one bullet for two of us – 4ever cocktail

Сережу ломает. Так ломает, что хочется выть от отчаяния и лезть на стены, обои на которых он истерзал после очередного прихода несколько месяцев назад. В памяти возникает смутная картинка полугодовалой давности: этот же коридор, разъёбанное зеркало, он лежит в собственной рвоте. Катя, где-то раздобывшая дубликат ключей, врывается в квартиру и замирает на месте, начиная рыдать от шока. Всё в крови, на ладонях у Дмитриева жуткое месиво — руки превратились в кровавое мясо. Серёжа лежит в почти бессознательном состоянии на полу, пока девушка в истерике что-то надиктовывает в трубку. Дальше всё, как в тумане: бригада из нескольких крепких мужчин, сопротивляться которым у Дмитриева не было никаких сил — всё живое из тела словно высосала тысяча дементоров — рехаб, мучительная ломка, программа двенадцати шагов… Несколько месяцев противной реабилитации едва не оказываются потраченными впустую, стоит ему лишь взглянуть на своё отражение. Исхудавший, измученный Серёжа тяжёлым взглядом осматривает себя с ног до головы и с трудом подавляет желание разбить дорогое зеркало во весь рост, опуская взгляд на свои обезображенные шрамами костяшки, которые начинают фантомно саднить от одних лишь воспоминаний. Ломает не из-за наркоты — Дмитриев очистился. Вещества лишь мощно подавляют импульсы изуродованной души, которую не хочется ни слушать, ни слышать. Ломает от осознания того, кем он является, того, чем пришлось пожертвовать, чтобы стало хотя бы на капельку легче. Хочется растерзать грудную клетку в мясо, распилить все рёбра на живую, без анастезии, только бы вырвать то месиво, что осталось от его души внутри, чтобы никогда больше ничего не чувствовать. Впечататься головой в стену, недавно покрашенную, отремонтированную, словно в тот вечер ничего не произошло, чтобы навсегда лишиться памяти и не думать о зелёных глазах, которые он, кажется, никогда не сможет разлюбить. Дима. Воплощение любви и нежности на Земле. Человек, за жизнь которого Серёжа безоговорочно бы отдал свою, хотя Ицков считает, что Дмитриев не желает иметь с ним ничего общего. По крайней мере, за пару дней до инцидента Серёжа всеми силами старался его в этом убедить. Не потому, что ненавидит, а потому, что признать чувства к Диме означает собственноручно ввести себе опаснейший яд внутривенно, реанимировать после которого его будет невозможно. Серёжа весь в татуировках — отпечатков его прошлого больше не видно –, но он наизусть помнит каждый шрам, оставленный матерью, после того, как она застала его целующимся со своей первой любовью. Слишком рано вернулась с дачи. Серёжа всё ещё помнит, в какое гематомное нечто превратились его руки, которыми он защищал голову от яростных пинков её ногами. Как захлёбывался слезами в истерике, как рёбра трещали по швам от каждой попытки нормально вздохнуть. Она рассказала всем. Серёжа по прежнему просыпается иногда от кошмаров, в которых одноклассники запинывают его толпой в школьном туалете и выбрасывают через открытое окно. Ему было шестнадцать. Прошло почти десять лет, но Дмитриев смотрит на зеркало и по-прежнему видит в его отражении подростка, который ещё не знал, чем обернётся небольшое отличие от других спустя годы. Ему совестно смотреть в эти голубые глаза, что когда-то сияли ярче звёзд и светились безграничным счастьем. Парню очень жаль того юного, ещё совсем наивного Серёжу, которого, кажется, убили ещё школьником. Он этого не заслужил. Серёжа понимает, что, испытывая ненависть к своей истинной сущности, он поступает точно так же, как они, жестокие, мерзкие, недостойные и доли прощения, но ничего не может с собой поделать. Это чувство поросло в нём крепкими корнями, что обвили каждый орган, каждую венку, каждую косточку его организма. Оно заполонило всё, сжирая его заживо, и именно это ощущение невыносимой боли Серёжа пытался заглушить наркотиками, как онкобольные. Дмитриев больше не употребляет, но метастазы в его душе, глубоко под рёбрами, никуда не исчезли. Ему ужасно больно и нечем себя глушить. Блядское бессилие. Серёжа знает лишь одно лекарство, способное его вылечить или отравить, после чего он точно не выживет. Последствия предугадать нельзя. Пальцы сами набирают давно выученный телефонный номер. Мышечная память. Переадрессация вызова проходит, и Дмитриев вслушивается бесконечно долгие гудки, в надежде, что ему всё-таки ответят. Страшно. У него всего одна попытка — его номер попросту могут отправить в чёрный список. Тревога обвивает его шею и душит, как удав — Серёжа с большим трудом заставляет себя дышать. — Алло? Неожиданный ответ заставляет подскочить его на месте, а сердце и вовсе пропустить удар, стоит ему услышать до боли родной голос. Телефон едва не валится из дрожащих рук на кафельный пол. Как же Серёжа скучал. — Приезжай, пожалуйста. Я умираю. По ту сторону провода повисает кромешная, мучительно долгая тишина. Серёжа думает, что услышит сейчас нечто вроде: «Пошёл на хуй, не звони сюда больше». Или: «А не дохуя ли ты от меня хочешь?». Но вместо этого напряжённое молчание прерывается встревоженным: — Где ты? — Дома, — произносит Серёжа, и телефон с грохотом падает на пол, прерывая вызов — он не справляется с накалом взбушевавшихся в груди чувств. Весь экран в считанные мгновения покрывается тысячей трещин и начинает мерцать множеством цветных полос, но бьёт под дых не факт того, что дорогущий айфон разбился — на него сейчас совершенно плевать. Серёжа просто не хочет быть следующим. Он знает, что если так же резко упадёт, то всё закончится плачевно, — кафельная плитка и острый дверной косяк за спиной не оставят ему шансов — потому лишь прислоняется спиной к стене и медленно сползает за ней, вместе с горькими слезами, что ручьями начинают бежать из голубых глаз. Как же больно. Серёжа мог бы и дальше притворяться, выносить мозги бесконечно меняющимся женщинам в его жизни и каждый раз придумывать причины, почему «ничего не выходит» на этот раз, но он больше так не может, потому отчаянно рыдает каждый Божий день, стоит пройти мимо чёртового зеркала в прихожей и снова взглянуть в свои глаза. Голубые. Вся Серёжина жизнь — сплошная дилемма, где оба варианта заставляют его страдать. Он так по уши погряз в своём горе, что, сам того не заметив, превратил свою жизнь в существование, бесконечный туннель, в конце которого не виднеется света. Кажется, что счастье для него в этой жизни непостижимо, и эта мысль вытравливает внутри всё живое, заставляя искренне поверить в собственную обречённость. Серёжа попросту не может мыслить иначе. Он не знает, как долго просидел так — все конечности ощущаются ватными и не слушаются, чтобы зайти в комнату и взглянуть на настенные часы. Силуэт окружающих его предметов давно замылился, шея затекла, а размять её парень не может — панически боится встретиться со своим отражением сейчас. Кажется, что оно лишь добьёт и отправит в нокаут. Серёжа не сразу замечает настойчивый стук во входную дверь — голова гудит, в ушах звучит противный писк, а глаза и вовсе отказываются что-либо перед собой видеть. Дмитриев осознаёт, что кто-то пришёл лишь тогда, когда по ушам бьёт громкий звон, но голос словно исчез — он не может произнести ни слова. «Открыто». Стоящий по ту сторону двери додумывается дёрнуть за ручку, и та без проблем поддаётся, открываясь нараспашку, и Серёжа видит перед собой ни то ангела-хранителя, ни то смерть с косой. Всё тело невольно прошибает, и его начинает бешено трясти от тревоги, которая выходит наружу лишь жалким, нечленораздельным мычанием. Дима моментально подлетает к нему, захлопнув дверь с такой силой, что со стен при входе едва не посыпалась белая штукатурка. Напуганный и обеспокоенный он даже не разувается, спеша суматошно ощупать Серёжу, видимо, восприняв его слова по звонку чересчур буквально. — Господи, что случилось? Мне вызвать скорую? — встревоженно вопрошает Ицков, заключая горячее, зарёванное лицо в свои ладони. Нащупывает пульс парня, проверяет зрачки, прикасается ко лбу, который буквально горит из-за плача. — Н-н-нет, — отвечает Серёжа не с первой попытки, ибо от тактильного ощущения Димы рядом его размазывает ещё больше. Оказываясь в его объятиях, сдерживаться становится совсем тяжело, и парень невольно завывает ему в плечо. Истерика накрывает Серёжу чересчур стремительно, так, что он сам того не ожидает. Дима чувствует всем телом, как его колотит — дыхание сбивчивое, тяжёлое, всхлипы надрывные, звучные. Дима не находит ничего лучше, чем начать гладить Серёжу по голове, стараясь выразить свою безмолвную поддержку, и парню становится очень горько за него — он переживает боль родного человека, как свою личную. Особенную боль доставляет то, как тот завывает ему в плечо — Дима пропускает всё через себя. — Серёж, я рядом, — произносит Ицков нежно, но чётко, чтобы его точно услышали. — Всё хорошо. А Серёже от этого ни капли не легче — вина, стыд и страх перед Димой жрут его нещадно, так, что слёз всё больше наворачивается. Неправильно это всё, нельзя было Ицкова к себе звать. Но без него сердцу плохо — забывает правильно стучать, сбивается, говорит, что долго не продержится, разорвётся, если одно оставить. И Серёже так плохо, что он не знает, что поделать: молчать непереносимо, говорить — не получается. — Я, я… — пытается Серёжа вымолвить хоть слово, но диафрагма сокращается, не позволяя ему сделать даже вдох. — Тш-ш-ш, — шипит на ухо Дима, переплетая пальцы их рук, и свободной прижимает голову парня к своему плечу. — Всё хорошо, не торопись, я никуда не уйду. Однажды Серёжа уже прогнал его из своей жизни, резко, некрасиво, так, что, думалось, Дима никогда не простит его за это, несмотря на всё, что было прожито и пережито вместе за последние годы. Было очень больно, но казалось, что так будет лучше, даже если это означало предать самого близкого в мире человека. Даже если это означало предать себя. И вот, Дима подорвался в другую часть города, стоило лишь сделать один звонок спустя полгода невыносимой разлуки, ведь как никто другой знал, что Серёжа ни за что бы не поступил так беспричинно, не отказался бы, не вонзил бы нож в сердце с целью навредить или сделать больно. Невидимая связь между ними чересчур крепка, чтобы разорваться, даже спустя месяцы полного игнорирования и бесчисленных беспокойств. И в данный момент Серёжа ощущает это особенно остро, так, что становится страшно. Ком из тягостных мыслей и чувств в голове столь огромен, что он едва это может вынести. Как же хорошо, что Дима оказался рядом. — Бля, не могу поверить, — лепечет парень спустя минуту, час, год? Он потерял счёт времени. — Что? «Я не могу поверить, что это не сон». Дима бережно проводит большим пальцем по щеке Серёжи, стирая с неё горячую слезу, и смотрит в замыленные, потемневшие от горя и вины глаза вкрадчиво, словно пытается прочесть в них причину его переживаний. — Серёж, — произносит он ласково, и вдруг Дмитриев дёргается от внезапной боли, прострелившей руку — Дима его ущипнул. — Ты не спишь, я правда здесь, с тобой. Дыши. Повторяй за мной. Ицков делает глубокий вдох, и Серёжа повторяет за ним, слегка подрагивая — действие даётся ему тяжело –, но тот не обращает на это никакого внимания, продолжая показательно дышать. От спокойного и непоколебимого вида Димы парню становится легче, и спустя несколько минут синхронного дыхания он наконец хотя бы чуточку приходит в себя. Серёжа звучно выдыхает, заставляя Диму улыбнуться и произнести: — Молодец. Выдыхай, я рядом. Такая простая фраза, но Серёже очень важно её слышать, как и тактильно ощущать Диму рядом. От него безумно вкусно пахнет дыней, парфюмом, аромат которого Дмитриев отличит среди тысячи похожих — он безумно мечтал услышать его снова. Присутствие Ицкова успокаивает лучше всяких препаратов, и Серёжа искренне не понимает, как жил без него так долго. Кажется, после прекращение общения с Димой в нём умерло нечто очень важное, что спустя полгода начало подавать первые признаки жизни, стоило им лишь оказаться рядом друг с другом. Серёжа словно вновь оказывается в хвойном лесу, после того как дышал лишь выхлопными газами месяцами напролёт. Он внезапно вспоминает, какого это — дышать полной грудью. — Поговорим? — мягко спрашивает Дима, и Серёжа едва заметно улыбается, ожидая, когда тот наконец перестанет выбирать выражения. — Поговорим, но чуть позже, — хмыкает он, потирая зарёванные глаза. Смотреться в зеркало по прежнему страшно, но парень готов поспорить, что всё лицо сейчас покрыто убогими красными пятнами. — Пиздец меня развезло, я ебал, — отчего-то внезапно становится стыдно за свою истерику, и он закрывает его ладонями. — Извини за это всё, я… — Серёжа было хочет что-то сказать, но сразу чувствует, как мерзкий ком снова подступается к горлу, и затыкается. — Тьфу, блять, ненавижу, — выдавливает он огорчённо и снова начинает плакать. — Иди сюда, — Дима раскрывает руки для объятий, но Дмитриев мотает головой, отползая от него дальше, на что Ицков начинает злиться. — Сюда иди, блять. Серёжа мгновенно поднимает голову, как ребёнок, которого мама решила пораньше забрать из садика. Обращение до боли родное — он наконец слышит своего, родного Диму, и тут же льнёт к нему ближе, не сумев совладать с собой. В груди тягучим мёдом растекается тепло, ощущение которого Дмитриев уже успел позабыть. Удивительно, как всего один человек за считанные минуты способен улучшить состояние в десятки раз, когда в рехабе этого не могли сделать несколько специалистов. Отличие заключается в том, что Дима помогает с душой. Чисто, искренно и бескорыстно. — К-как ты, блять, меня терпишь? — вполголоса произносит Серёжа в мягкое плечо, зарываясь в него носом. — Завались, — огрызается парень, контрастно нежно наглаживая его спину. — Я очень сильно за тебя волновался и скучал эти полгода, ты, блять, не представляешь, как сильно. Я готов сидеть с тобой ровно столько, сколько потребуется. И даже больше. Тонкие пальцы ведут по крепким Диминым плечам, и это успокаивает взбушевавшийся разум — Сёрежа наконец осознаёт, что Дима сидит рядом с ним, живой, настоящий, способный защитить и уберечь от внутренних бесов, что норовили сжечь его душу заживо. Серёжа льнёт ближе, напуганный, встревоженный, нуждающийся в опоре, и потирается щекой, слегка поросшей щетиной, о голое Димино плечо, неприкрываемое футболкой. Дмитриев оглаживает крепкую спину обеими ладонями, ощущая тепло на своей коже сквозь тонкую чёрную ткань. Диму хочется чувствовать на все сто — Серёжа не сдерживается и заключает Ицкова в крепкие тиски своих объятий, такие, что его рёбра едва не трескаются. Тот невольно шипит, слегка морщась, тихо, но не незаметно для чужих ушей. Дима мгновенно затыкается, но уже поздно — голубые глаза уже встретились с его лицом, пытаясь что-то в нём прочесть. — Прости, вчера перетренил, мышцы болят очень, — поясняет он, встретившись с непонимающим взглядом напротив. — Извини, — произносит Серёжа виновато, мгновенно от него отстраняясь. — Нет-нет-нет, всё нормально, — тараторит Дима, замечая, как парень залезает в свой «панцирь» прямо на глазах, и голубые глаза в миг становятся менее проницательными. Внутри просыпается сильный страх и злость на себя — неужели спугнул? Ицков хочет было вернуть его руку, но Серёжа одёргивает её, с ужасом осознавая, что сейчас происходит. Излишняя тактильность с человеком, в которого он влюблён, выходит за всякие рамки — он мужчина. Уходить от Димы совсем не хочется, но и оставаться с ним сейчас — непереносимо. Серёжа накрывает лицо руками, пытаясь спрятаться от зелёных глаз, и не знает, что делать. Он в панике вскакивает на ноги, с дуру едва не ударившись головой о дверной косяк позади, и ретируется на кухню, захлопывая за собой дверь. Дима мгновенно жалеет о том, что вовремя не прикусил язык — он аккуратно шёл по тонкому льду и провалился на полпути, нечаянно стукнув по нему ногой. Отсутствие плохого намерения погоды не делает — сейчас цена ошибки слишком велика. — Блять, — выругивается он себе под нос, подрываясь за Серёжей вслед. Ицков заходит на кухню аккуратно, почти беззвучно, дабы не отпугнуть парня ещё сильнее. Дмитриев стоит, опираясь ладонями на высокий подоконник, и дышит так тяжело, словно случилось нечто действительно очень страшное и непоправимое. Пальцы впиваются в поверхность так, что белеют костяшки. Серёжа чувствует себя очень уязвимо сейчас, и Дима это чувствует. Чувствует, как ему мерзко от своей душевной наготы, как стыдно за то, что открылся в порыве эмоций, пытаясь найти утешение в близком человеке. Дима всё это прекрасно понимает, ведь изучил Серёжу от и до, каждую его деталь и реакцию на людей вокруг, потому ему хватает ума не подходить слишком близко, не касаться сейчас, усугубляя положение, а аккуратно приземлиться на диванчик за столом, подальше от парня. Ицков ложится на него, подгибая ноги — иначе с его ростом вместиться невозможно — и заводит руки за голову, сложив их в замок. Он не знает, какие слова подобрать сейчас, чтобы они были уместны и не сделали хуже, потому делает выбор в сторону немой поддержки. Может, Серёжа не произнесёт ни слова, но Дима будет спокоен, ибо сделал всё, что в его силах. Может, он снова прогонит Ицкова, и Дима окончательно покинет жизнь Дмитриева, как бы мучительно то ни было. Исход может быть разный, и он уже ничего не ждёт, но в глубине души очень надеется, что Серёжа найдёт в себе силы заговорить, и всё будет хорошо. Они молчат так мгновение, минуту, может, час, Дима лёжа, Серёжа — по-прежнему впиваясь пальцами в подоконник. В воздухе витает почти осязаемое напряжение, концентрированная тревога, такая, что у обоих напрягаются мышцы по всему телу и противно спирает воздух в лёгких, у Серёжи на скулах ходят желваки. В голове завывает ураган из мыслей, но ни одну из них он не решается озвучить ровно до того момента, пока взгляд неосознанно не оказывается на Диме, и деваться, кажется, становится некуда. — Я… — было начинает Дмитриев, но сглатывает. — Извини, пожалуйста, что бросил тебя так. Это было пиздецки некрасиво с моей стороны, — произносит Серёжа на одном дыхании — внутри всё трещит по швам от всепоглощающего чувства вины. — Расскажешь о причинах? — спрашивает Дима беззлобно, усаживаясь на диване, чтобы смотреть прямо в голубые глаза. Он не наезжает, и Серёжа прекрасно это понимает, но легче от этого не становится. Именно обсуждения причин он и боится, как огня. Между ними снова повисает молчание, но не такое, как раньше — Серёже просто нужно совладать с собой, чтобы решиться. Чтобы ответить на вопрос, который тревожит Диму последние полгода. Он не сбегает. Серёжа тяжко вздыхает, опираясь поясницей о подоконник, и честно признаётся: — Я боюсь, что ты от меня откажешься, если узнаешь. Дима не удивляется, не хмурит брови недоумённо, заставляя парня пожалеть о сказанном, а просто склоняет голову набок, и задумчиво произносит. — Но ведь сбежал от тебя не я, — слова даются тяжело. Он всё ещё чувствует горечь обиды на языке, рана в груди вновь становится обнажённой — грубая корка слишком резко сошла, заставляя парня подсознательно зашипеть от боли. Зелёные глаза мутнеют — Дима тоже в уязвимом положении сейчас. Обоим очень больно до скрежета зубов и истерзанных в кровь губ. Обоим очень тяжело быть сильными и устойчивыми сейчас. — Я примчался к тебе с другой части города, стоило лишь получить звонок спустя полгода тотального игнорирования. Ты правда думаешь, что я так просто от тебя откажусь? — Я боюсь разрушить нашу дружбу. Дима тяжело выдыхает, сдерживаясь из последних сил, чтобы не сорваться на крик и не кинуть в Дмитриева первое, что только попадётся под руку. Желательно, потяжелее. — Ты уже её разрушил. И я всё равно остаюсь с тобой. Серёжа зависает. Дима озвучил нечто крайне очевидное, до чего он сам бы навряд ли додумался. Парня как током прошибает — всего двумя предложениями Дима разрушил каменную броню, которую тот строил долгими месяцами. Серёжа чувствует себя голым, но перестаёт видеть в Диме угрозу. Дмитриев замирает — ему было очень важно услышать эти слова из Диминых уст. Его глаза снова намокают, и брюнет уводит взгляд в пол и всхлипывает — решиться на то, что не смог сделать за три года, безумно тяжело, особенно в это мгновение, когда они были порознь в течение полугода. Пальцы перестают отчаянно сжимать белый пластик за своей спиной, и Серёжа произносит на выдохе: — Я влюблён в тебя с нашей второй поездки в Лос-Анджелес. Дима столбенеет на месте, не моргая, и в теле сейчас замирает абсолютно всё — лёгкие, кажется, и вовсе забывают, как дышать. Сердце пропускает удар, и он смотрит на Серёжу ошарашенно, словно не веря своим ушам. — Ты… Что? Серёжа пугается, что его сомнения оказались оправданными, пока не замечает, как на зелёных глазах наворачиваются слёзы, осмелившись оторвать наконец взгляд от пола. Диме очень хочется закричать во весь голос: «Я тебя ненавижу!» —, вкладывая в эти слова всю боль, что накопилась в нём за месяцы, но вовремя останавливает себя, заведомо понимая, что это будет грязной ложью. Отвечать ею на чистосердечное признание было бы непростительно. — Уёбок! — всё же вырывается из Диминых уст, и слёзы внезапно начинают течь ручьём из глаз — он не сумел сдержать своих эмоций. На душе очень горько за все мысли, которыми он себя накручивал, за всю боль от Серёжиного отвержения, которое оказалось лишь защитным механизмом. Дима всё время корил себя за чувства, за то, что отчаянно влюбился в лучшего друга, пока тот крутил роман с очередной девушкой, чтобы сейчас узнать, что всё это было фальшью, что он не был влюблён ни в одну из них. Такая ложь жжёт язык самым острым перцем. До боли. — Господи, ну почему я так тебя полюбил? — выдаёт Ицков дрожащим голосом, заставляя Серёжу замереть, лишив его дара речи. — Что? — Я бы не таскался за тобой, как последняя шавка, если б не любил, придурок, — рвано произносит Дима, звучно всхлипывая, и утыкается лицом в колени в попытке заглушить собственный плач. В голосе слышится много обиды и подавленной злости — Ицкову очень хочется нагрубить и послать парня куда подальше. — Н-неужели это так неочевидно? Сам не свой от злости, Дима не замечает, как Серёжа оказывается рядом с ним на том же диване, ближе к стене, и заключает его в крепкие объятия со спины, так, словно тот исчезнет, если ослабить хватку хотя бы слегка. Серёжа не знает, переживает он свою боль сейчас или разделяет Димину — грань между ними настолько стёрлась, что, кажется, оба сейчас переживают одни чувства на двоих, и даже так те переполняют, да настолько, что это становится едва переносимо — Серёжа снова начинает плакать вместе с Ицковым, утыкаясь носом в его напряжённое плечо. Дима держался стойким солдатиком, но сейчас его прорывает едва не хлеще Серёжи. Плач смешивается с тихими завываниями — кажется, начинается истерика. И, судя по всему, у обоих. Никто из них не догадывался, что чувства окажутся взаимными, «проблема» общей, и обоих застигнет врасплох жутчайший нервный срыв, ведь подавлять эмоции и переживания до бесконечности невозможно — однажды прорвёт так, что это будет едва переносимо. Прямо как сейчас. Серёжа благодарит Бога за то, что оказался сейчас не один — иначе его навряд ли бы уже что-то спасло. — Прости меня, пожалуйста, прости, — лепечет он Диме на ухо, и вдруг тот медленно поднимает голову — они встречаются взглядами. Серёжа смотрит в зелёные радужки напротив сквозь мыльную пелену слёз и не может произнести даже слова — вместо этого получается издать лишь жалкие, нечленораздельные звуки. Дима мечет взгляд от голубых глаз до истерзанных, подрагивающих губ на родном лице и обратно, резко поворачивается корпусом в его сторону и притягивает Серёжу к себе за ворот домашней футболки. Он впечатывается в Серёжины губы своими и жадно целует парня, такого до боли любимого и до одури желанного, льнёт ближе, даже не давая ему шанса отстраниться. Серёжа цепенеет от шока, но не сопротивляется, через пару мгновений вливаясь в глубокий, чувственный поцелуй, в котором оба так давно нуждались, так грезили. Он зарывается ладонью в отросшие Димины волосы, притягивая к себе так близко, что Серёжа слышит, как бешено колотится его сердце, как рвано и горячо он дышит. Он ощущает, как по щекам обоих текут солёные слёзы, ведь они даже мечтать не могли о взаимности, и всхлипывает прямо в поцелуй, переставая себя как-либо сдерживать. Дима такой живой и настоящий, любящий и очень преданный, запускает язык в его рот, желая чувствовать глубже, сильнее, и Серёжа млеет, одурманенный происходящим и очарованный реальностью, ведь ни в одной фантазии Дима не целовал его так, как делает это сейчас. Дима буквально обжигает своими прикосновениями — у обоих поднялась температура –, но Серёжа даже не думает отстраняться, ведь если Дима — огонь, он будет счастлив добровольно в него прыгнуть и сгореть без остатка. Огня нужно бояться, но Дмитриева так влечёт красное пламя, что ни один ожог не будет способен его остановить. Но и Дима не разожённый костёр — он бы ни за что не причинил ему боль намеренно. Наоборот, парень бы прилагал все возможные усилия, чтобы Серёжу от неё уберечь. Прямо как сейчас — крепкие ладони проникают под растянутую чёрную футболку и Дмитриев забывает обо всём, даже о том, как дышать. И вдруг он замирает. — Стой. Серёжу прошибает волна противных мурашек по коже, и парень замирает, глядя на Диму глазами, полными ужаса — он только что целовал парня на совершенно трезвую голову. — Господи… Ицков понимает, в чём дело, прежде чем успевает спросить: «Что произошло?». Вихрь эмоций так вскружил ему голову, что Дима напрочь забыл — Серёжу целовать сейчас, вообще-то, не стоит. Точнее нельзя. Как под дулом пистолета. Жаль только, что эта мысль пришла только сейчас, когда уже совсем поздно. Непонятно только, как исправить положение — остались лишь считанные секунды до того, как брюнет снова залезет в панцирь, или, что более вероятно, словит приступ панической атаки. Дима совершенно растерян, и единственное, что приходит в голову — это произнести: — Никто не узнает, Серёж. Тебе ничего не угрожает. — Что? — Никто не узнает, — повторяет он, когда ловит зрительный контакт с голубыми глазами напротив. — Ты ведь этого боишься? Что кто-то узнает? Этот вопрос погружает Дмитриева в ступор — он так старательно избегал собственных мыслей, что почти забыл, почему стал таким зашуганным трусом. Воспоминания уже не так часто всплывают в голове, но всё ещё сидят на подкорке подсознания. И контролируют его, как бы Серёже не не хотелось бы этого признавать — от себя не убежишь. Парня очень злит мысль о том, что он является марионеткой в руках своего прошлого. Безвольной. — Да, — отвечает он, уводя взгляд на Димин подбородок — смотреть в глаза сейчас было бы очень тяжело. Ицков берёт его ладони в свои, мягко поглаживая их большими пальцами, выражая безмолвную поддержку и вовлечённость. Серёжа находит в себе силы заговорить. — Очень. Дима понимающе кивает, поджав губы, и спрашивает ласково: — Почему? Он не давит, спрашивая аккуратно, и всем видом выражает, что точно не хочет парня допытать. Ицков даёт ему полное право не отвечать, если станет слишком непереносимо, и всё это читается в каждом его касании, эмоции, морщинке на взволнованном лице. Рядом с Димой Серёже не хочется закрываться и кутаться в плотный кокон. И он решается. — Они пиздили меня ногами и окунали головой в унитаз, когда узнали, что я пидор, — произносит Серёжа низким тоном, сквозь который сочится ядерная смесь злости и безудержной боли, вбрасывая Диме информацию, которую тот не был готов услышать. Парень решает обойтись без прилюдий, чтобы не так сильно погружаться в свою многолетнюю боль, но ему это не удаётся — та всё равно прошибает насквозь, заставляя его вздрогнуть каждой клеточкой измученного истерикой тела. Дима никогда прежде не слышал столько гнева в его голосе. — Однажды они выбросили меня избитого через окно в мужском туалете. Я ходил полтора месяца с гипсом на руке после этого. Серёжа начинает испытывать ярость, вспоминая лицо каждого ублюдка, что его мучал, а у Димы, слушая всё это, на глазах наворачиваются слёзы — слыша его слова, Ицков словно сам физически переживает боль от описанного ужаса. В груди становится так горько, что Дима лишь неверяще бегает взглядом по родному лицу щенячьими глазами. За долгие годы Дмитриев привык к мысли о том, что когда-то являлся грушей для битья своих сверстников, забыв о том, как на самом деле это ужасно. Он и не подумал, как человек без подобного опыта может отреагировать на такие рассказы, которые для него давно стали обыденностью. Наблюдая за чувством неподдельного кошмара в Диминых зрачках, он начинает сомневаться, не зря ли позволил себе открыться. Но мысли прерывает родной шёпот. — Мне очень жаль. У Димы подрагивают веки, и из левого глаза выбегает ручейком слеза. Он не знал, насколько тяжело было Серёже переживать школьные годы — тот никогда не вдавался в подробности и говорил, что его «просто дразнили». Ицков знал, что дети бывают жестоки, но никогда не догадывался, что настолько. Сейчас же подтверждение тому держит его за руки и сжимает челюсти от гремящего под рёбрами гнева, и Диме осознавать это едва, блять, переносимо. Ему ужасно больно за любимого всем сердцем человека. — Я очень тебе сочувствую. Ты безумно сильный духом, Серёж, — произносит Ицков и прижимает парня к себе ближе, заключая в объятия. На гудящие мышцы сейчас плевать — не до этого. — Я даже не представлял, что ты пережил. Дмитриев ничего не говорит, безмолвно принимая поддержку, и кусает щёки изнутри, полный напряжения. — Ты не пидор, Серёж, — слышится над ухом, и парень готов поспорить, что Дима горестно поджал губы — это в его вкусе. — Пидоры только те, кто причинил тебе эту боль. Ты гей, и это совсем не стыдно. — Зато опасно, — сжимает зубы Серёжа, бездумно сверля взглядом диванный подлокотник. Даже если одна проблема решилась, за ней вырисовывается другая. — Быть медийным геем в России — это пиздец, даже если тщательно скрываться. Я так заебался прятаться, Дим, — выдыхает он удручённо, словно напрочь выбившись из сил. Дима не может выразить ничего, кроме немого сочувствия — природа переживаний Серёжи ему предельно понятна и знакома. Хочется оспорить слова парня, но спорить на этот счёт, безусловно, бесполезно — Дмитриев однозначно прав. Ицкова самого выматывает такая жизнь, но не столь сильно, как Серёжу — он не имеет такого дикого прошлого за плечами. — Тогда, может, сбежим ото всех? — нарушает он тишину, что напряжённо повисла в пространстве между ними. Голос слабо подрагивает от волнения, пропитанный надеждой, и парень специально наклоняется, чтобы поймать взгляд Серёжи на себе и установить зрительный контакт. — Спрячемся от них? — Нет, наоборот, — отвечает Дима, замечая, как легко ему удалось завладеть Серёжиным вниманием. — Уедем в США, запросим политическое убежище. Останемся на виду. — Это не так просто, как ты думаешь, — перебивает его брюнет, мотая головой из стороны в сторону. — Но возможно? — полувопросительно произносит Дима с надеждой в голосе, ища одобрения в голубых глазах напротив. Его веки подрагивают — очень хочется, чтобы парень выразил хотя бы долю согласия. В желудке хороводом кружат бабочки от волнения. — Ты правда готов пожертвовать карьерой ради этого? — недоверчиво спрашивает Дмитриев, не уверенный в серьёзности его побуждений, недоверчиво заламывая левую бровь. — Ради любви, свободы и собственного спокойствия? — уточняет Дима и, получив кивок, продолжает. — Да, Серёж, я готов. Понимаю, что звучу очень импульсивно, но я задумывался об этом гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Дима точно знает, что хочет услышать сейчас из родных уст, но прекрасно понимает, что Серёжа к резкому принятию решения не готов, и это совершенно нормально. Ицков жаждет хотя бы намёка на то, что Дмитриев насчёт задумываться на этот счёт, ведь очень мечтает быть счастливыми. Вместе. — К тому же, стриминги останутся. Если мы начнём выпускать альбомы на английском, иностранная аудитория тоже подтянется, — произносит Ицков спустя время, задумавшись. — Мы не станем жертвовать всем. Серёже очень хочется возразить, назвать тысячу аргументов против и уйти в сопротивление, но, к счастью, сил на это попросту не находится. С Димой очень не хочется ссориться сейчас, как и загружаться мыслями, которых в голове и без того до жути много. Хочется просто спокойствия и отгородиться от принятия каких-либо решений сейчас, потому он не находит ничего лучше для себя, чем ответить: — Это не решение одного дня, Дим, и даже не одного месяца. Я не могу ничего обещать. Оно слишком серьёзное. — Я понимаю, — тут же кивает Дима, ненавязчиво переплетая его пальцы со своими в единое целое. Очень хочется чувствовать парня тактильно, быть ближе в это мгновение. Серёжино выражение лица постепенно смягчается, стоит ему неосознанно ощутить опору в виде Димы рядом. — Ни в коем случае не хочу на тебя давить. Просто задумайся на этот счёт, ладно? — это звучит чересчур жалко и уязвимо, но Дмитриев согласно кивает, прижимаясь носом к тёплому, родному плечу. — Хорошо, Дим, — мурлычет Серёжа бархатным, низким голосом, чувсвуя, как крепкая мужская рука гладит его по спине. На душе становится гораздо спокойнее и безмятежнее. — Прорвёмся, — расслабленно прикрывая веки, отвечает Дима. — Всё будет хорошо. Я буду ждать тебя ровно столько, сколько потребуется. Серёжа не знает, тот чувствует его на настолько глубоком уровне, или дело просто в совпадении и умении подбирать подходящие слова, но сейчас он слышит именно то, в чём так нуждается, и на причины становится совсем наплевать. В жизни каждого человека должно быть что-то сакральное, что-то, что он будет беречь, лелеять и относиться сокровенно для постижения душевной гармонии и искреннего счастья, и Серёжа глядит в нефритовые глаза напротив, осознавая, что Дима подходит на эту роль лучше любой реликвии или редкой драгоценности. Дима — его главный оберег, о котором хочется заботиться, к ногам которого Серёжа готов принести все прелести этого мира, и так было всегда, просто смог признать для себя он это только сейчас. Кажется, многие люди что-то говорят, когда испытывают такой ворох животворящих чувств по отношению к кому-то, и это «что-то» очень даже конкретное. Такое непонятное, тёплое, имеющее большую силу и влияние на них. А ещё это «что-то» люди обычно выражают словами, которые давно крутятся у Дмитриева на языке, и он наконец решается: — Люблю тебя пиздец, — произносит Серёжа искренне, не пряча своих двух светящихся счастьем аквамарина от чуткого взгляда напротив. Взгляда самого любимого в мире человека, что держит его руки в своих. И Дима замирает. Он глядит неверяще, кажется, позабыв, как дышать, и бегает взглядом по Серёжиному лицу, неспособный поверить своим ушам. С мгновение Ицков сомневается, не ослышался ли, но глаза Дмитриева, дерзких, уверенных, всё читается без доли сомнения. Дождался. Сердце пропускает удар, а в животе бабочки, кажется, сменяются гепардами — дышать становится и вовсе невозможно. У Димы захватывает дух, и он целует Серёжу, впечатываясь в его губы своими так, словно тот — последний кислородный балон в комнате, полной углекислого газа. Ицков хватает Дмитриева за ворот домашней футболки, бесцеремонно, отчаянно, и валится на спину, утягивая парня за собой. Секрет всеобъятного счастья остался до безумия прост: одна пуля любви, два сердца и бесконечное принятие. Рецепт коктейля «навечно».