе с его телом. Ты понимаешь меня? Единственным спасением от окончательного безумия были его коты, ждавшие дома. Стоило Максу переступить порог своей квартиры, как пушистые комочки заполняли всё его пространство, требуя внимания и лениво мурлыча на его коленях. Только в эти моменты, перебирая пальцами мягкую шерсть, Ферстаппен мог закрыть глаза и не видеть перед собой изгиб чужих плеч и ту улыбку которую кажеться сам дьявол послал тому ангелу, который сейчас где- то у себя дома ждал примерки. Но стоило ему лечь в постель, как рука сама тянулась к тумбочке, извлекая черный скетчбук со стикером который был всегда с ним. Макс подолгу рассматривал страницу с обновленными размерами и тем самым маленьким, аккуратным сердечком на полях. Он вел подушечкой пальца по линиям, мысленно отсчитывая дни до встречи. И вот, этот день настал. Четырнадцать дней ожидания сгорели дотла. На Амстердам снова опустились сумерки, ателье закрылось, и Макс остался в своем кабинете один на один с готовым манекеном, на котором висел безупречный, отпаренный костюм-тройка. Тяжелая шерсть отливала глубоким матовым блеском, а жилет выглядел настолько точным и жестким, словно это был самый дорогой в мире корсет. Ровно в полдесятого вечера в тишине коридора раздался знакомый, уверенный стук каблуков. Дверь кабинета открылась, и Джордж вошел внутрь. На этот раз на нем не было очков. Его пронзительные светлые глаза сразу же отыскали Макса, сидевшего за столом, а на губах Расселла заиграла та самая ленивая, предвкушающая улыбка. — Ну привет, Макс, — бархатисто протянул Джордж, закрывая за собой дверь и скидывая легкую куртку прямо на пуфик в углу. — Как твое здоровье? Надеюсь, ты полностью готов. Ферстаппен медленно поднялся с кресла. Его маска ледяного профессионализма вернулась на место за долю секунды, хотя сердце уже готово было пробить грудную клетку. Он молча указал рукой на манекен, а затем перевел взгляд на Расселла, оценивая его фигуру. Модель сдержал обещание — он был в безупречной форме, его осанка была идеальной, а линии тела казались еще более четкими. — Жилет готов к первой примерке, — сухо сказал Макс, беря в руки пиджак и жилет. — Снимай рубашку. Посмотрим, насколько швея справилась с моим каркасом. Джордж тихо, интригующе рассмеялся, и этот звук заставил волоски на шее Макса встать дыбом. Расселл без лишних слов потянулся к пуговицам своей рубашки. Он расстегивал их медленно, намеренно не сводя глаз с лица Ферстаппена, словно бросая ему вызов. Ткань соскользнула с его широких плеч, обнажая подтянутую, рельефную грудь, острые ключицы и безупречный пресс. Макс сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как его неадекватная зацикленность взрывается в голове миллионом искр. Тот самый парень из его ночных скетчей стоял перед ним полураздетый, в полумраке кабинета, пахнущий сандалом и бергамотом. — Поможешь мне надеть жилет? Вдруг еще порву.— с придыханием спросил Джордж, делая шаг к Максу и приподнимая руки. — Мне кажется, он слишком узкий. Ты уверен, что не ошибся в моих размерах? — Я никогда не ошибаюсь, — процедил Макс, подходя к нему вплотную. Он развернул плотный шерстяной жилет и зашел Джорджу за спину, чтобы накинуть его на чужие плечи. Его пальцы снова, спустя две недели ада, коснулись горячей кожи Расселла. Контраст между холодными руками Макса и обжигающим телом модели заставил Джорджа шумно выдохнуть. Он был холоден и от этого у Джорджа лишь разыгрывалось желание еще больше сломать эту непоколебимую волю нидерландца. Ферстаппен обошел его, вставая спереди, и начал медленно, одну за другой, застегивать маленькие пуговицы жилета, продвигаясь снизу вверх, к самой груди. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Жилет действительно садился невероятно плотно, утягивая талию Джорджа и заставляя его мышцы на груди рельефно выделяться над краем выреза. Джордж дышал тяжело, его грудная клетка вздымалась, практически касаясь пальцев Макса, которые с каждым разом застегивали пуговицы всё медленнее. Расселл вдруг перехватил запястья Макса, останавливая его руки прямо у своей груди. Его ладони были горячими, сухими и в тоже время желающими. — Ты дышишь так, будто тебе снова не хватает воздуха, Макс, — прошептал Джордж, наклоняясь к его лицу так близко, что их губы едва не соприкоснулись. В его потемневших глазах разгорался тот самый голодный, первобытный пожар. Ладони нежно поглаживали запятья дизанера. — Костюм идеален. Твоя швея проделала хорошую работу над ним. Но ты... ты точно выздоровел? Или ты и не болел вовсе и решил мне просто врать? Макс замер, чувствуя, как внутри с оглушительным треском рушатся все его барьеры. Две недели маниакального ожидания, сотни рисунков в черном блокноте и это невыносимое присутствие Расселла прямо сейчас переполнили чашу его терпения. И опять он не смог ничего сделать. Нельзя было так просто накинуться на него и прижаться так близко что б его вечно холодная кожа почувствовала то тепло которого он искрене хотел. — Блядство... — хрипло, произнес Макс. Он прокашлялся и лишь перевел взгляд прямо на его грудь, наблюдая за движением той самой грудной клетки. Макс замер, чувствуя, как внутри с оглушительным треском рушатся все его барьеры, но вместо того, чтобы поддаться животному импульсу и сорвать с Расселла этот жилет над которым швея рыдала, он заставил себя сделать глубокий, ледяной вдох. Его зацикленность, которая две недели жрала его по ночам, сейчас требовала идеального финала. А идеальный финал для Ферстаппена — это подчинить себе эту модель не силой, а своим превосходством. Через эту самую ткань. Через безупречную посадку. Он не вырвал руки грубо. Напротив, Макс медленно, с легким давлением, развернул свои запястья в хватке Джорджа, заставляя того самого ослабить пальцы. Ферстаппен сделал полшага назад, увеличивая дистанцию до такой степени, что пуговицы застегнутого жилета сливались с тканью воедино. — Рот закрой, мешаешь мне. — хрипло, но пугающе тихо произнес Макс, глядя прямо в потемневшие, расширенные зрачки британца. — Если бы я думал не о швах, ты бы сейчас здесь не стоял. Ферстаппен плавно опустил руки на талию Джорджа, туда, где плотная матовая шерсть жилета обтягивала его сухой, напряженный пресс. Пальцы Макса, все еще хранящие легкий холод, уверенно потянули за металлические пряжки хлястика на спине жилета, затягивая его еще туже, на самый максимум. Расселл инстинктивно втянул живот, его дыхание перехватило, а на шее отчетливо запульсировала жилка. — Я сделал этот жилет так, чтобы он держал твою осанку, даже если ты решишь упасть на колени перед своими богатыми клиентами, — жестко, без тени улыбки добавил Макс, отступая на полный шаг назад и наконец разрывая этот удушающий физический контакт. — Повернись к зеркалу. Стой ровно. Джордж несколько секунд молча смотрел на него, и в его глазах ленивый азарт на секунду сменился чистым, неподдельным удивлением. Этот голландец только что буквально провёл его по краю лезвия, заставил поверить, что сейчас случится срыв, и... технично выставил обратно за линию профессионализма. Расселл хмыкнул, качнул головой и плавно развернулся к огромному трюмо в полный рост. В отражении они выглядели как идеальный контраст. Макс — в своей простой, качественной, но неприметной одежде, с бледным лицом и темными кругами под глазами от бессонных ночей. И Джордж — одетый в качественые одежды, в брюках и затянутом до предела черном жилете, который делал его фигуру до безумия статной, опасной и дорогой. Костюм действительно сидел как влитая броня. Ни единой лишней складки. Полное торжество геометрии Ферстаппена. — Ну и как? — тихо спросил Джордж, разглядывая себя в зеркале, но его взгляд через отражение был направлен исключительно на Макса, который стоял чуть позади, скрестив руки на груди. — Достаточно строго для частного особняка? — Достаточно для того, чтобы твой коллекционер из Франции понял, что за всю свою жизнь он не купит ничего лучше, — отрезал Макс, упрямо пряча ладони в карманы джинсов, чтобы никто не увидел, как сильно их сводит судорогой от желания снова прикоснуться к этой шелковистой коже. — На сегодня всё, Расселл. Жилет сидит идеально. Швея закончит пиджак и штаны к следующему четвергу. Заберешь готовый костюм перед самым мероприятием. Джордж медленно повернулся к нему лицом, не торопясь расстегивать пуговицы. Его взгляд стал глубоким, тягучим, лишенным прежней фальши. Он спустился с подума. Макс расстегнул пиджак и на этот раз отвернулся что б не смотреть на опять полуголое тело Джорджа. — Ты ведь придешь посмотреть на то, как твоя работа будет выглядеть вживую, Макс? — нежно, почти интимно спросил Расселл, делая шаг к выходу, но останавливаясь у самого пуфика со своим пальто. — У меня есть одно лишнее приглашение. Для особенного гостя. Хозяин вечера не будет против, если я приведу своего личного дизайнера. Того, кто знает мое тело лучше, чем кто-либо другой. Макс замер. Внутри всё вспыхнуло с новой, маниакальной силой. Пойти туда. Видеть Джорджа в этом костюме среди элитной толпы. Знать, что под этой безупречной шерстью скрывается тело, которое Макс каждую ночь ласкает карандашом на страницах своего черного блокнота с сердечком. Это даже не обсуждалось. — Личного? Я вроде не нанимался к тебе в рабы. А так... Я подумаю, — сухо ответил Ферстаппен, выключая настольную лампа и погружая кабинет в полумрак, оставляя лишь свет от уличных фонарей. — А теперь уходи. Мои коты дома не любят, когда я задерживаюсь из-за капризных клиентов. Джордж тихо улыбнулся, подавляя недоумение, подхватил пальто и, бросив последнее «До четверга, Макс», вышел, закрыв дверь с тихим, отсекающим щелчком. Макс остался один в темноте, пахнущей тем самым сандалом, видимо это был любимый парфюм джорджа. Он подошел к столу, достал скетчбук, открыл его и оставил на полях рядом с размерами Джорджа еще одну маленькую, еле заметную пометку: «Ты будешь самым красивым на том сборище ублюдков». Пламя спало, но искра уже прожгла бумагу насквозь. Следующий четверг наступил с неотвратимостью гильотины. Готовый костюм — упакованный в плотный черный чехол, пахнущий свежей утюжкой, дорогой шерстью и скрытым высокомерием — покинул стены ателье в руках личного ассистента Расселла. Сам Джордж в тот день не пришел, словно намеренно давая Максу передышку перед тем, как затянуть петлю их странной, наэлектризованной игры на самом мероприятии. Вместе с чехлом на столе Ферстаппена осталась лежать тяжелая, лаконичная карточка из плотного картона с тиснением из сусального золота — личное приглашение в старинный особняк на окраине Амстердама. Макс знал это место, он не раз мимо него проезжал. Сам дом был сделан в готическом стиле, что для того времени было немного чуждо, ведь готика была более применима к соборам и святыням. Мрачные статуи на фасаде дома, скульптуры разбросаны по всей територии и маленькое озеро. Нидерландец выдохнул, понимая что это просто еще один шанс пропиариться засчет популярной модели. Он уже прикидывал в чем он пойдет туда что б не опозориться и на кого он сможет оставить своих котиков почти на всю ночь. Второе волновало его явно больше. Впрочем когда он был дома, он набрал свою сестру и спросил не против ли она будет передержать котиков у себя на выходные. Для нее это был риторический вопрос, она соглашалась всегда, и этот раз был не исключением. Они договорились, что она с утра приедет забрать их и после пары минут разговоров ни о чем, звонок оборвался. Макс выдохнул смотря на своих домашних питомцев с лаской и любовью, теперь со спокойной душой можно идти спать. В субботу вечером Макс стоял перед зеркалом в своей квартире, застегивая пуговицы простой, но безупречно скроенной белой рубашки. Его коты лениво крутились у ног, словно чувствуя, что хозяин сегодня отправляется не на обычную работу. Ферстаппен взглянул на свои ладони — на них вены проступали, как всегда сильно. Мозоли на среднем пальце выделялись особенно сильно. из за долгих часов проведенными за рисованием. Он сунул руку в карман куртки, проверяя, на месте ли его ключи и телефон. Блокнот он оставил дома. хоть и делать это в такой вечер казалось Максу преступлением против собственного культа. Он должен был фиксировать всё, но в этот раз решил воздержаться. Когда его сестра пришла за котами, Макс ее нежно приобнял, но на вопрос куда это он собрался, тот ответил что командировка. Он оставлял сестру в неведении о своей зависимости, ведь в прошлый раз это окончилось плохо. Вскоре Ферстаппен уже ехал в такси на указаный на приглашении адрес. Особняк коллекционера напоминал ожившую готическую сказку, утопающую в полумраке и свете сотен свечей. Вокруг сновали люди, чьи лица казались Максу безликой массой — те самые консервативные богачи и ублюдки, для которых он годами шил такую же безликую роскошь. Но Ферстаппену было все равно на них. Его взгляд сканировал пространство в поисках одной-единственной фигуры. Естесвенно он был вежлив с приглашенными и был не прочь легкой и не принужденной дискуссии о моде или погоде. Но глаза его всегда блуждали по залу в поиске. И он нашел её в центре главного зала. Джордж был монументален. Костюм работы Макса работал именно так, как задумывал дизайнер — он превращал модель в опасного, неприлично дорогого аристократа. Тяжелая матовая шерсть поглощала свет свечей, а жилет, затянутый на талии до предела, заставлял Джорджа держать спину так, словно под слоем ткани были спицы которые держали его спину как натянутую струну. Никакой рубашки под жилетом, как и требовал Макс — в глубоком вырезе хищно поблескивали острые ключицы, привлекая взгляды абсолютно каждого человека в радиусе десяти метров. Вокруге от него стояли инвесторы мероприятия, так же одеты в ту самую переосмысленную классику, которая для простолюдинов казалось вульгарщиной первого сорта. Джордж заметил Макса почти сразу. Его взгляд скользнул по фигуре голландца, и Расселл, мягко извинившись перед стайкой французских инвесторов, плавно двинулся через толпу прямо к нему. Каждое его движение в этом костюме было безупречным — ткань облегала бедра и плечи так плотно, что казалась продолжением его собственного тела. Из-за того что брюки раширялись от бедер то икр, был эфект того что он не ходит, а парит над землей. — Ты все-таки пришел, — голос Джорджа прозвучал над самым ухом Макса, когда модель остановился рядом, обдавая его тем самым знакомым, удушающе-прекрасным шлейфом парфюма. — Я уж думал, твои коты оказались важнее высшего общества. — Я пришел посмотреть, как швея справилась с натяжением нити, — сухо ответил Макс, упрямо держа руки в карманах брюк и заставляя себя смотреть в глаза Джорджу, а не на его обнаженную в вырезе кожу. — Вижу, ты не набрал ни миллиметра. Похвально. Джордж тихо, интригующе рассмеялся, и этот звук на мгновение заглушил гул голосов вокруг. — О, поверь мне, твой жилет не оставил мне шанса даже на глоток воды, — прошептал Расселл, наклоняясь чуть ближе, так что Макс снова почувствовал жар его тела. — Но это того стоило. Пойдем, я хочу представить тебя человеку, который сегодня пытается выкупить этот костюм прямо с меня. Джордж мягко, но уверенно положил ладонь на лопатку Макса, увлекая его за собой к группе вип-гостей в глубине зала. В центре этой группы стоял тот самый французский коллекционер — пожиной, подтянутый мужчина с хищным взглядом знатока. — Валентен, — звучно произнес Джордж, привлекая внимание хозяина вечера. Француз обернулся, его глаза тут же скользнули по безупречному крою пиджака Расселла. — Вы весь вечер спрашиваете, чей модный дом создал этот шедевр. Позвольте представить вам автора. Макс Ферстаппен. Мой личный дизайнер. Макс едва заметно стиснул зубы при слове «личный», но остался непоколебим как скала. Ему нравился данный позесивный ярлык на себе. — Невероятно... — Валентен сделал шаг вперед, бесцеремонно разглядывая линии плеч Джорджа и то, как лацканы пиджака подчеркивали его массивный каркас. — Молодой человек, это гениально. Модные дома в Париже тратят месяцы, чтобы добиться такой посадки, а вы заставили тяжелую шерсть выглядеть как шелк. Сколько вы хотите за контракт с моим брендом? Макс даже не успел открыть рот, как Джордж сделал полшага вперед, слегка заслоняя дизайнера своим плечом от француза. На губах модели блуждала вежливая, но пугающе холодная улыбка. — Боюсь, Валентен, Макс не продается, — мягко, но с явным собственническим нажимом протянул Расселл, переводя взгляд на Ферстаппена. — Он работает только с теми телами, которые способны выдержать его напористую и тяжелую натуру. А таких во всей Европе... пожалуй, только одно. Правда ведь, Макс? Коллекционер понимающе усмехнулся, оценив эту искру, проскочившую между моделью и дизайнером, и поднял свой бокал: — Что ж, тогда я просто буду завидовать вам, Джордж. Этот парень сделал вас сегодня богом этого вечера. Когда они наконец отошли к балкону, подальше от назойливых гостей, Макс резко остановился, разворачиваясь к Расселлу. Прохладный ночной воздух Амстердама врывался через открытые окна, немного отрезвляя его маниакальный мозг. — «Личный дизайнер»? «Только одно тело»? Ты слишком много на себя берешь, смотри не захлебнись в своей гордости, — хрипло процедил Макс, глядя на то, как тяжело вздымается грудь Джорджа под плотным жилетом. В полумраке ночи они снова были слишком близко. Это было удушаеще. Джордж плавно оперся спиной о перила, ничуть не испугавшись чужой резкости. Его глаза потемнели от какого-то глубокого, голодного торжества. Он медленно провел пальцем по лацкану своего пиджака, а затем перевел взгляд на карман куртки Макса, где угадывались контуры его ключей, за которые он держался как за последний шанс остаться в холодном разуме. — Я просто говорю правду, Макс, — нежно, почти интимно прошептал Джордж, делая шаг вперед и заставляя Макса отступить к стене. Между ними снова зависло то самое изнуряющее, удушающее напряжение. Никаких прикосновений — только чистый, выжигающий воздух азарт. — Ты создал эту красоту для меня. Ты выучил мои размеры наизусть. И ты пришел сюда смотреть на меня. Так кто из нас двоих сейчас действительно в ловушке? Макс сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как его холодные пальцы судорожно сжимаются внутри карманов. Ему безумно хотелось вытащить карандаш прямо сейчас и зарисовать Джорджа в этом полумраке, зафиксировать эту сытую ухмылку на его лице. — Костюм сдан, ты доволен результатом.— сухо ответил Макс, удерживая ледяную маску из последних сил. — Моя работа окончена. А теперь я еду домой. К тем, кто не болтает лишнего. И пожалуй, перекинусь парой слов с тем французом Ферстаппен резко развернулся и пошел прочь из особняка, чувствуя спиной этот тяжелый, прожигающий взгляд британца. Он не взял контактный номер того француза и не сдержал обещание поговорить с ним. Он просто ушел, решая пойти в какое- то заведение, подальше от того места.

***

После того душного вечера в особняке Амстердама время потянулось томительно, словно густая патока. Недели бесшовно перетекали в месяца, а месяца — в целое полугодие изнурительного, молчаливого противостояния. Джордж не просто остался клиентом; он стал персональным проклятием ателье Ферстаппена. Раз в несколько недель его ассистент присылал новые брифы. Это были заказы на костюмы для премий, закрытых ужинов, Недель моды в Вене Милане, Риме и Берлине, в Париже и Барселоне. Джордж платил баснословные чеки, выдвигая лишь одно железное условие: «Крой и посадку утверждает лично Макс». И Макс утверждал. Он продолжал держать маску холодного, отстраненного профессионала, пока Расселл на каждой редкой встрече прожигал его взглядом, безмолвно напоминая о той ситуации на балконе, с которой дизайнер так трусливо сбежал. В черном скетчбуке Макса за эти месяцы не осталось свободного места. Каждая страница была исчерчена идеальными пропорциями британца. Макс стал одержим. Его коты дома всё чаще засыпали под тихий шорох угольного карандаша, пока их хозяин сумасшедшим взглядом мерил линии на бумаге. И вот, в начале лета, бриф изменился. Расселлу нужен был концептуальный наряд для авангардной съемки известного глянца. Тема: «Анатомия моды». Его ассистент передал от британца что тому нужно, и передал так же то что у голландец должен был придумать что-то сам. У Ферстаппена чуть глаза не закатились от счастья. Макс знал лишь одно, когда ему дали полную свободу в действии, он имеет полное право разпоряжаться телом модели как только он пожелает. Тот самый эскиз, который он вынашивал в своей голове долгие месяцы, который томился на самых грязных и честных страницах его блокнота, наконец-то должен был ожить. Никакой тяжести. Никакой скрывающей тело брони. Это был топ. Запредельно красивый, по мнению дизайнера, сложный топ из тончайшего, матового шелка белых оттенков. Спереди — глухой, строгий ворот-стойка, плотно облегающий шею, и идеальные драпировки, подчеркивающие разворот плеч. Но сзади... Сзади не было ничего. Ткань удерживалась на теле лишь за счет тонких серебряных цепочек, перекрещивающихся у самого основания шеи и уходящих к пояснице. Вся рельефная, длинная спина Джорджа, каждая мышца вдоль позвоночника должны были остаться полностью оголенными. Спереди оставалась лишь неприступная легкость, а сзади — абсолютная, звенящая нагота. Швея, получив лекала, даже не задавала вопросов. Она просто молча сочувствовала тому, кому предстоит это мерить под надзором Ферстаппена. Она знала что если Макс так стараеться выдумывая все новые и новые эскизы, сам подбирает ткань и передает ей на руки, а так же выплачивает ей премию мимо кассы, ей нужно было лишь молчать. Пятница. Половина одиннадцатого ночи. В ателье давно погас свет, горела лишь тусклая лампа в углу примерочной зоны, отбрасывая длинные тени на зеркала. Макс сидел на краю стола, скрестив руки на груди. На манекене невесомо покачивался молочный шелк. Джордж писал ему о том что он прийдет к ночи, и тот ждал, как пес. Все работники давно уже ушли, зная что Макс принимал клиентов даже после закрытия. Дверь в кабинет открылась без стука. Джордж вошел молча, без привычных вальяжных приветствий. Он выглядел уставшим после перелета, но стоило его светлым глазам зацепиться за манекен, как усталость мгновенно сменилась острым вниманием. Он оценил концепт за секунду. В глазах промелькнул шок. — Ты превзошел сам себя, — тихо, почти хрипло произнес Расселл, сбрасывая пиджак прямо на пол. Ему было все равно что с ним будет и в каком состоянии потом ему прийдеться его надевать. Его взгляд был прикован, на первый взгляд, к самому обыкновенному топу. — Это то, о чем я думаю? Ты наконец-то успокоился и решил не заморачиваться? — Снимай всё, что сверху, — сухо скомандовал Макс, хотя у самого внутри всё стянулось в тугой узел. Месяцы ожидания сгорели в одну секунду. Джордж на мгновение замер, и на его губах промелькнула привычная, слегка снисходительная ухмылка. Он искренне поверил, что за эти полгода Ферстаппен наконец-то сдался, перегорел и выдал стандартную, пусть и качественную базу. За все те разы когда он брал у него одежду, Макс выдумывал различные фасоны что б так или иначе раскрыть ту или инную часть тела, невольно демонстрируя миру настоящую красоту. Джордж на мгновение замер, и на его губах промелькнула привычная, слегка снисходительная ухмылка. Он искренне поверил, что за эти полгода Ферстаппен наконец-то сдался, перегорел и выдал стандартную, пусть и качественную базу. — Решил пойти по пути наименьшего сопротивления, Макс? — бросил Расселл, уже расстегивая пуговицы рубашки. — Ну ладно. Посмотрим, как твоя «простота» на мне приживется. Он скинул рубашку на тот же пуфик, оставаясь в полумраке кабинета полуобнаженным. Его безупречно рельефная грудь и острые ключицы привычно поймали тусклый свет лампы. Джордж уверенно подошел к манекену, снял белый шелк и, не глядя на изнанку, быстрым, привычным движением модели продел руки в петли. Глухой ворот плотно, почти удушающе обхватил его шею, а мягкая ткань спереди идеально легла на грудную клетку, подчеркивая нежность тела. — Ну и? Спереди это выглядит как обычная водолазка без рукавов, так еще и не прилягающая Ферстаппен. Где твоя хваленая выдумка... — Джордж начал разворачиваться к огромному трюмо, чтобы оценить посадку, и в этот самый момент его взгляд упал на зеркало. Слова застряли у него в горле. Расселл резко осекся, и его зрачки мгновенно расширились от подступившего к самой шее шока. В отражении он увидел свою спину. Точнее — ее полное, абсолютное отсутствие. Ткани сзади просто не было. Вообще. Весь его позвоночник, лопатки, поясница — всё было выставлено напоказ, вся эта конструкция держалась лишь на тончайших, ювелирных цепочках. Изящные нити из темного, благородного металла каскадом спускались от воротника вдоль его линии спины, мягко и гипнотизирующе мерцая в приглушенном свете кабинета. Кое-где они перекрещивались, едва заметно провисая и подчеркивая изгиб поясницы, а пара тонких металлических звеньев уходила вбок, обнимая талию и закрепляясь где-то в районе бедер. Это было не просто смело. Это было монументально грязно и одновременно гениально. Костюм, который снаружи кричал о непринужденной легкости, сзади делал его полностью беззащитным. Металл выглядел как изысканные оковы, в которые Джордж согласился войти сам. Джордж инстинктивно дернул плечом, и от этого движения цепочки тихо, едва слышно звякнули, скользнув по его голой коже. В его дыхании прорезался отчетливый, рваный испуг. Он, парень из высшего общества, привыкший полностью контролировать ситуацию, сейчас почувствовал, как этот же самый контроль с треском выскальзывает из его рук. — Макс... — Джордж обернулся через плечо, и в его голосе больше не было ни капли вальяжности. Только звенящее, наэлектризованное напряжение и чистый шок. — Ты... ты с ума сошел? Я не могу выйти в этом на съемку. Это... это безумие. Это слишком уже слишком! Макс медленно поднялся с края стола. Его лицо оставалось ледяной маской, но внутри него маниакальный восторг наконец-то заглушил все барьеры. Видеть Расселла — этого самоуверенного, надмернно гордого британца — испуганным и застигнутым врасплох холодным металлом на собственном теле... Это был лучший наркотик с которого не хотелось слазить. — Я никогда не переделываю готовые работы. Ты сам это знаешь, — хрипло, но пугающе тихо произнес Макс, делая первый шаг вперед и сокращая расстояние между ними. — Ты хотел анатомию моды? Получай. Ферстаппен подошел к нему со спины, останавливаясь в паре сантиметров от его голых лопаток. Обжигающий жар, исходивший от шокированного тела модели, ударил Максу в лицо. Дизайнер медленно поднял свои вечно холодные руки и коснулся замков на цепочках у самого основания шеи, чтобы зафиксировать их до конца. Кончики его пальцев вместе с прохладным металлом коснулись чувствительной кожи Джорджа. Британца тут же пробила крупная, неудержимая дрожь. Его мышцы вдоль позвоночника мгновенно натянулись, как гитарные струны, а спина покрылась мелкими мурашками от этого двойного холода — рук Макса и металлических звеньев. Цепочки натянулись, очерчивая идеальный рельеф. — Стой ровно и не брыкайся, — шепнул Макс, застегивая финальный карабин на пояснице, прямо над линией брюк, где тонкие металлические нити сходились в одну точку. — Посмотрим, сможешь ли ты удержать свой хваленый разум, когда этот металл будет греться от твоей кожи на глазах у всей съемочной группы. Джордж тяжело, шумно задышал, намертво вцепляясь пальцами в края деревянного трюмо перед собой. Его голова была опущена, а в зеркале Макс видел, как потемнел взгляд модели. Вся спесь Расселла испарилась. Остался только чистое, первобытное возбуждение , замешанный на страхе перед этой извращенной гранью близости. Каждое рваное дыхание Джорджа отзывалось тихим металлическим шорохом на его спине. Выдерживать эту пытку, длившуюся долгие месяца, больше не мог ни один, ни второй. Воздух в кабинете выгорел дотла. Макс сделал последний шаг вплотную, вжимаясь своей грудью в обнаженные, дрожащие под тяжестью цепочек лопатки Расселла. Его ладони жестко, по-хозяйски легли на горячую кожу его боков, перекрывая пальцами металлические звенья на талии и с силой фиксируя модель на месте. Макс уткнулся лицом в изгиб чужой шеи, шумно вдыхая смешанный с ночной прохладой аромат, который за все их встречи уже успел стать любимым для дизайнера. Джордж в зеркале выглядел полностью побежденным, пойманным в эту безупречную ювелирную ловушку, но в его расширенных зрачках страх моментально переплавился в голодное торжество. Он резко, заставив цепочки натянуться до предела и жалобно звякнуть, развернулся в плотном захвате Макса, сминая белый шелк о его худи. Расселл вцепился пальцами в бледное лицо дизайнера, заставляя его смотреть прямо на себя. — Ты просто бог, Ферстаппен, — прошептал Джордж, и его дыхание обожгло губы Макса. — Ты сделал это специально... — Закройся — хрипло, почти утробно выдохнул Макс, перебивая чужой шепот. Их губы наконец-то встретились в жестком, требовательном поцелуе, но Расселл не собирался просто отдаваться на волю дизайнера. Полгода воздержания сорвали крышу у обоих, и в Джордже проснулся его привычный, эгоистичный инстинкт лидера. Он хищно ухмыльнулся прямо в поцелуй и, резко крутанув корпусом, попытался сам вжать Макса спиной в стену, перехватывая его за горло. Трюмо шатнулась от порыва воздуха когда оба мужчины были уже возле стены рядом с ними. — Мой хороший... Сегодня играть будем по моим правилам, — грубо, с тяжелой одышкой прорычал Джордж, толкая Макса и пытаясь заставить его подчиниться. Тонкие цепочки на его голой спине зазвенели от этого резкого движения. — Ты слишком долго строил из себя недотрогу. Макс от такого наглого выпада даже не пошатнулся. В его глазах полыхнуло опасное, ледяное желание. Этот ублюдок реально думал, что может прийти в его крепость и командовать? — Пошел ка ты нахуй, со своими установками, — хрипло и пугающе спокойно процедил Макс. Ферстаппен среагировал мгновенно и жестко, полностью превосходя модель в грубой силе. Он намертво перехватил руки Джорджа, рванул их вниз и с силой крутанул британца вокруг своей оси. Тот запнулся и прилетел вплошмя лицом к рабочему столу. Расселл даже охнуть не успел, как Макс навалился сверху всем весом и нагло впечатал его грудью в деревянную столешницу, прямо на разбросанные эскизы и чертежи. — Какого хера, Макс?! Отпусти! — дернулся Джордж, пытаясь выгнуть спину и скинуть с себя голландца, но его гонор только сильнее раззадорил Ферстаппена. — Я сказал: рот закрой, — отрезал Макс, намертво фиксируя его поясницу своим весом. — Ты в моем кабинете, Джордж. И вещь здесь ты, а не я. Ты будешь стоять так, как я скажу, и принимать меня так, как я захочу. Не давая Расселлу опомниться и продолжить свое сопротивление, Макс стремительно рванул из шлевок своих джинсов тяжелый, широкий ремень из черной толстой кожи. В полумраке кабинета раздался резкий, хлесткий звук вырываемой кожи, от которого Джордж инстинктивно сжался. — Руки назад. — скомандовал Макс, грубо заламывая запястья британца за спину, укладывая их прямо поверх звенящих металлических нитей. Джордж снова попытался рвануться, его мышцы натянулись, но Ферстаппен действовал профессионально и безжалостно. Он в несколько тугих, жестких оборотов обмотал кожаный ремень вокруг чужих запястий, продевая конец в пряжку и затягивая до упора, намертво блокируя любую возможность Джорджа рулить процессом. Теперь заносчивый британец был полностью беспомощен. Его руки были накрепко связаны кожаными оковами прямо на пояснице, а сверху их придавливал тяжелый металлический каскад цепей, которые от каждого вздоха впивались тонкими звеньями в его кожу. Настоящая, порочная ловушка, из которой Макс технично выкинул все чужие амбиции. — Ну, Расселл? — Макс схватил его за волосы на затылке, заставляя задрать голову и посмотреть на свое отражение в зеркале, которое висело прям перед лицом. Ранее его Джордж не замечал, ведь небыло нужды. Оно висело как раз за спиной Макса все это время когда тот сидел за рабочим столом. — Посмотри на себя. Твой гонор сейчас лежит на этом столе вместе с моими черновиками. Джордж посмотрел в зеркало — его рот был приоткрыт, дыхание сбилось, связанные сзади руки не оставляли шанса на контроль, а сзади нависал бледный, абсолютно доминирующий Ферстаппен. Эта грубая, бескомпромиссная сила Макса, которая так легко обломала его характер, подействовала на Расселла как самый грязный афродизиак. Окончательно осознав, что его гордое эго убили и растоптали, Джордж преданно, умоляюще застонал, полностью сдаваясь этой маниакальной воле. — Х-хорошо... Твоя взяла, Макс... Твоя... блядь, делай что хочешь, — сорвался на хриплый шепот британец, выгибая поясницу навстречу своему палачу. Цепочки и ремень на его запястьях жалобно и дико зазвенели в унисон. — Вот теперь ты говоришь правильно, — довольно ухмыльнулся Макс. Он одним движением рванул вниз брюки Джорджа вместе с бельем, оголяя его идеальные, крепкие ягодицы. Макс не спешил переходить к самому главному. Полугодовое голодание сделало его изощренным, и теперь, когда заносчивый британец лежал под ним связанным, сломленным и полностью принадлежащим ему, Ферстаппен собирался растянуть эту пытку на максимум. Он хотел выжать из этого тела всю ту гордость и самовлюбленность, до последней капли. Макс медленно опустил взгляд на обнажившиеся, подтянутые ягодицы Джорджа, контрастирующие с графитовым шелком топа. Безупречная кожа, ни единого изъяна — идеальный холст для того, чтобы оставить на нем свои личные, несмываемые маркеры власти. хлёст. Кабинет взорвался резким, оглушительным звуком удара. Макс приложился наотмашь, вложив в ладонь всю скопившуюся за месяцы злость и маниакальное вожделение. На бледной коже Джорджа мгновенно расплылся ярко-алый, горящий отпечаток пальцев дизайнера. — А-ах!.. — Джордж рвано, громко вскрикнул, вжимаясь лицом в разбросанные эскизы. От неожиданной вспышки боли его бедра судорожно дернулись вверх, заставив металлические цепочки на спине испуганно и бешено зазвенеть. Ремень на запястьях натянулся до предела. — Я не слышу, любимый. Тебе нравится? — жестоко усмехнулся Макс, нависая ниже. Он прижал свою ладонь к свежему следу, чувствуя, как под ней лихорадочно пульсирует чужая кровь, а затем сжал пальцы, до боли впиваясь ногтями в плоть. — Да... Да, Макс, блядь... — прохрипел Джордж в столешницу.Приподняв голову он снова смотрел в зеркало. Его зрачки в отрожении перед лицом были огромными, почти черными. Позорное, грязное удовольствие от физического наказания затапливало его изнутри. хлёст. хлёст. Макс нанес еще два тяжелых, методичных удара, сначала на одну половину, затем на вторую, превращая безупречную кожу модели в багровую, пылающую карту своего доминирования. Джордж стонал уже безвылазно, шумно и грязно, кусая собственные губы, чтобы не сорваться на откровенный крик. Кабинет наполнился удушливыми звуками ударов, тяжелым дыханием и непрекращающимся, жалобным металлическим перезвоном серебряных нитей, которые при каждом шлепке взлетали и снова падали на его исчерченную мурашками спину. — Посмотри на себя в зеркало, Джордж, — приказал Макс, хватая его за волосы и снова грубо дергая голову вверх. — Посмотри, во что я превращаю твое идеальное тело. Ты весь в моих следах. Ты пачкаешь мой стол своей слюной. Расселл послушно распахнул затуманенные глаза, утыкаясь взглядом в собственное отражение. Картинка была запредельно пошлой: дорогой кутюрный топ с оголенной спиной и каскадом цепей, связанные жестким кожаным ремнем руки, и его собственная, безжалостно отшлепанная, горящая задница, над которой высился тяжело дышащий голландец. Джордж сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как от этого унизительного зрелища его собственный член, зажатый между животом и деревянной поверхностью стола, начал неконтролируемо исходить густой, прозрачной смазкой, марая чертежи под ним. — Ты... ты больной ублюдок, Макс... — сорвалось с мокрых губ Джорджа, но в этом оскорблении было столько животной, рабской преданности, что Макс лишь довольно оскалился. — Я дизайнер, Расселл. Я просто довожу твой образ до совершенства, — выдохнул Ферстаппен прямо ему в шею, а затем опустил свободную руку вниз. Он обильно измазал свои холодные пальцы в предэякуляте, выделяющемся из его собственного, уже до предела напряженного члена, и без какого-либо предупреждения с силой вогнал один палец глубоко внутрь Джорджа. Британец резко выгнулся дугой, его связанные руки судорожно сжались в кулаки, а цепи на спине зазвенели так громко, словно готовы были лопнуть. После он уткнулся головой в стол явно пытаясь спрятаться от смущения и ужаса, которое его самого убивало. Какой-то дизайнер прямо сейчас нагнул одну из самых востребованых моделей в мире. — М-макс!.. — засипел Джордж, теряя остатки воздуха. — Тихо, — приказал Макс, добавляя второй палец, начиная грубо, по-хозяйски растягивать его узкое, горячее нутро, намеренно резко нажимая на чувствительную точку простаты. свободная рука вцепилась в волосы Джорджа заставляя его смотреть в зеркало, что бы тот видел насколько тот из стильного и гордого превращаеться в скулящего и текущего. Джордж забился под ним, как пойманная в силки птица, выдавая один грязный, сорванный стон за другим. Из уголков его глаз брызнули непроизвольные слезы, катясь по щекам и капая на бумагу, но Макс был неумолим. Он растягивал его медленно, порочно, заставляя Расселла чувствовать каждый миллиметр этого вторжения, пока тот полностью не размяк под его пальцами, хныча и умоляя о большем через зеркало. Несмотря на то, что тело Джорджа окончательно поплыло под безжалостными, знающими пальцами, его эго все еще цеплялось за остатки былого величия. Расселл не был бы собой, если бы просто превратился в безвольную, сопливую тряпку. Даже со слезами на глазах, со связанными за спиной руками и горящей от шлепков задницей, он умудрялся транслировать через зеркало невероятное, порочное упрямство. Это был не покорный сабмиссив, а наглый, кусающийся хищник, которого заперли в клетке, но забыли вырвать клыки. Макс вытащил пальцы, заставляя Джорджа издать рваный, разочарованный вздох, и на секунду отстранился, чтобы расстегнуть свои джинсы до конца. Пользуясь этой секундной передышкой, Расселл шумно втянул носом воздух, слизал с губы каплю пота и дерзко вскинул подбородок, глядя на Ферстаппена через отражение. — И это всё, на что способен твой хваленый голландский темперамент, Макс? — хрипло, с грязной, вызывающей усмешкой прошептал Джордж, хотя его голос заметно дрожал. Тонкие цепочки на его спине, слабо качнулись и тихо звякнули. — Трахни меня уже наконец, а не размазывай пальцами слюни. Или боишься не подойдешь под мои стандарты? Эта наглая, но безполезная попытка вернуть себе контроль посреди собственного унижения заставила Макса буквально разорвать Джорджа прям там же. Внутри дизайнера со свистом выгорели последние остатки человеческого терпения. Его зацикленность требовала не просто обладания, она требовала сломать эту британскую спесь раз и навсегда. — Ты сейчас допиздишься у меня. — леденящим душу шепотом пообещал Макс. Он шлёпнул модель еще раз, заставляя Джорджа снова прогнуться под весом своего тела. Ферстаппен грубо схватил тяжелый кожаный ремень, стягивающий запястья модели, и резко, с силой потянул его вверх, к лопаткам. От этого движения связанные руки Джорджа заломило, а цепочки на спине натянулись до предела, впиваясь острыми металлическими звеньями в чувствительную кожу. Джордж болезненно вскрикнул, его наглая ухмылка тут же сменилась гримасой чистого страха. — Я заставлю тебя сожрать каждое твое слово, — процедил Макс. Он приставил свой пылающий, истекающий смазкой член к узкому, судорожно пульсирующему входу и без малейшего предупреждения, одним мощным, сокрушительным толчком вогнал его на всю длину, до самых яиц. — Б-лять! Боже! Макс! — Джордж буквально закричал в зеркало, широко распахивая глаза. Этот удар вышиб из него все желание дальше бороться за власть. Вход был настолько узким, что Расселлу показалось, будто его разорвали напополам. Он инстинктивно попытался рвануться вперед, чтобы ослабить это невыносимое, распирающее давление, но Макс намертво зафиксировал его бедра своими железными пальцами, оставляя на коже багровые синяки. Ферстаппен замер внутри него на несколько секунд, давая чужому телу растянуться вокруг своей плоти, а затем начал двигаться. Это был не секс — это была показательная казнь. Макс вбивался в него жестко, глубоко и ритмично, каждым толчком впечатываясь пахом в его отшлепанные ягодицы. Джордж пытался держать лицо, пытался продолжать смотреть в зеркало с вызовом, но Макс намеренно ловил самый глубокий угол, раз за разом сокрушительно ударяя по его простате. Расселл держался три толчка. На четвертом его упрямый каркас рухнул. Из его горла посыпались грязные, сорванные стоны, больше похожие на судорожные всхлипы. Кабинет наполнился тяжелым, грязным штормом: звуками жестких шлепков тел, рваным дыханием Ферстаппена и непрекращающимся, бешеным металлическим звоном цепочек, которые метались по мокрой от пота, исчерченной мурашками спине Джорджа. — Ну что, сучка ты недотраханая? Чьи стандарты сейчас рвут тебя? — хрипло выдыхал Макс, наклоняясь ниже и с силой кусая модель за влажное плечо, прямо сквозь шелк топа. Джордж уже не мог отвечать. Его наглость переплавилась в чистый, первобытный экстаз. Без возможности помочь себе руками, полностью обездвиженный кожаным ременем, он мог только принимать эти тяжелые, уничтожающие толчки. Его член, зажатый между животом и столом, бешено терся о чертежи, марая их густым предэякулятом. Скорость Макса стала сумасшедшей. Он чувствовал, как узкие стенки Джорджа буквально сжимают его член в тиски, доводя до предела. Дизайнер перехватил связанные руки Расселла поудобнее, заставляя его выгнуться, самый глубокий прогиб. Макс не собирался давать ему легкую разрядку. Он намеренно замедлил безумный темп, оставаясь глубоко внутри, и с силой провернул член, заставляя Джорджа шумно, рвано выдохнуть прямо в деревянную столешницу. Скопившаяся на чертежах прозрачная смазка уже марала эскизы, но Ферстаппену было мало. Ему нужно было, чтобы этот элитный мальчик полностью лишился своего лоска и голоса. Он снова грубо потянул за кожаный ремень вверх, заставляя Джорджа выгнуться до хруста в пояснице. Макс наклонился к самому уху модели, обжигая его шею тяжелым дыханием. — Ну и чего ты завалил свое заносчивое британское ебало, а? — издевательски, пугающе тихо процедил Макс, шлепнув его ладонью по уже багровой, пылающей заднице. — Где твои шуточки про мой голландский темперамент? Что, куколка, мозги уже окончательно вытекли через член прямо на мои лекала? Ты вообще соображаешь, кто тебя сейчас раком на этом столе держит, или ты окончательно превратился в послушную, текущую мразь? Джордж в зеркале перед собой выглядел абсолютно уничтоженным: глаза затуманены, с губ капала слюна, а из горла вырывался только нечленораздельный скулёж. Собственное эго, растоптанное на этих эскизах, заставляло его внутренние стенки сжиматься вокруг члена Макса с такой силой, что у дизайнера у самого перед глазами поплыли черные круги от безумной зависимости. — М-макс... пожалуйста... я не...! — попытался выдавить из себя Расселл, но новые глубокие, толчки Макса напрочь выбили из него остатки слов, заставляя серебряные нити на спине устроить настоящий металлический шторм. И посреди этого бешеного, звенящего шторма Макс резко, безжалостно остановился. Он не просто замедлил темп — он полностью замер, оставаясь глубоко внутри Джорджа, раскаленным клином распирая его натянутое, изнывающее нутро. Внезапная тишина в полумраке ателье показалась оглушительной. Перестали шлепать тела, затих сумасшедший звон цепочек, и только рваное, свистящее дыхание модели нарушало эту удушающую паузу. Джордж, который уже был на грани блаженного беспамятства, от этой резкой остановки испуганно всхлипнул. Его бедра инстинктивно, судорожно дернулись назад, пытаясь поймать встречное движение, насадиться глубже, вернуть тот уничтожающий ритм, но Макс жестко вдавил ладонь в его поясницу, блокируя любые попытки. — Куда ты дергаешься, выставочный экспонат? — пугающе спокойно, с тихой усмешкой спросил Макс, продолжая удерживать его на месте. — Я не разрешал тебе двигаться. Джордж тяжело, прерывисто задышал, утыкаясь лбом в разбросанные чертежи. Безжалостная статика убивала его. Член Макса внутри ощущался огромным, пульсирующим замком, который запер его тело, но не давал долгожданной разрядки. Без движения этот кайф превращался в настоящую, изощренную пытку для перегруженного мозга модели. — М-макс...блять ты издеваешься? — хрипло, умоляюще позвал Джордж, косясь в зеркало затуманенным, полным слез взглядом. Его связанные кожаным ремнем запястья судорожно сжались, пальцы побелели от напряжения. — Пожалуйста... не надо... двигайся, я сейчас с ума сойду... Ферстаппен сверху вниз смотрел на эту картину с маниакальным, больным восторгом. Гордая, недосягаемая звезда обложек сейчас плавилась от одной только его остановки. Зависимость Макса требовала абсолютной, задокументированной капитуляции и то тихое, смущенное скуление Джорджа было финальной подписью о его сдаче в плен. — Я плохо слышу тебя через твой британский акцент, куколка, — издевательски протянул Макс, свободной рукой лениво очерчивая пальцами багровые, горящие следы от шлепков на его ягодицах. — Чего ты хочешь? Твой наглый рот только что пытался командовать мной. Попроси меня так, чтобы я захотел сжалиться над своей ручной шлюхой. Умоляй меня, Джорджи. Расселл рвано выдохнул, чувствуя, как по щекам катятся горячие капли, капая прямо на эскизы с нарисованными сердечками. Все его эго, весь его миллионный лоск были окончательно стерты в порошок этим ледяным голландцем. Смущение и дикий, животный голод переплелись внутри него в такой тугой узел, что он больше не мог притворяться. — Пожалуйста...прошу тебя... — сорвался на скулящий, грязный плач Джордж, полностью раздвигая бедра в зеркале и преданно заглядывая Максу в глаза через отражение. — Трахни меня... Вытрахай из меня все мозги, Макс, умоляю тебя... Двигайся... засади мне так глубоко, как только можешь... У Макса от этого скулежа сорвало последние предохранители. Услышать это из уст Расселла — было лучшим кутюрным шедевром, который он когда-либо создавал. Ему было все еще мало. — Вот теперь ты запомнил, — утробно зарычал Макс. Он покрепче перехватил кожаный ремень на его запястьях, натянул цепи на его спине до жалобного, бешеного скрежета и с оглушительным, животным толчком вогнал член до самого упора, возобновляя свою безжалостную казнь. Но все равно он двигался медленно, хоть и жестко Макс не просто возобновил движение — он превратил каждый толчок в осознанное, тягучее издевательство. Несмотря на сорванные предохранители с его катушки, он намеренно сдерживал скорость, вколачиваясь в поплывшего британца медленно, но с такой сокрушительной, животной силой, что у того перед глазами взрывались цветные круги. Дизайнер вдавливал свой член до самого основания, задерживался на секунду, вжимаясь пахом в багровые ягодицы, а затем почти полностью выходил наружу, заставляя судорожно сжавшееся нутро золотого мальчика сиротливо сжиматься вокруг пустоты. Макс наматывал кожаный ремень на кулак, регулируя прогиб чужого тела. — Ма-акс... блядь... быстрее... почему так медленно?! — заскулил Джордж, вжимаясь мокрой щекой в испачканный стол. Безжалостный, размеренный ритм буквально выжигал его изнутри, доводя недополученный оргазм до грани физической боли. — Потому что я так хочу, — ледяным тоном оборвал его Макс, упираясь свободной ладонью в лопатку модели, прямо поверх врезавшегося в кожу металла. — Ты просил вытрахать из тебя мозги? Вот я и вычищаю твою заносчивую бошку. Медленно. Чтобы ты запомнил каждый сантиметр моего присутствия. Чтобы ты сутками потом не мог сидеть и думал только о том, как тебя раком разложили на рабочем столе, а у тебя даже сил сопротивляться не было. Но маниакальная зацикленность голландца требовала нового, еще более порочного уровня контроля. Ему было мало обладать его телом и слышать его скулёж — он хотел полностью запечатать этот элитный кусок плоти, поставить на нем свое финальное авторское клеймо. Кинки в его голове переплелись в уродливый, грязный узел. Макс резко перехватил руки Джорджа, рванул кожаный ремень на себя, заставляя британца выпрямиться на коленях, все еще оставаясь насаженным на его член. Дизайнер запустил пальцы в ухоженные волосы модели, безжалостно потянул их назад и заставил Джорджа полностью запрокинуть голову, подставляя натянутую, беззащитную шею. — Открой рот, Джорджи, — утробно приказал Макс, нависая сверху. Британец послушно приоткрыл влажные губы, ловя ртом воздух, и в эту же секунду Макс начал медленно, издевательски плевать ему прямо в рот, пачкая его безупречные губы и подбородок тягучей, горячей слюной, смешанной со вкусом их недавнего поцелуя. Джордж судорожно сглотнул, его зрачки в зеркале перед лицом расширились от дикой смеси шока, смущения и запредельного, скотского возбуждения. Этот фетиш на осквернение его холеного лица окончательно добил остатки его человеческого достоинства. — Глотай, — прошептал Макс, ведя влажным пальцем по его губам, размазывая слюну по подбородку и спускаясь ниже, к воротнику топа. — Весь твой лоск теперь принадлежит мне. Ты жрешь из моих рук, ты дышишь по моему разрешению. Скажи мне, чью слюну ты сейчас глотаешь? — Твою... уебок..., — задыхаясь, прохрипел Джордж, и от этого грязного признания его внутренности сжались вокруг плоти Макса мертвой, титановой хваткой. Цепи на его спине жалобно звякнули, когда он инстинктивно подался бедрами назад, умоляя об ускорении. — Мой... только мой, — утробно, почти безумно выдохнул Макс, теряя последние крохи своего знаменитого самообладания. Он не стал разгонять темп, не стал предупреждать. Наоборот — зафиксировал талию Джорджа так сильно, что на бледной коже наверняка останутся багровые следы, и на выдохе совершил один единственный, самый глубокий, сокрушительный толчок до упора, буквально вбиваясь в податливое, раскаленное нутро модели. И в эту же секунду, без предупреждения, Макс с хриплым, животным рыком излился глубоко внутрь Джорджа. Горячая, густая волна заполнила британца до краев. От этого внезапного, мощного простатного взрыва у Джорджа подкосились колени, и он, даже не касаясь себя, навзрыд застонал, когда его собственное семя мощными вспышками брызнуло вперед, марая многострадальные чертежи и лекала. В кабинете повисла оглушительная, ватная тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, рваным дыханием и затихающим, хрупким звоном серебряных нитей на спине Джорджа, который обессиленно рухнул лицом на стол. А затем мания отступила, оставляя место оглушительной, трепетной нежности. Макс тяжело перевел дыхание и первым делом аккуратно, стараясь не причинить боли, расстегнул кожаный ремень на запястьях Джорджа. Откинув его в сторону, он бережно притянул обмякшее, дрожащее тело британца к себе. Его пальцы, только что бывшие жесткими тисками, теперь с невероятной осторожностью скользнули к замкам на шее. Макс бережно, звено за звеном, освободил его от тяжелого каскада цепочек, стараясь, чтобы металл больше не царапал покрасневшую кожу спины. Он аккуратно стянул белоснежный топ и прижал уставшего, беззащитного Джорджа к своей груди. Макс бережно, почти благоговейно начал покрывать мягкими, невесомыми поцелуями его искусанную шею, плечи и лопатки, шепча прямо в теплую кожу, как священную мантру: — Мой... Мой хороший. Мой золотой мальчик. Никому тебя не отдам. Только мой... Извини меня. Ты прекрасен, Джорджи. Самый лучший. Это был чистый, гипнотический афтеркейр. Макс словно переключился — исчез жестокий кукловод, остался влюбленный до безумия человек. Он достал салфетки из своего ящика в столе, мягко стер следы слюны, пота и спермы с лица и бедер Джорджа. Затем он сам, очень медленно и нежно, помог ему одеться в его одежду застегивая каждую пуговицу на рубашке британца так аккуратно, словно одевал хрупкую фарфоровую куклу. Джордж лишь послушно подавался навстречу его рукам, все еще сонный, размякший и полностью оглушенный прошедшим штормом. — Поедем ко мне, — тихо сказал Макс, обувая модель. — Я не отпущу тебя одного в таком состоянии. Ты бледный. Нам нужно поспать. Джордж только слабо кивнул, утыкаясь носом в плечо Макса, когда тот помогал ему дойти до машины. Дома у Макса не было никакой пошлости и грязных разговоров. Они просто забрались под тяжелое теплое одеяло. Макс крепко, но очень нежно обнял Джорджа со спины, утыкаясь носом в его затылок, словно панически боялся, что если он отпустит его хоть на секунду, тот исчезнет. И Джордж, чувствуя это безопасное, убаюкивающее тепло, мгновенно уснул, впервые за долгое время чувствуя себя абсолютно защищенным. Эта сумасшедшая ночь изменила всё. Джордж, разумеется, продолжил заказывать вещи у Макса. Каждая их новая примерка в закрытом ателье теперь превращалась в тонкую, наэлектризованную игру, которая неизменно заканчивалась любовными ночами у Ферстаппена в квартире или в отельном номере у Джорджа. Они начали встречаться официально, скрывая это от папарацци. И друзья Макса не узнавали своего вечно ледяного, зацикленного на работе голландца. При виде Джорджа Макс буквально преображался — он смотрел на него огромными, влюбленными по уши глазами, ловил каждое его слово, укутывал в свои самые теплые одежды, когда Джорджу не нужно было на показы и он просто был с Максом, и сдувал с него пылинки, напрочь стирая из памяти съемочных групп образ того жесткого доминанта, который когда-то подчинил себе главную модель мира.