Белая акация

      Ослепляя блеском,

Вечерело в семь.

С улиц к занавескам

Подступала темь.

Люди — манекены,

Только страсть с тоской

Водит по Вселенной

Шарящей рукой.

Сердце под ладонью

Дрожью выдает

Бегство и погоню,

Трепет и полет.

Чувству на свободе

Вольно налегке,

Точно рвет поводья

Лошадь в мундштуке.

Они вышли в сад. Уильям повёл Таддеуша в его глубины — к самой дальней лавке, укрытой в тени белой акации. Там их никто не должен был увидеть. Таддеуш закурил, дал прикурить Уильяму. По воздуху поплыл голубоватый дым, постепенно пропадая, как и надежда на что-то лучшее. Они молчали. Таддеуш смотрел куда-то в сторону, в даль, и не мог Уильям разгадать, о чём он думал. Видел, что был напряжён. Всё тело его словно было сжато, и сидел он, перекинув ногу на ногу. В закрытой позе.       Уильям рассматривал его наручные часы. Не помнил, сколько лет им уже было. Ремешок, вручную вышитый геометрическими узорами, совсем уже истрепался. Цвета — красный, зелёный и голубой, были такими блёклыми, еле узнаваемыми. Уильям помнил, как уговаривал Таддеуша поменять ремешок на новый, на что тот чуть не закатил истерику. Круглый циферблат был опоясан позолоченной дугой, а цифры в нём — одна больше, другая меньше, создавали ощущение полной временной неразберихи. Это был подарок Уильяма. А на какой праздник, тот уже и не помнил. Но он очень хорошо помнил, как увидел эти часы в магазине, и как понял, что они Таддеушу идеально подойдут. А Таддеуш, любивший всякие странные безделушки, был им безумно рад. И почти никогда не снимал.       Нежные цветы акации источали такой тонкий, еле уловимый, но свежий, умопомрачительный запах. Пчёлы окутали всё дерево, и жужжание их напоминало тихие разговоры двух жриц в поезде. Вечернее солнце обнимало собою свисающие ветви, а томный ветер — предвестник лета — убаюкивал их, вытягивая пыльцу, которую пчёлы с благодарностью несли с собой. И весь сад, открытый, как на ладони, был окутан вуалью нежного жёлтого цвета. И где-то вдалеке начиналась вечерняя служба в храме, и звенели колокола, напоминая о конце дня.       Уильям тягостно вздохнул. Казалось, прошло вовсе не три дня, а целая вечность. Ночи были настолько мучительными, что, в попытках уснуть, молился Богу о восхождении дня. И то дивное чувство, не покидавшее его с того самого дня, как вновь увидел Таддеуша, разгоралось, как благодатный огонь, в его сердце. Злость и обида будто вышли вместе с рвотой, а ненависть улетучилась, когда медсестра открыла в палате окно. И словно был пуст. Мерзостное осознание витало в воздухе, и как бы ни пытался его упрятать в дальний ящик сознания, не получалось. Должен был сам себе признаться, что ночью пару раз хотелось умереть. Стыд, нависавший над ним, был равносилен первому убийству на гладиаторском бое. Смятение, страх и желание исчезнуть — руководили его телом и душой, заставляя ворочаться в кровати. И не знал, с чего начать разговор. Будто отрезали язык и стал нем. Но, всё же собравшись с мыслями, Уильям смог выдавить из себя хоть что-то.       — Я не буду никак себя оправдывать, Таддеуш, — сказал он тихо, дабы не нарушить жужжание пчёл и качание ветвей на ветру, — Этому нет никакого оправдания. Я знаю, что сделал ужасную вещь. И, наверное, я не имею права просить у тебя прощения.       Умолк. Не мог понять, что говорить дальше. Таддеуш будто и не слушал. Всё смотрел вдаль и лицо его было столь безмятежным, будто и не о важных вещах говорили. Оттого Уильяму было сложно сконцентрироваться. Чувствовал, как от тревоги немного дрожат руки. Пытался это унять. Вновь тяжело выдохнул. Посмотрел в небо. Стрижи метались из стороны в сторону, догоняя и перегоняя друг друга. В жизни, казалось, иногда были как они. Всё метались и метались по небу, а на землю сесть не могли.       — Я не прошу тебя о прощении сейчас, Таддеуш. Я всего лишь хочу, чтоб мы продолжили жить дальше, — и каждое слово давалось Уильяму тяжело. Будто легли они ему на сердце, как камни, — Я не прошу забывать. Я знаю, мы не сможем всё это забыть. Но я хотел бы, чтоб мы приняли это и шли дальше.       Ждал ответа. А Таддеуш молчал. Но лицо его наполнялось меланхолией. Ещё пару минут он молчал, докуривая сигарету, а когда она начала жечь ему пальцы, он нервно откашлялся и откинулся на спинку лавки.       — А я хочу забыть, — сказал он с ноткой горечи в голосе, — Я хочу забыть всё, Уильям. Абсолютно.       Закурил вторую сигарету. Вновь откашлялся. Не мог понять Уильям, казалось ли ему или нет, но Таддеуш стал намного больше курить. Хоть и пятнадцать лет назад бросил. А Таддеуш обернулся к Уильяму, и увидел тот в его глазах некую иронию, а вместе с тем и безграничную грусть, от которой, казалось, уже не сможет никогда избавиться. Некогда голубые его глаза выгорели, и стали серыми, и не было в них уже той искры, которой восхищался Уильям давным-давно.       — Я не помню, когда в последний раз смотрел на тебя, как на человека, Уильям, — Таддеуш улыбнулся, — Сколько лет подряд я вижу в тебе сына, ученика, консула, врага... а человека я в тебе давно не вижу.       Вздохнул. Поджал губы. Вновь посмотрел куда-то вдаль, щурясь от солнца.       — И когда я смотрю в зеркало, человека я там тоже не вижу. Я вижу там наставника, отца, претора, предателя... но человека там, увы, нет.       Он пододвинулся ближе. Прошёлся пальцами, как по клавишам, по колену Уильяма.       — Давай уедем? — спросил Таддеуш, улыбнувшись ещё шире, — Хоть куда. Мне неважно. Просто уедем и забудем об этом всём, давай?       Уильям и не знал, что ответить. Он смотрел на лицо Таддеуша и не мог понять, о чём ему думать: о том, насколько он красив, или о том, что он только что сказал. И не мог определить, что за чувство одолело его сердце. Будто такое знакомое, а вместе с тем — такое чужое. Будто в первый раз увидел море, и не в силах справиться с эмоциями, прыгнул в холодную воду. Будто вновь оказался в Эфесе и смотрел на разлагающийся труп гладиатора, не понимая, как мог так с ним поступить. Будто жрица затуманила его разум своими чарами, и, как слепой, пытался найти ответы на вопросы, касающиеся Бога. Будто опьянел от одной чаши вина...       И солнце ласкало лицо Таддеуша, жестоко обнажая все его изъяны. Уильям не мог сказать, что он постарел, ибо были то не морщины старости. Они были еле видны, но легли на кожу Таддеуша, как оторванная от стены паутина. То были морщины груза, лежащего на плечах столь долгое время. И, казалось, время обтесало лицо Таддеуша, как камень, и выжгло яркое вавилонское солнце его глаза. А покусанные до крови губы — улыбка на которых служила когда-то примером для рисования картин — намекали на то, как раздирал этот мир его душу. И, словно ещё немного, и ему это удастся. Будто совсем скоро ни лица этого, ни тела уже не станет.       Уильям аккуратно провёл по лицу Таддеуша рукой. Будто хотел проверить, он ли это. Таддеуш, смутившись, отвёл глаза в сторону. И тихо сказал, смотря на уходящее за горизонт солнце:       — Я хочу найти в себе человека, Уильям. Я хочу смотреть на тебя, как на себе подобного, — голос его немного задрожал. Будто давались эти слова сложнее всего, — Я хочу любить, как человек.       А Уильям не мог до конца понять, о чём говорил Таддеуш. Лишь гладил его лицо, внимательно рассматривая каждый сантиметр. И ветер словно подул резче, и закачались сильнее ветви акации. От улыбки Таддеуша сердце Уильяма всегда трепетало, а сейчас будто совсем сходило с ума.       Не смог более держаться. Прошёлся пальцами по шее Таддеуша, по спине, и легонько подтолкнул к себе. Таддеуш поддался. Положил голову на плечо Уильяму. А он почувствовал дыхание Таддеуша на своей шее. Обнял так, будто хотел укрыть от всего мира. И, закрыв глаза, уткнулся ему в макушку. Сделал глубокий вдох. Лак, сигареты, лёгкий аромат цитрусового парфюма и, казалось, вечный — запах книжной пыли. И не мог сам себе объяснить Уильям, почему так, но внутри всё взбудоражено загорелось, и будто проснулось нечто давно им забытое. То, что не находил ни в ком и никогда. Это было то первое, что он увидел, открыв глаза, будучи младенцем. Его первая любовь — его же последнее желание.       Мимо пролетела колибри, и маленькое её тельце блеснуло лазурью в последних лучах солнца. Таддеуш лишь повёл взглядом по её следу, и, положив руку на грудь Уильяму, улыбнулся. Чувствовал, как под больничной рубахой бьётся его буйволиное сердце. Закрыл глаза и ещё сильнее прижался к шее Уильяма.       А тот нежно поцеловал Таддеуша в макушку. И, не дожидаясь одобрения, продолжил вести дорогу из поцелуев: убрав волосы, к виску, к скуле, к щеке. А пальцами поглаживал его лицо. Делал всё медленно, боясь вспугнуть. Будто Таддеуш, как колибри, мог взмыть в воздух и скрыться, оставляя за собой невидный след. Уильям лишь на секунду открыл глаза, чтоб увидеть, как лицо Таддеуша стало спокойно и до благословенности — умиротворённо. Хоть и поджал он от лёгкого волнения губы, и нахмурил брови. И дышал он учащённо, и рука его на груди Уильяма чуть дрожала. Был будто птица — буйная и строптивая, но со сломанным крылом. И всё что нужно было этой птице — найти покой.       Таддеуш чувствовал дыхание Уильяма за ухом, на виске, на щеке. И ему становилось страшно, когда оно приближалось к губам. Поэтому слегка отворачивался. Казалось, что пьянеет, и вокруг становится всё жарче. При этом было ему боязно, от чего в груди неистово сжимало, и сердце билось всё быстрей. Не знал, как вести себя. Не мог понять, как это всё произошло, и, наверное, уже было и не важно. Главное не поддаться желанию окончательно.       Как бы Таддеуш хотел, чтоб Уильям всё понял. Чтоб ему не пришлось говорить тысячи слов, чтоб не пришлось выражать свои чувства устно. Хотел, чтоб до Уильяма всё дошло само по себе. И не знал, было ли всё происходящее знаком понимания, или же чистой случайностью. Чуть-чуть наклонил голову, давая Уильяму поцеловать шею. Из уст вырвался придушенный выдох. Таддеуш нервно сжал ноги и вновь открыл глаза. Взгляд его был таким невидящим, таким отстранённым, будто не находился здесь вовсе. Вот бы Уильям всё понял. И не пришлось бы долго изъясняться и краснеть, хоть и чувствовал, что сейчас грело его щёки вовсе не солнце. А в груди и вовсе творилось непонятно что. Будто тысячи мотыльков вылезли из своих скорлуп и разлетелись по всему телу, шелестя маленькими крыльями.       И всё, что мог, это нежно приглаживать бакенбарды Уильяма, пока его тёплые губы касались шеи. Ещё немного и провалился бы в небытие, если бы Уильям, целующий всё порывистее, вдруг не опустил руку ему на бедро, мягко сжав его. Таддеуш резко отстранился и посмотрел на Уильяма томно и немного нервно. Будто подобное совсем не входило в его планы. А глаза Уильяма горели тёмным огнём, откликающимся в сердце Таддеуша беспощадным трепетанием. Он, всё же приняв данный жест, прислонился к лицу Уильяма и потёрся щекой о его щетину.       Они сплелись в своей тихой страсти, и никто — даже пчёлы, жужжащие над ухом, даже санитары, проходящие где-то там по тропинкам, но сквозь кусты видящие их — не могли нарушить это воссоединение душ. Будто в танце, они наконец смогли схватить друг друга за руки, и теперь их вело лишь желание — такое вечное, зародившееся очень давно. Уильям, будто ждавший этого, медленно поглаживал бедро Таддеуша, вновь целуя его в щеку. А Таддеуш разрешал вести, и сейчас, когда, казалось, всё вот-вот и разрушится, чувствовал себя защищённым. Будто за его спиной наконец кто-то стоял, и мог позволить себе идти вперёд, не оглядываясь. Прохладный ветер чуть растрепал его волосы, а Уильям всё убирал их, продолжая касаться губами то щёк, то скул, то шеи. Не мог остановиться. Момент тянулся вечно, а он был этому и рад.       Но когда Таддеуш положил руку Уильяму на живот, тот внезапно отпрянул. Шелест в кустах и улетевший дрозд вывели его из этого гипноза, наведённого самим Господом. Уильяму стало страшно. Он, смотря на Таддеуша, осознал, что целует своего учителя и, вроде как, отца. От этого руки его задрожали. Обернулся, дабы понять, действительно ли их никто не видел. Сердце билось будто у льва на арене.       Контрастный душ. Резко стало прохладно. Ветер всё усиливался и, кажется, собирались тучи на дождь. Пчёлы утихли и совсем исчезли. И последние птицы уснули, отпев последний дневной час. Санитары закрывали двери больницы.       — Пойдём обратно? — спросил Уильям, глядя расстеряно на Таддеуша, — Пора.       А глаза Таддеуша были наполнены разочарованием и непониманием. И лицо его скривилось в печали, которую он плохо, но пытался скрыть. Он отвёл взгляд и посмотрел куда-то вдаль, о чём-то задумавшись. Нахмурил брови. Поджал губы. Сердце сжималось, а по телу поплыл холод.       — Да, конечно. — сказал он еле слышно. Безучастно. Будто ему было абсолютно всё равно.       Они шли по тропинке, ведущей в наркологическое отделение. И, не смотря друг другу в глаза, поправляя одежды, пытались скрыть последствия своей страсти.       И как бы Уильям не успокаивал себя, надеясь, что никто их не видел, всё же нашёлся молчаливый свидетель. Белая акация печально развесила ветви, сгибаясь от вечерней прохлады и тяжести человеческой судьбы.