те, кто не знают

Накачанные адреналином мышцы напряглись. Он рванул вперед, плечом врезаясь в тяжелую дубовую дверь. Она задрожала, но выдержала. Тогда он с хриплым рыком занес ногу и с глухим стуком, от которого завибрировали стекла в коридоре, пнул по центру. Дверь сорвалась с петель с оглушительным скрежетом и отлетела в сторону, грохнувшись на пол. За ней открылся широкий, залитый светом холл, полный перепуганных лиц. Автомат в его руках казался продолжением его собственной искаженной воли. ‎ *** ‎ ‎«Ха-ха-ха! Глядите, урод опять свой «шедевр» притащил!» — визгливый голос мальчишки пронзил тишину класса, когда он вырвал из его рук тетрадь с рисунками. Это был кораблик, неуклюжий, но тщательно выведенный, с ярко-алыми парусами и командой из веселых матросов-зверюшек. Ему так нравилось рисовать. Это был его мир, его убежище. ‎ ‎«Урод, бездарь! Да ты даже нарисовать нормально не можешь!» — подхватил кто-то из девочек, и по классу прокатилась волна смешков. Он стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как краснеет лицо. Хотелось провалиться сквозь землю. мальчишка демонстративно скомкал его кораблик и швырнул под ноги. ‎ ‎«А ну-ка, подними, лох!» — рявкнул он. ‎ ‎Он поднял. Грязный, растоптанный рисунок. По щекам потекли слезы, но он старался не издавать ни звука. Сзади кто-то толкнул, он споткнулся и упал. Громче всего смеялся сам мальчишка. ‎ ‎«Не поняла! Что здесь происходит?» — голос классной руководительницы прозвучал откуда-то с порога. Сердце подпрыгнуло от надежды. Сейчас она поможет. Сейчас все закончится. ‎ ‎«Да ничего! Он сам упал!» — нагло заявил мальчишка, и его дружки одобрительно закивали. ‎ ‎Учительница лишь устало вздохнула. « перестань плакать. Иди, сядь за парту. А ты (указав на мальчишку), не балуйся на перемене. Все, звонок скоро». Она даже не взглянула на скомканный рисунок, на его дрожащие руки. Она просто прошла мимо, словно ничего не произошло. ‎ ‎Так было всегда. Слова, толчки, испорченные вещи, смех. И равнодушие взрослых, которое резало хуже любой пощечины. Каждый раз, когда он пытался пожаловаться директору, тот лишь отмахивался, называя это «детскими шалостями» и советовал «быть посильнее». *** ‎— Погнали нахуй! — выплюнул он, и долгие, смертоносные очереди разорвали тишину, превратив ее в какофонию ужаса. Каждая вспышка дульного пламени, каждый разрывной звук выстрела был отзвуком чего-то гораздо более старого, глубоко укоренившегося. Он видел не их лица, а тени прошлого, пляшущие в оглушительном вихре. ‎ ‎Первая очередь впилась в кафель, высекая фонтан осколков, вторая – в стену, из которой посыпалась штукатурка. Учительница, молодая, бледная, попыталась закрыть собой стайку испуганных первоклассников, но пули не знали пощады. Её тело дернулось, как сломанная марионетка, и она рухнула, увлекая за собой пару детей. ‎ ‎Металлический смех вырвался из его груди, перемешиваясь со скрежетом автоматной очереди. На его лице, скрытом балаклавой, невозможно было прочитать эмоций, но глаза – глаза горели неистовым, безумным огнем. Он двигался, как призрак, вдоль коридора, автомат то и дело ловил новые цели – бегущих, прячущихся, кричащих. ‎ ‎"All the other kids with the pumped up kicks…" Он двинулся дальше, перешагивая через лежащие тела, и автомат снова заговорил, оставляя за собой кровавые мазки на стенах. Ноги сами несли его, а губы сами собой шептали слова песни, которая когда-то была просто дурацкой попсой, а теперь стала его гимном, саундтреком его кровавого триумфа. ‎ ‎"You better run, better run, outrun my gun…" ‎ ‎Из класса напротив выскочил учитель физкультуры, громила, который когда-то отпускал пошлые шуточки про его ‘женственность’. Теперь его лицо искажено ужасом. Он попытался схватить ближайшего школьника, чтобы прикрыться, но тот, оттолкнувшись, побежал. Пули нагнали их обоих, сминая воздух и плоть. Визги, крики, сумасшедший хаос. Запахом пороха и железа пропиталось всё. Где-то вдалеке выли сирены, но их звук был ещё далёк, слишком далёк, чтобы остановить его. Он был здесь – центр вселенной, бог, дьявол, вершитель судеб. ‎ ‎"You better run, better run, faster than my bullet…" ‎ ‎Где-то там, в этом лабиринте ужаса, прятались учителя, которые ‘не замечали’. Директор, которая говорила ‘будь мужественнее’. И, конечно же, тот самый мальчишка. Мальчишка, который, возможно, ещё не знал, что его ждет. ‎ ‎Автомат выплюнул последнюю пулю из магазина, и он, ловким движением, сменил его. Механический лязг, словно предсмертный хрип, повторился. Он двигался вперед, напевая, распевая, почти танцуя под свою кровавую песню. Каждая смерть была для него актом возмездия, каждой жертве он возвращал свою боль, свой страх, свои слёзы. И в этой вакханалии ужаса, он чувствовал себя по-настоящему живым впервые за долгие годы. ‎ ‎Пройдя по коридору он остановился. Тишина, оглушительная и мертвая, навалилась на него, сменив какофонию выстрелов и криков. Лишь гул в ушах и собственное прерывистое дыхание напоминали о только что развернувшемся аду. Окровавленный пол, устланный осколками и гильзами, казался ему неровным ковром, степями, где он прошел свой кровавый путь. Стены, изрешеченные пулями, теперь носили новые узоры – красные мазки, темные пятна, застывшие навсегда, как картины безумного художника. ‎ ‎Трупы. Много трупов. Дети, в нелепых позах, с лицами, застывшими в гримасах ужаса. Учителя, распростертые, как сломленные куклы. Среди них он узнал физрука, чье массивное тело безвольно лежало, ставшее вдруг таким ничтожным. И где-то там, он знал, лежит и Рома. Его цель была достигнута, его месть свершилась. Напевание стихло. Песня Pumped Up Kicks замолкла в его голове, оставив после себя лишь едкий запах пороха и пустоту. Он посмотрел на автомат в своих руках – верный соратник, инструмент его возмездия. Дуло, ещё горячее от стрельбы, блеснуло в тусклом свете. ‎ ‎Чувства испарились. Ярость, что гнала его вперед, выгорела дотла, оставив после себя лишь горький пепел. Удовлетворения не было. Была лишь опустошенность, бездонная яма, зияющая внутри. Он отомстил всем, кто причинил ему боль, но боль не исчезла. Она осталась. Возможно, она никогда и не уйдет. ‎ ‎Его взгляд медленно скользнул по округе, задержавшись на каждом мертвом лице, каждом клочке разорванной плоти. Он увидел свою месть. Он увидел свою боль. Он увидел чужую боль, которую он так жаждал причинить. ‎ ‎И вдруг он понял. Это не конец. Это продолжение агонии, только теперь уже его собственной. Никто из этих мертвых не станет его утешением. Никто из выживших не предложит прощения. И он сам не сможет простить себя. ‎ ‎Медленно, с каким-то измученным спокойствием, он поднял автомат к своей голове. Холодный металл коснулся горла. Под пальцами дрогнул спусковой крючок. Последний вдох. ‎ ‎И выстрел. Глухой, резкий, эхом отразившийся от окровавленных стен. Он упал. Последняя жертва, последний акт искупления. Или, может быть, последний акт безумия. Тишина снова поглотила коридор, но теперь она была окончательной, абсолютной. И над ней, как саван, витал лишь запах пороха и смерти.