иссохшие кости [пустошь]

Время на передышку оказалось длиннее, чем представлялось. Лора аккуратно перевязала раны Гу Сяньцин. Ее движения были очень мягкими, словно у кошки. Когда она пинцетом извлекала пулю из бедра и вытаскивала мелкие песчинки, забившиеся в рану на животе, это почти не причиняло лишней боли. — Спасибо за труды. — Когда Лора убирала медицинские принадлежности, краем глаза она заметила, что Ан Хэ разговаривает с А Чэнь. Лора повернула голову и пристально посмотрела на Гу Сяньцин. Лишь спустя долгое время она произнесла: — Вообще-то, ты могла бы рассказать мне о своем плане. Я ведь тоже считаю себя человеком из Нового Оазиса, я бы помогла тебе. Рука Гу Сяньцин, касавшаяся раны, замерла. Спустя мгновение она с улыбкой ответила: — У тебя отношения с Ан Хэ лучше, ты бы мне не поверила. — Но в Новом Оазисе ко мне тоже относились неплохо, — Лора опустила глаза. — В любом случае, цели у тебя и Ан Хэ совпадают. Гу Сяньцин ничего не ответила. Ее остановившаяся рука снова принялась надавливать на марлю, из-за чего Лоре показалось, будто у нее есть некая склонность к самоистязанию. Лора сказала: — На самом деле этот выстрел Асыты вовсе не был смертельным. Она открыла огонь только для того, чтобы ограничить твои передвижения. — Я знаю. Лора добавила: — Когда ты была под водой, Вэйвэйань использовала свой талант, чтобы помочь Ан Хэ перебить множество мутировавших существ, но тебя она все равно обошла стороной. Гу Сяньцин, опустив голову, усмехнулась: — Я знаю, иначе я бы уже давно была мертва. Лора помолчала немного и поднялась: — Гу Сяньцин, в следующий раз попробуй проявить чуть больше доверия к членам своего Оазиса. Я не имею в виду ничего такого, просто считаю, что Янь Цюн уже в таком преклонном возрасте, а ей все еще приходится бегать за тобой туда-сюда. Это уже тянет на жестокое обращение со стариками. Гу Сяньцин трогала рану и хранила молчание. Выражение ее лица ничуть не изменилось, на вид она оставалась абсолютно непрошибаемой. Лоре надоело разыгрывать из себя психиатра. Больше ничего не говоря, она развернулась и направилась в сторону Янь Цюн. Раненых было немного. В момент, когда башня Ванхай рушилась, а Ан Хэ потеряла рассудок, в тылу всем полностью распоряжалась Минь Хэ. Она и Хайди быстро увели отряд от здания, оставаясь в поминутной готовности прийти на выручку и обеспечивая круговую оборону от радиационных существ города Тихэ на случай, если те вдруг потеряют разум и ринутся в атаку. Если бы дело действительно дошло до этого, эти бесчисленные твари определенно разорвали бы их в клочья. Однако Лин Янь от начала и до конца так и не сделала «горожан» доступной для мобилизации «военной силой». Так что в конечном счете это оказалась битва, затронувшая лишь 4-5 человек. Звучит зловеще, но все закончилось настолько легко, что некоторые дети еще вовсю пеклись о вонючем тофу, толком даже не успев осознать опасность. До рассвета они вместе с Синьсилинь вернулись в банк. Наложенное на них ослепление чувств бесшумно рассеялось, и все, что они видели, наконец вернулось в норму. А Чэнь все время изучала, как поступить с загруженным сознанием Лин Янь. Гу Сяньцин не высказывала по этому поводу никакого мнения, как не высказывала его и Ан Хэ. Они переоделись и набрали немного воды в относительно чистой акватории, чтобы смыть следы крови и грязь. Гу Сяньцин принесла на руках именно Ан Хэ, но разговаривали они мало. Гу Сяньцин знала, что вставшее между ними противоречие никуда не исчезнет и не разрешится само собой. Всякий раз, когда Ан Хэ молчала и не смотрела на нее, Гу Сяньцин понимала: Ан Хэ, должно быть, раздумывает, как с ней поступить или куда направить отряд. Услышала ли Ан Хэ ее просьбу? Удастся ли сосчитать дела с экстрактом и жертвоприношением? Уйдет ли Ан Хэ или продолжит путь вместе с ней? Что маленькая овечка думает о ней? Пойдут ли они вообще в Оазис? Гу Сяньцин знала, что прошлые дела добром не кончатся, да и задобрить ее будет трудно. Эта женщина до чего злопамятна, разве можно отделаться так просто? Ан Хэ налетит подобно буре с грозой, в какой-то миг внезапно обрушится на нее, лишит дыхания, заставит балансировать на грани удушья и устроит безумную месть. Гу Сяньцин, впрочем, не боялась. Прислонившись к стене, она ждала. Она уладит это дело, но Ан Хэ все не шла. Это ожидание невыносимо изматывало, словно тетива лука, которую постепенно натягивали, пока она не натянулась до предела. Ближе к вечеру тень пересеклась с фигурой Гу Сяньцин: — Нам нужно поговорить. … Местом для разговора послужил второй этаж соседних руин, в полуразрушенном конференц-зале, где стояло несколько стульев и один длинный стол. Ан Хэ очистила место. Мутировавшие существа, изначально остававшиеся здесь для «сверхурочной работы», получили от Ан Хэ «отпуск» с помощью паразитизма. Стоило закрыть тяжелую дверь, как единственным, что могло проникнуть внутрь, остались лишь несколько лучей дневного света, пробивающихся сквозь щели. — Не хочешь поговорить при всех? — Гу Сяньцин огляделась по сторонам. Ан Хэ сердито бросила: — Боюсь, если ты заговоришь о делах Оазиса, тебя до смерти забьют. — Какая трогательная забота. — У Гу Сяньцин еще оставалось настроение язвить. Ан Хэ подтащила поломанный стул. Изготовленные из стальных труб ножки стула со стуком задевали пол, издавая очень резкий звук. Затем, держась за спинку, она развернулась и села. Тот самый не отмытый до конца армейский нож лежал на столе — его можно было схватить в любой момент. — Сядь туда. — Ан Хэ потянула вниз маску, указывая Гу Сяньцин на противоположную сторону стола, где уже был приготовлен стул. Два места разделяло приличное расстояние: это походило не на диалог, а скорее на допрос. Гу Сяньцин не послушалась. Она медленно подошла ближе, провела двумя пальцами по поверхности стола, затем подняла кончики пальцев, проверяя. Ладно, пыли немного, не так уж и грязно. Тогда Гу Сяньцин подошла прямо к Ан Хэ, уперлась одной рукой — и хотя ее нога и рука были ранены, она легко подпрыгнула и уселась прямо на стол заседаний. Пара длинных ног повисла в воздухе; стоило податься вперед, и она могла бы наступить на стул Ан Хэ. Ан Хэ какое-то время пристально смотрела на бинты на ладони Гу Сяньцин и, только убедившись, что крови не видно, отвела взгляд: — Какие еще побочные эффекты экстракта мне неизвестны? — Никаких. — Гу Сяньцин уперлась обеими руками в стол, давая откровенный ответ. — То, о чем упоминалось ранее в клинике: задержка загрязняющих веществ, которая при накоплении до определенной степени угрожает жизни, — вот и все побочные эффекты. Методов лечения нет. Думаю, ты уже видела разговор с помощью своего таланта. Если ты хочешь спросить меня, почему я не сказала тебе заранее, мой ответ останется прежним: я надеялась, что вы пойдете со мной. Гу Сяньцин выдала все на одном дыхании, гладко произнося слова, которые множество раз прокручивала в мыслях. Она увидела, как выражение лица Ан Хэ стало крайне мрачным, и тогда опустила глаза, демонстрируя слабость: — Это я обманула тебя. Прости, маленькая овечка. Ее тон стал тише. Свет, проникающий сквозь щели, падал на Гу Сяньцин; ее ресницы слегка подрагивали в унисон с летающей в воздухе пылью, и дыхание тоже задрожало. — Пусть даже ты ненавидишь меня, но я говорю чистую правду. Если бы вы остались в пустоши, вам пришлось бы столкнуться точно с такой же ситуацией. Без использования экстракта в черном тумане не продержаться и дня. Ан Хэ подалась корпусом вперед, свирепо уставившись на нее: — По крайней мере, люди, оставшиеся в Девятой цитадели, не... — Пострадают, — перебила ее Гу Сяньцин. — Как долго мы уже идем? Два месяца. Расстояние от Первой цитадели до Девятой цитадели совсем небольшое: ветру требуется всего полчаса, чтобы долететь туда, а черному туману, чтобы доползти, понадобится от силы месяц. Экстракт, пусть даже с побочными эффектами, способен спасти жизнь. Мышцы вокруг глаз Ан Хэ сократились: — Ты хочешь сказать, что Девятая цитадель тоже пала? Гу Сяньцин кивнула, затем покачала головой: — Я не знаю. Расстояние слишком велико, мы ведь потеряли связь друг с другом, верно? Но зараженные в пустоши были уничтожены вами. Думаю, если Идэ и Су Лин там, ситуация не должна быть слишком скверной. — Однако, — продолжила Гу Сяньцин, — если ты считаешь, что я обманула тебя, и хочешь оставить меня, возвращение с людьми уже ничему не поможет. Гу Сяньцин подалась вперед, не давая Ан Хэ возможности прервать ее и возразить, наполовину анализируя, наполовину умоляя: — Так что, Ан Хэ, иди со мной. Возможно, так еще получится спасти всех. Ан Хэ, задрав голову, всматривалась в глаза Гу Сяньцин. Она сдержанно сделала глубокий вдох. Тщательно подготовленные расспросы с пристрастием и суровые слова так и не были высказаны, оказавшись заблокированными анализом Гу Сяньцин. Сколько же раз эта женщина прокручивала все в голове, чтобы так точно рассчитать дозировку? Ан Хэ действительно думала о том, чтобы забрать людей и уйти — по крайней мере, вернуться и сообщить Идэ. Но это нереально: путь слишком долог, к тому же дорогу знает только Гу Сяньцин. С таким трудом добраться сюда, чтобы повернуть назад — это не имело никакого смысла, кроме пустой траты времени. Гу Сяньцин затащила ее на пиратский корабль, у которого не было варианта повернуть назад, оставалось только плыть вперед — либо налететь на рифы, либо найти пригодный для жизни новый континент. Но откуда взяться пригодному для жизни континенту? Это была вторая рана на ее сердце. — Лин Янь сказала, что наше вступление в Оазис — это жертвоприношение. Гу Сяньцин, я отчетливо это слышала. Ты все еще собираешься лгать мне? — Прости. — На этот раз слова извинения сорвались с губ Гу Сяньцин быстрее, чем объяснения. Она увидела, как Ан Хэ в раздражении откинулась назад, проводя ладонью по лбу и зачесывая волосы назад, но тонкие черные пряди становились все более растрепанными, скапливаясь у ушной раковины и образуя дугу. Гу Сяньцин дала Ан Хэ время для вопросов, но в итоге Ан Хэ ничего не сказала. В глазах, уставившихся на нее, читалась как враждебность, так и обида. Гу Сяньцин поняла: Ан Хэ все же дала ей шанс объясниться, иначе они бы здесь не разговаривали. После долгого молчания Гу Сяньцин слегка опустила голову: — Ладно, я больше не стану скрывать от тебя. Мои прежние слова о том, что Оазис сохранился в целости — ложь. Оазис уже пал, причем даже раньше, чем пустошь. Она снова подняла голову, глядя в сторону щелей. В мутных лучах света плавно кружились пылинки, похожие на пепел; взгляд Гу Сяньцин потерял фокусировку: — Кажется, около шести лет назад? Или семи? Прости, я не помню точно. *Нет, она помнила очень четко: шесть лет и два месяца.* — Но до этого Оазис действительно был прекрасным местом. Это был новый город, воздвигнутый благодаря человеческому разуму и природным преградам, еще более процветающий и красивый, чем город Тихэ. За те несколько веков, что пали материки, он действительно оставался последней чистой землей, подобной персиковому источнику. — Тон Гу Сяньцин сделался на удивление мягким. — В этом я не солгала. — А что теперь? Почему это называют жертвоприношением? Гу Сяньцин пришла в себя, глядя на Ан Хэ: — Люди любят богатые земли, и другие существа тоже. Насколько процветающим он был тогда, настолько же ужасен сейчас. Это не те мелкие неприятности, о которых я говорила прежде, это огромная беда. Это логово чудовищ, место куда хуже любого другого. Разве наш шаг на территорию, где оно обосновалось, не является жертвоприношением? Все станут для него пищей — думаю, Лин Янь имела в виду именно это. — Но, Ан Хэ, я веду тебя туда с совершенно ясным умыслом: только уничтожив эту беду, мы заставим черный туман рассеяться, болезнь исчезнет, и мы сможем выжить. — Значит, исцеление от болезни тоже было обманом? — Ну, если подумать, ты ведь тоже не поверила в этот бред, верно? — Гу Сяньцин, ты действительно обманываешь даже своих людей из Нового Оазиса. Гу Сяньцин слегка улыбнулась: — С практической точки зрения я не причинила им вреда. В такие времена жить с надеждой куда легче, пусть даже эта надежда фальшивая. Неужели ты собираешься рассказать Хэли правду? Ан Хэ промолчала. Она вдруг осознала, что у нее самой, возможно, тоже не поднимется рука, и она тоже превратится в лгунью. Во всем конференц-зале воцарилась тишина. Дыхание обеих стало настолько поверхностным, что его невозможно было уловить. Каждая из них таила свои мысли; их взгляды пересеклись и тут же поспешно разошлись. Гу Сяньцин подумала: *Ах, оказывается, признание тоже может быть хорошим способом, пусть даже это признание лишь частичное.* Сейчас Ан Хэ походила на успокоенного зверька, принявшего ее доводы. Раз уж люди добрались сюда, иного выбора, кроме как принять это, у них не оставалось. В конце концов, Ан Хэ просто злилась из-за ее вранья — ведь в аналогичной ситуации многие поступили бы точно так же, как она. Вот только Гу Сяньцин никогда не была открытым человеком. Будь она такой, она бы не дожила до сегодняшнего дня, не смогла бы просчитывать ходы и расставлять сети на всю партию. Это было ее недостатком, но в то же время и преимуществом. Она никогда не станет испытывать неприязнь к собственным преимуществам. Гу Сяньцин снова подалась вперед, опуская корпус ниже. Своими высокими сапогами она раздвинула ноги Ан Хэ, с тайным умыслом наступив на край стула, и тихо спросила: — Ан Хэ, могу я попросить тебя еще об одном одолжении? — О чем? — Дыхание Ан Хэ стало чуть тяжелее, она не пошевелилась. — Мой скелет находится на центральной площади Оазиса. Прошу тебя, найди мое тело, я хочу спасти его. Сердцебиение Ан Хэ заметно участилось, весь стул покачнулся. Запрокинув голову, Ан Хэ спросила: — Это вторая вещь, о которой ты меня просишь? Гу Сяньцин сощурила глаза в улыбке: — Угу, можно считать и так, это вторая вещь, о которой я тебя прошу. Прошу, найди меня. Ладно? Гу Сяньцин заметила промелькнувшее в глазах Ан Хэ сложное чувство — была ли это душевная боль? Или колебание ради нее пойти на смертельный риск? Из-за любви? Или из-за ненависти, заставляющей желать раздробить ее скелет в порошок? Гу Сяньцин не могла угадать. На этот раз она не солгала ни единым словом — будь то ради самозащиты или ради признания, она предпочла заранее поведать сопернице о своей цели. В конце концов, все ее замыслы строились ради того, чтобы Ан Хэ без оглядки вытащила ее оттуда. Будет ли это любовь до мозга костей или ненависть, заставляющая желать ее смерти — оба исхода подходили. Но это не означало, что это не было очередной зацепкой, призванной направить Ан Хэ к Оазису. Найди меня, Ан Хэ. Спаси меня. Даже если ты захочешь убить меня — пусть так. — Гу Сяньцин, — спустя долгое время заговорила Ан Хэ, ее голос немного осип. — Кто ты вообще такая? — Когда ты придешь в Оазис, я все тебе объясню. Я приведу тебя в свой дом и покажу место, где работала. — Гу Сяньцин очень радостно улыбнулась. — Кстати говоря, Лин Янь тоже задавала этот вопрос... — Не упоминай Лин Янь. — Ан Хэ вдруг оттолкнула ногу Гу Сяньцин и резко поднялась с места: — Не упоминай ее. Гу Сяньцин продолжала улыбаться: — Почему ты так сильно ее ненавидишь? Мне кажется, Лин Янь была вполне неплохим апостолом, ее талант очень похож на мой. — Гу Сяньцин, ты обязательно должна вынуждать меня? — Взгляд, которым Ан Хэ одарила ее, был полон обиды и злости. Спустя мгновение Ан Хэ, стиснув зубы, шагнула вплотную, приблизившись настолько, что почти коснулась головы Гу Сяньцин. Опершись обеими руками о стол, она заняла позу, фиксирующую соперницу в ловушке. — Я не ее ненавижу, я ненавижу тебя. Высота стола заседаний доходила до пояса, пространство между ними резко сократилось, а улегшиеся было эмоции вновь взлетели. Колено Гу Сяньцин коснулось живота Ан Хэ, сдавив его до боли, так что она просто развела ноги, обхватив ими талию Ан Хэ, и закинула руки ей на шею: — Я еще вчера хотела спросить, маленькая овечка, за что именно ты меня ненавидишь? Она ведь уже разъяснила, что ее переход на другую сторону был лишь уловкой, так за что же Ан Хэ все еще ненавидит ее? Ей хотелось услышать это своими ушами. Если она не получит удовлетворительного ответа, этот барьер так и не удастся преодолеть. … Ан Хэ не могла разобрать, делает ли Гу Сяньцин это нарочно, чтобы помучить ее и заставить признаться в чем-то вслух, или же действительно ничего не понимает. Изначально у нее вовсе не было столь яростного желания убить Лин Янь — во всем была виновата Гу Сяньцин. Ей не хотелось видеть, как кто-то другая подходит Гу Сяньцин в качестве сообщницы лучше нее. В конечном счете это была жадность, это была обида, это был страх, что взгляд Гу Сяньцин больше никогда на нее не упадет. Ей вдруг вспомнились безумные слова, сказанные Гу Сяньцин, когда та прыгала с тридцать седьмого этажа Вавилонской башни — этот бред вроде: «Даже если я вконец испорчена, я все равно лучше, чем Сайхэмэйтэ» или «Только я, только я могу обладать тобой». Ан Хэ тогда не понимала, какого рода болезненным контролем и желанием обладать являлись те слова, но сейчас она прочувствовала это в полной мере. Гу Сяньцин сидела на столе, оставаясь чуть выше, и смотрела сверху вниз в ожидании. Волосы соскользнули с ее плеч, закрывая половину лица каждой из них. Ан Хэ смотрела на лицо Гу Сяньцин, на ее тонкие яркие губы, а затем перевела взгляд на рану на шее — желание поглотить соперницу едва не вырвалось наружу. Ан Хэ думала, что у нее нет сильного чувства собственничества. Она никогда не считала, что какой-то человек, вещь или статус должны принадлежать ей по праву рождения. Но сейчас она жаждала обладать Гу Сяньцин, жаждала до такой степени, что готова была умереть. Нет-нет, а может, чувство собственности существовало всегда, такое же яростное, как и ее воля к победе или инстинкт выживания, просто она сама его не замечала. Пока Гу Сяньцин не вытянула его наружу, превратив в петлю, которая затягивалась все туже, чтобы в итоге завязаться мертвым узлом на одной лишь Гу Сяньцин. Ей хотелось смять ее, завладеть ею, причем не только переплестись телами, но и слить воедино души — до тех пор, пока они не превратятся в единую массу, которую больше невозможно будет разделить. Только тогда она почувствует себя в безопасности. Она действительно до смерти ненавидела Гу Сяньцин. — Ненавижу тебя за то, что ты лжешь мне. — Ан Хэ обхватила Гу Сяньцин за талию. — Ненавижу за то, что ты с такой легкостью ушла от меня, чтобы пожать руку Лин Янь. Ненавижу за то, что когда ты оказалась в беспомощном положении и пошла ва-банк, ты все еще просчитывала меня. Ненавижу за то, что ты не видела во мне человека, на которую можно положиться. Почему ты не полагаешься на меня? Разве ты не любила больше всего полагаться на меня? Гу Сяньцин, неужели ты снова оттолкнешь меня? Ан Хэ шептала, словно в лихорадке: — Только я могу обладать тобой, Гу Сяньцин. Ты моя, ты должна смотреть только на меня. — Вглядываясь в слегка приоткрытые губы Гу Сяньцин, она с силой опрокинула ее на стол. Гу Сяньцин удержала глухой стон за зубами и с улыбкой произнесла: — Я ведь ранена, маленькая овечка. В глазах Ан Хэ скопилась влага: — Разве ты не любишь боль? — ...И то верно, боль, которую причиняешь ты, мне не противна. Гу Сяньцин обхватила ладонями щеки Ан Хэ, затем пальцем очертила контур ее носа и губ. Она видела в ее глазах желание захватить власть — это было не просто удовлетворение от физической близости, а амбиция, требующая от нее взамен столь же сильных чувств. Обе проявили жадность, обе перешли черту, зайдя так далеко, что дело приняло непоправимый оборот. Что теперь делать? Но Гу Сяньцин безумно нравилась Ан Хэ в таком состоянии. Это давало ей ощущение безопасности, ощущение того, что ее любят, или ненавидят — да без разницы, она была слишком счастлива. Сердца бешено колотились, а затем поймали один ритм. Как прекрасно: Ан Хэ тоже была сумасшедшей. Гу Сяньцин до безумия любила точно таких же сумасшедших, как она сама. Посторонние не вызывали у нее ни малейшего интереса, только безумцы подходили ей под стать. — Тогда тебе стоит поберечься. — Гу Сяньцин прижалась своим лбом ко лбу Ан Хэ. Подушечкой пальца она коснулась ушной раковины Ан Хэ, затем мочки, разминая ее, после чего повернула голову ближе, слегка лизнула и заговорила приглушенным шепотом: — Извинения я тебе уже принесла, а это вовсе не извинения. Будь готова. Поцелуй обрушился подобно кипятку, омывая сплетающиеся языки, словно прилив, бьющийся о рифы. Влажный, но горячий поцелуй сначала пришелся на уголок губ, затем переместился на ухо, после чего опустился на шею. Даже в порыве страсти Ан Хэ все равно обходила раны Гу Сяньцин стороной. Ее обжигающее дыхание проносилось над бинтами, делая ощущения в области раны чрезвычайно комфортными. — М-м... — Гу Сяньцин прогнулась в пояснице, полностью сдерживая звуки наслаждения. Кроме Ан Хэ, она не хотела, чтобы кто-то еще заметил ее возбуждение. Но сдержать все до конца не получалось, звуки просачивались наружу и тут же блокировались поцелуями Ан Хэ. Поверхность стола была леденящей, но за несколько секунд она нагрелась от их тел. Свет проникал внутрь, ложась на край темноты — на тыльную сторону ладоней, на складки одежды, выхватывая черно-белые контуры их движений. Потревоженная прерывистым дыханием пыль разлеталась во все стороны. Ан Хэ запустила руку под подол одежды. Она не стала снимать вещи с Гу Сяньцин; их одежда оставалась на месте, но то, что скрывалось под ней, пришло в полнейший беспорядок. Несколько пуговиц расстегнулись, ткань помялась в пальцах, а кожа под ладонью расправлялась, сжималась и натягивалась. Гу Сяньцин снова выгнула поясницу, подстраиваясь под нее. Ан Хэ уже видела Гу Сяньцин такой, и сколько бы раз это ни повторялось, ее дух каждый раз содрогался. Ее движения уже стали уверенными, но подушечки пальцев все равно подрагивали. Когда они сошлись в первый раз, это был безотчетный порыв, это была месть. В этот раз добавилось куда больше ненависти, добавилось страстное желание прояснить статус их отношений, добавилась мрачная мысль: *«Ты можешь видеть только меня»*. Ненависть смешалась с чувством собственности, превратившись в еще более густую ненависть. Но если простой физической близости оказывалось недостаточно для заполнения внутренней пустоты, и к ней добавлялось яростное ментальное ожидание, то душа теряла устойчивость, балансируя на грани падения. Из-за этого в движениях сквозила тень горечи и капля мольбы, превращая нежность и взрывную страсть в парадокс, что потрясало душу куда сильнее, чем в первый раз. Болевой экстаз наступил прямо перед тем, как перехватило дыхание. Контроль и его потеря существовали нераздельно. Задыхающаяся Гу Сяньцин уперлась руками в плечи Ан Хэ. Почувствовав влагу у внешнего уголка ее глаза, она ощутила, как сердце сжалось до предела: — Ты плачешь? — Нет. — Ан Хэ решительно смахнула влагу рукой, с тяжелым дыханием отстранилась и села на стул, глядя на нее с вызовом: — Знаешь что? Это от возбуждения. Гу Сяньцин покатилась со смеху: — Лучше бы так, иначе я действительно заставлю тебя плакать и умолять о пощаде. Она поднялась, спрыгнула со стола и, держась за спинку, уселась на колени Ан Хэ лицом к ней. Протянув руку, она вытерла слезы Ан Хэ и попутно привела в порядок растрепанные черные волосы. Однако рана на ее ладони незаметно открылась, источая алую кровь. Ан Хэ заметила это, слегка повернула голову и с обожанием прижалась к ладони Гу Сяньцин, потерлась о нее, а затем зубами развязала завязки бинта. Дыхание Гу Сяньцин стало тяжелым. Ан Хэ оставила в покое ее шею, принявшись лизать основание ладони, а затем и саму ладонь. Рана зудела и покалывала так сильно, что по телу пробежала дрожь. Гу Сяньцин уперлась большим пальцем в клык Ан Хэ: — Не смей лизать. Но Ан Хэ не послушалась. Она просто смочила слюной и ее пальцы, а затем сильно прикусила их. Следы от зубов отозвались зудом, пробравшим до самого мозга. И надо же было Ан Хэ при этом полуприкрыть глаза, глядя на нее искоса этим своим хищным, приподнятым к вискам разрезом глаз — этот свирепый, нацеленный на победу вид был слишком пленителен. Гу Сяньцин и сама не заметила, как в ее собственных глазах появилось глубокое обожание. — Не смотри на меня так, ты ведь ненавидишь меня, — подчеркнула Гу Сяньцин. — Но если это продолжится, я не смогу удержаться и без памяти влюблюсь в тебя. Тело вслед за словами потянулось навстречу, но Ан Хэ отвернула голову, уклоняясь от поцелуя Гу Сяньцин — жест, похожий на капризный сигнал и одновременно на заигрывание в стиле «оттолкни-приласкай». Тогда Гу Сяньцин запустила пальцы в волосы Ан Хэ, властно зафиксировав ее затылок. В тот миг, когда маленькая овечка отклонилась назад, обнажая шею, она прикусила ее, а рука скользнула ниже, медленно ведя разведку. Срывающиеся с губ Ан Хэ стоны очень походили на звуки маленького зверька, они кружили около ее зубов, заставляя Гу Сяньцин ликовать от восторга. Стул жалобно заскрипел, заваливаясь назад под весом двух тел. Да если бы они и упали — пусть, упали бы прямо на пол, разбившись вдребезги вместе с двумя влажными сердцами. — Я найду тебя, Гу Сяньцин, — прошептала Ан Хэ в темноте. — Если ты бросишь меня, я убью тебя своими руками.