Ниже ватерлинии

Белый коридор нижней палубы пахнет хлоркой и хозяйственным мылом. Панталоне ненавидит этот запах. Он ненавидит этот лайнер, этот бесконечный круиз для престарелых богачей и, больше всего на свете, он ненавидит судовой лазарет. Но прямо сейчас у него дёргается веко от шестнадцати часов работы на стойке регистрации, а в руках пачка чужих медицинских карт, которые нужно срочно внести в базу. Он толкает тяжёлую дверь без стука. Дотторе даже не поднимает головы от микроскопа. На нём мятый халат, рукава закатаны до локтей, на одном из которых видны извилистые шрамы, полученные, наверное, в ходе очередных экспериментов. А может просто попались слишком бойкие пациенты. — Выходной контроль для персонала окончен, — голос у Дотторе суше морской соли. — Иди спать. От тебя за версту несет чужими жалобами. — Мне нужно занести данные ведомости, — Панталоне садится на жёсткий стул для пациентов, блаженно вытягивая гудящие ноги. — И здесь тише, чем в моей каюте, которую заливает кондиционер. — Это не гостиная. Это стерильный блок. — Здесь грязно. У вас пыль на шкафу. Дотторе наконец отрывается от окуляра. Его глаза смотрят с холодным презрением, явно не оценив минутку остроумия от собеседника. — Если ты сейчас не уйдёшь, я поспособствую твоему закрытию на карантин. Тридцать дней в одиночестве пойдут на пользу ущербной социализации. Панталоне криво усмехается. Он не уходит. Они ненавидят друг друга системно. Это не та ненависть, от которой бьют посуду. Все проще: два гения, не в то время и не в тех обстоятельствах, запертые в консервной банке посреди океана. Панталоне считает Дотторе немытым фанатиком, который пугает пассажиров своим видом. Дотторе считает Панталоне заносчивым клерком, который умеет только улыбаться богатым старухам и считать чужие чаевые. Но Панталоне всё равно приходит. Раз в три дня. Ближе к двум часам ночи. Ему просто нужно место, где не надо улыбаться. Место, где никто не просит поменять каюту и без того с видом на океан или пожаловаться на плохой суп. Лазарет — единственная точка на корабле, куда отдыхающие боятся заходить без крайней нужды. — Опять ты, — бормочет Дотторе неделю спустя. Он возится с ужасом бюрократии. — У тебя есть своя каюта. — Там шумит вентиляция, — Панталоне привычно садится на кушетку, снимает очки и трёт переносицу. — И первый помощник капитана пытается со мной флиртовать. Это невыносимо. — Я могу вырезать ему гланды, чтобы он больше не разговаривал. — Заманчиво, но это испортит отчётность. Дотторе злорадствует, пусть и не демонстрирует это открыто. Не одному же ему находиться в дне сурка с бесконечной макулатурой. Он подходит к столу, достаёт из ящика стеклянную медицинскую мензурку и капает туда тёмную жидкость. — Пей. —То есть, ему ты гланды вырежешь, а мне сожжешь? — принюхавшись, в нос ударил спирт. —Настойка пустырника и... Ну, водка. У тебя руки трясутся от стресса. Твой вид портит мне настроение. Панталоне брезгливо морщится, но выпивает. Гадость редкостная. Горло обжигает. — Спасибо, надеюсь, мой приступ рвоты скрасит твои будни, — цедит он сквозь зубы. — Яркий след на твоей психике он однозначно оставит, когда я заставлю тебя это вылизывать. Они сидят в тишине ещё час. Слышно только, как скрипит стул Дотторе — а может, это его суставы, — и как за бортом глухо бьётся о металл океанская волна, вместе с их разделенным недовольством этой жизнью. Вспышка вируса случается в середине июля. Половина пассажиров третьего класса слёгла с лихорадкой. Лайнер превращается в филиал ада. Панталоне на стойке принимает сотни звонков, выслушивает проклятия, организует доставку сухарей и чистой воды в каюты. В три часа ночи он спускается в лазарет с новой порцией бланков строгой отчётности. Дотторе сидит на полу у стены. Халат в каких-то пятнах, маска сдвинута на подбородок. Он выглядит так, словно его переплыло этим самым злополучным лайнером. — Все живы? — Панталоне молча садится рядом на пол. Прямо на грязный линолеум. — Пока да, — хрипит Дотторе. Он даже не оборачивается. Панталоне достает из кармана помятую шоколадку, которую отобрал у какого-то капризного ребёнка на ресепшене. Протягивает Дотторе. Тот смотрит на шоколад так, будто это неизвестный науке паразит. Потом берёт. В абсолютном молчании Панталоне рассматривает узоры на полу, криво обводя некоторые длинным пальцем, чтобы в итоге, оценив обилие пыли вокруг, зайтись в чихании. От Дотторе пахнет потом, лекарствами и железом. От Панталоне... От Панталоне не пахнет, у Дотторе заложен нос. — Ты отвратительно справляешься с кризисными ситуациями, — говорит медик, прожевав. — А ты не умеешь разговаривать с людьми, обычно говорят: "будь здоров" — уставший голос в ответ. — Зато я умею лечить. — А я умею делать так, чтобы твой лазарет получал финансирование. Без меня ты бы до сих пор пользовался многоразовыми шприцами из прошлого века. — очередной чих. Дотторе поворачивает голову. Его лицо совсем близко. Между ними нет романтического напряжения. Есть только странное, глубокое понимание того, что они оба — два титана, которые держат этот проклятый лайнер на плаву собственным трудоголизмом и пародией на совесть. — Правду сказал, — неохотно признаёт доктор. Он протягивает руку и грубо, совсем не нежно, хватает Панталоне за подбородок. Поворачивает к свету ламы.— У тебя синяки под глазами. И кожа серая. Ел сегодня что-нибудь? Белый свет настольной лампы режет глаза. Дотторе усаживает недоумевающего Панталоне на крутящийся стул. — Сиди тихо, ночью подобным не промышляют в наших реалиях — обрывает его Дотторе. Доктор резко затягивает синий жгут на руке Панталоне. Чуть выше локтя. Панталоне морщится от боли, но молчит. — Поработай кулаком, — командует Дотторе. В его голосе нет заботы, ведь это просто работа. Панталоне сжимает и разжимает ладонь. Кожа у него бледная, почти прозрачная, вены видно плохо. Дотторе недовольно цыкает сквозь зубы, прощупывая двумя пальцами сгиб чужого локтя. — Брадикардия. Твоё сердце еле качает эту жижу, — бормочет доктор. — Ты пьёшь один кофе. Эритроциты, наверное, уже сдохли от голода. — Мои анализы — не твое дело. — На этом корыте всё — моё дело. Без тебя, отчеты писать некому. — Дотторе берет ватный диск. Обильно смачивает его спиртом: холодная жидкость обжигает кожу. Дотторе берет шприц, пальцы в тонких латексных перчатках действуют уверенно. — Не смотри, если неженка, — предупреждает он. Может, и не неженка, но глаза все равно закрывает, когда острая боль пронзает вену. Дотторе профессионален, без колебаний точен. Он сразу попадает куда нужно. Панталоне резко выдыхает сквозь зубы. Темная, почти черная кровь медленно начинает заполнять пластиковый шприц, а Дотторе внимательно смотрит на поршень. Его лицо сейчас так близко. Панталоне приоткрывает глаза, встречаясь со взглядом оппонента, в котором виден только цинизм и красный блеск радужки в свете лампы. Ещё, быть может, злость на то, что этот глупый администратор довел себя до такого состояния. — Кровь слишком темная и густая. Кислорода нет совсем, — выносит вердикт Дотторе. Он резко снимает жгут. Выдергивает иглу и прижимает к ранке новый ватный тампон. — Держи. Держи крепко, я сказал. Руку согни. Панталоне послушно сгибает локоть. В голове шумит океан, пока Дотторе отворачивается к стойке, быстро переливая кровь в пробирку. Пишет на ней фамилию Панталоне маркером. — Результат скоро будет готов, — говорит доктор, не оборачиваясь. — Но я и без микроскопа вижу, что ты труп. Садись на кушетку. И не смей уходить. Пока я не разрешу, ты отсюда не выйдешь. Панталоне прислоняется спиной к холодной стене. Ему хочется выругаться. Но вместо этого он просто закрывает глаза. Ему впервые за долгое время кажется, что он в безопасности. Рядом с этим невыносимым, грубым чудовищем, единственным человеком на всём судне — нет, во всем мире, в котором ни один из этих двоих уж точно не ставил ставки на близкие связи — которому на него не наплевать. — Пойдём ко мне в ординаторскую, — говорит Дотторе. — Там есть чай и печенье. Я запру дверь. Если твой капитан прибежит — я скажу, что у тебя подозрение на холеру. — Это должно быть похоже на услугу? — Панталоне слабо улыбается. — Под словом "услуга" обычно подразумевается другой характер, боюсь, тебе это не понравится. Панталоне встаёт, отряхивая брюки. Ненависть никуда не делась. Она просто трансформировалась во что-то другое: в привычку держаться друг за друга, когда вокруг штормит. Он идёт за Дотторе, зная, что завтра они снова будут спорить из-за потерянной медицинской карты и недостающих данных, очередного конфуза и глупого конфликта с кем бы то ни было. Но сегодня ночью в лазарете будет тихо.