иссохшие кости [пустошь]

Гу Сяньцин часто вспоминала те времена, когда они с Гуэрмией дома беседовали обо всем на свете. — Ну-ка иди сюда! Девятилетняя Гу Сяньцин, вернувшись из школы, увидела Гуэрмию, которая с недобрым видом стояла перед двором, держа в руках длинную тонкую ветку, срезанную в цветнике, — как раз подходящую, чтобы задать взбучку ребенку. — Мама! Я вернулась из школы! — без малейшей опаски закричала Гу Сяньцин. На её чистом личике, изначально хранившем некоторую отрешенность, в этот момент, напротив, расцвела улыбка. Прищурив глаза в ниточку, она с рюкзаком за спиной бросилась вперед и упала в объятия Гуэрмии, словно той ветки и мрачного лица матери вовсе не существовало. — Встань ровно, — Гуэрмия ухватила Гу Сяньцин за ручку рюкзака, приподняв её. — Ты опять напроказничала в школе. — Я ничего не делала. — Еще и отпираешься?! Звонил директор, сказал, что ты с помощью своего детского смарт-обучающего автомата вошла в систему высшей аттестации и досрочно просмотрела засекреченные экзаменационные билеты. Ладно бы ты смотрела билеты своего класса, но зачем тебе практические задачи выпускников? — Из любопытства. — Из любопытства?! — Гуэрмия нахмурилась еще сильнее. — Из любопытства решила все задачи, да еще и в графе экзаменуемого оставила свое имя? Гу Сяньцин прищурилась и с гордостью произнесла: — Только так все смогли узнать, что это сделала я. Гуэрмия так и прыснула от смеха, и лишь спустя добрую паузу вспомнила, что держит в руке орудие воспитания. Она высоко взмахнула правой рукой, колючая ветка со свистом рассекла воздух и с тихим шлепком мягко опустилась на Гу Сяньцин. — Запомни хорошенько: в следующий раз имя не оставляй. А то мне даже не отмахнуться, сказав, что это не моя дочь. — Так вот что тебя волновало? Хорошо, мама. — Гу Сяньцин выпрямилась и перехватила руку Гуэрмии, положив её себе на макушку. — Теперь я могу войти в дом? Гуэрмия посмотрела на своего ребенка. Эта девочка была чрезмерно сметливой, но при этом не принадлежала к числу тех несносных детей, что вечно скачут и стоят на ушах, вызывая раздражение. Несмотря на то, что она держалась несколько особняком среди сверстников и была чересчур яркой, большую часть времени она оставалась незаметной. Вот только каждый раз, когда эти живые, лукавые глаза прищуривались, Гуэрмия понимала, что малявка снова что-то замышляет. Ладно, своя, родная, нечего винить ребенка. Гуэрмия принялась беспорядочно и бурно ерошить голову Гу Сяньцин, отчего аккуратно прибранные длинные кудри девочки превратились в настоящее птичье гнездо. Когда мать вдоволь натешилась и её гнев утих, Гу Сяньцин сама пригладила волосы и, поправляя воротник форменной одежды, вошла во двор, выдав нечто ошеломляющее: — Мама, можно я больше не пойду в школу? — Что опять стряслось? — То, чему учат учителя, слишком просто, — всё это ты объяснила мне еще до того, как я пошла в школу. Мне кажется, это пустая трата времени. Гуэрмия довольно долго ничего не говорила. Она вновь взяла секатор, подрезая ветви роз. Цветы по всему двору цвели пышно и ярко, и пока она молча работала, Гу Сяньцин сидела на корточках прямо рядом с ней, ожидая ответа. Срезанные зеленые листья с шорохом сыпались вниз, и когда из опавших листьев выросла небольшая горка, Гуэрмия небрежно произнесла: — Можно, мне без разницы. Главное, сама взвесь все за и против. — Зачем тогда так долго молчать! Я уж подумала, ты против! — И что с того? Хотела дать тебе прочувствовать, как замирает сердце, — Гуань Миньчуань громко рассмеялась. — Плохая мама. — Как раз кстати: твой директор просила привести тебя, чтобы ты признала вину. Так вот, вину признавать не станем. Просто дождемся, когда она договорит, а я как стукну по столу да как скажу: «В эту школу моя Сяньцин больше не пойдет!». Как тебе? Гу Сяньцин в этот раз рассмеялась от всей души, сменив слова: — Хорошая мама. Давай я тебе помогу. Во дворе росло множество редких сортов роз, они располагались уступами разной высоты, являя собой картину подлинной эстетики. Гуэрмия любила всё живое и яркое, её энергия била ключом, и она умудрялась содержать всё в идеальном порядке. В последние годы обстановка в Оазисе стала несколько напряженной, возможностей для фортепианных концертов поубавилось, поэтому Гуэрмия полностью посвятила себя уходу за цветами, время от времени помогая общине. Среди заполнявших двор цветов самым ценным считался тот бутон розы, близкий к абсолютно черному цвету, который Гуэрмия держала в руках. Гу Сяньцин издала удивленный звук: — Она так похожа на черную розу из дома бабушки Витод. Она вечно хвастается, что это заграничные семена, которые ей с трудом удалось прорастить. Мама тоже посадила такую? — Вовсе нет. Это и есть тот самый горшок из дома бабушки Витод, я сегодня заходила к ней. Гу Сяньцин изумилась: — Разве бабушка Витод тебя не недолюбливает? Ты в прошлый раз, спасая котенка с электрощитка, в пух и прах растоптала её орхидеи, которые она с таким трудом выхаживала. — Было дело, — Гуэрмия взмахнула секатором, погружаясь в воспоминания. — Но сегодня я ходила, чтобы доставить ей общинные средства противоэпидемической защиты. Сама знаешь, ноги у неё плохо ходят, а механический пес не может перебраться через её ограду. Перед уходом я еще помогла ей сделать уборку и прибрала постель. Она была очень благодарна. — О, так она подарила тебе этот цветок? — Да нет же, — рассмеялась Гуэрмия. — Я сама его унесла. — Мама, ты воруешь! — Вовсе нет, — в один голос запротестовала Гуэрмия. — Я оставила госпоже Витод записку. Вот подрежу ветки, сменю землю и сегодня же вечером верну ей горшок. Ты погляди на эту почву: удобрений бахнули слишком много, корни сгорят. Не ровен час, эта старушка погубила бы цветок. — Тогда зачем ты его без конца фотографируешь? Тебе ведь просто самой хочется им полюбоваться. — Вовсе не поэтому. Гу Сяньцин очень рано поняла, что её мать — человек со «странностями». Моральные догмы не пропитали её до конца, да и страдания не обходили её стороной. В мирном и благожелательном Оазисе люди были добрыми до степени полного сходства, и оттого человеческий взор легче привлекали специфические черты характера. Поэтому нельзя сказать, что у Гуэрмии были плохие отношения с людьми — напротив, её популярность порой казалась чрезмерной. Щедрые дары и радушная помощь заставляли людей с удовольствием общаться с Гуэрмией, а те черты характера, что порой могли вызвать раздражение, напротив, служили для окружающих доказательством её живой натуры. Гу Сяньцин полагала, что в той или иной степени переняла влияние Гуэрмии. Гуэрмия, воспитывая ребенка, никогда не пыталась загнать её в рамки шаблонов и даже как-то произнесла фразу: «Побыть немного эгоистичной — в этом нет ничего страшного». Гу Сяньцин уже прочитала массу книг: люди неизменно превозносили добродетель, воспевали самоотверженность, эгоизм порицался, проказы — тоже. Каждый родитель в Оазисе желал, чтобы его ребенок вырос честным и добрым человеком, и лишь Гуэрмия считала иначе. Гу Сяньцин отбежала подальше, высунув голову из-за двери: — Эгоистичной? Значит, если я сорву парфюмерную розу, которую мама с таким трудом выращивала, в этом тоже не будет ничего страшного? Гуэрмия вмиг вскочила на ноги, полностью перечеркивая собственные слова: — Ах ты негодница! Зачем ты трогала мой цветок, у тебя что, спина зачесалась? — Я подарила его бабушке Витод. — Зачем ты ей его отдала?! Мой редкий сорт, который я с такими усилиями вывела... Ты, ты что, решила свести мать в могилу? — Потому что она совершила со мной обмен: я отдала ей розу, а она дала мне конфеты собственного приготовления. Они очень вкусные. — Зачем тебе конфеты? Ты ведь вообще не любишь сладкое, даже помидоры с сахаром не ешь, думаешь, я не знаю? — Ладно, — произнесла Гу Сяньцин. — Я отдала конфеты своей соседке по парте. Гуэрмия прищурилась: — Соседке по парте? Той плаксе? Ты ведь еще недавно жаловалась мне, что любишь умных людей, а твоя соседка слишком глупая, и ты не желаешь сидеть с ней? — Так и есть, но я ведь не говорила, что ненавижу её, — Гу Сяньцин теребила кончики волос. — Она оказалась на последнем месте по результатам экзамена и без конца плакала. Стоило ей сесть за парту, как она принималась реветь, заявляя, что больше не хочет ходить в школу. Мне это показалось слишком раздражающим, а с помощью конфет можно заткнуть ей рот. Гнев Гуэрмии утих, она позабыла о розах и с тревогой спросила: — И что, она больше не плачет? — Не плачет. Я сказала ей, что эти конфеты обладают магической силой, способной исцелять от грусти. А оставшуюся пачку велела ей брать по одной штуке каждый раз, когда не захочется идти в школу, причем есть их можно только в стенах школы. — ...Можешь ты хотя бы не обманывать других детей? — Но ведь она перестала плакать. — ... В шестнадцать лет Гу Сяньцин уже полностью сформировалась, обретя облик взрослого человека. Поскольку это был партеногенез без примеси сторонних генов, она унаследовала большинство черт своей матери. Глубокие синие глаза оставались чистыми и яркими, вьющиеся волосы — мягкими, а выдающийся рост выделял её среди обычных людей. Возраст её был еще мал, однако в каждом жесте уже сквозили абсолютная уверенность и непринужденность. Но кое в чем Гу Сяньцин всё же отличалась от Гуэрмии. Разумеется, она точно так же превосходно умела находить общий язык с людьми, однако не проявляла к соседям того радушия, какое было свойственно её матери. Она находилась в том возрасте, когда жажда познания вела её вперед: перед ней открывалось слишком много сфер, и мир данных и технологий, развитие истории и религии забирали на себя львиную долю её внимания, не оставляя времени на выслушивание чужих бытовых сплетен. В этом плане Гуэрмия разительно отличалась от нее. Гуэрмия умудрялась содержать быт в идеальном порядке: от выбора и расстановки мебели до цветовой гармонии декоративных картин — гостиная, этажи и комната самой Гу Сяньцин обустраивались исключительно руками Гуэрмии, которая лично занималась декором. И тем, что у Гу Сяньцин сформировались отличные бытовые привычки, она была полностью обязана контролю Гуэрмии. Гуэрмия к тому же помнила имена всех жителей квартала, и если в семье старых знакомых случалось радостное событие, она всегда находила возможность направить уместные поздравления. К тому же она не питала интереса к изучению планов стратегического развития Оазиса, предпочитая слушать рассказы соседей о таких мелочах, как то, что дома закончился рис, а купить его еще не успели. В день своего рождения Гу Сяньцин, сидя на диване, спросила: — Мама, почему ты раньше говорила, что мечтаешь о послушном ребенке? Ведь у тебя самой характер далеко не такой. — Потому что послушных детей легче растить, с ними меньше хлопот и трат сил. — Гуэрмия ничуть не заботилась о чувствах дочери. — Это мой опыт: детям, которые плывут по течению общества, жить намного легче. Вот, например, среди твоих детских одноклассников ведь никого не осуждали за кражу экзаменационных билетов? Гу Сяньцин издала недовольный звук: — Столько лет прошло, зачем опять вспоминать. — Потому что это весело, — с улыбкой ответила Гуэрмия. — К тому же ты слишком умна. Когда тебе было три года, я уже поняла, что ты превосходишь меня интеллектом. Людей с выдающимися способностями будущее неизменно выталкивает на те позиции, где приходится нести бремя ответственности — от них требуют благородства помыслов, спасения мира с помощью своих сил. Мне бы не хотелось, чтобы твоя жизнь была столь невыносимо тяжелой. — Но раз уж ты родилась моим ребенком, то моё единственное желание — чтобы ты просто хорошо прожила свою собственную жизнь. — И так можно? — Гу Сяньцин обняла Гуэрмию за руку. — Я сегодня смотрела интервью с Бай Чжэньхэ. Она говорила, что осознала силу своих способностей и с ранних лет поставила перед собой цель защищать Оазис. Разве не так следует поступать? — Нет никаких «следует» или «не следует», — Гуэрмия вновь потрепала её по голове. — Великие идеалисты всегда достойны уважения. Но если тебе хочется узнать мнение матери, то я скажу тебе по секрету: в твоем возрасте я тоже была очень умной. Вот только никто не устанавливал правил, согласно которым способный человек обязан отречься от собственного «я», чтобы нести благодеяния всему живому. Просто хорошо прожить свою жизнь — это уже колоссальное достижение. Гуэрмия добавила: — Впрочем, если ты пожелаешь примкнуть к эшелону вычислений, я могу устроить тебя туда, пусть даже в глубине души мне совсем не хочется отправлять тебя на верную смерть. Дорогая, тебе хочется туда? — Я еще не решила. Позже Гу Сяньцин придет к мысли, что именно Гуэрмия обладала подлинной великой мудростью. История человечества фиксирует лишь ключевые вехи, из-за чего кажется, будто она соткана исключительно из масштабных свершений. Однако Гуэрмия считала иначе: на её взгляд, человеческая история слагалась из бытовых забот, цветов и мебели, первого слова «мама» и фразы «я вернулась». В такой дисциплине, как «умение жить хорошо», Гуэрмия была неоспоримым гением. … — Подойди. На этот раз у ворот двора Гу Сяньцин ждала бабушка Витод. Старушка одряхлела до такой степени, что едва могла ходить, однако всё же поднялась с постели, прижимая к груди выращенный в теплице куст черной розы. Гу Сяньцин молча направилась к ней. Она сопроводила госпожу Витод к новому надгробию Гуэрмии, где они опустили тот самый куст черной розы, который её матери так и не удалось вырастить самостоятельно. Могилу разрешили обустроить сразу за домом, в максимальной близости от семейного очага. — До чего же злит, — госпожа Витод выказала точно такую же досаду, какую испытывала, когда Гуэрмия когда-то растоптала её орхидеи. Сжав губы, она обругала ушедшую: — Живой ведь человек, как можно было уйти раньше меня. Проститься с покойной пришел весь квартал. В тот день лил зимний дождь, над черной массой людей раскрылись зонты. Гу Сяньцин выбралась из гнетущей атмосферы толпы и вернулась в свою спальню. Целых три дня Гу Сяньцин провела, забившись в угол дивана. После возвращения с похорон она ни разу не сменила одежду, впитавшаяся влага до сих пор не испарилась, комната оставалась пустой, а зима несла с собой жуткий холод. Эркэ, подключенная к системе комнаты всего четыре месяца назад, взяла под контроль смарт-электронику, автоматически выставив оптимальный температурный режим. По телевизору транслировали новости. Лицо Фан Яньчэнь появилось на экране, и её голос прозвучал с успокаивающими интонациями: — Мы ведем расследование, ситуация на данный момент взята под контроль, новых жертв нет, мы примем все необходимые меры для исправления последствий. Гу Сяньцин зарылась лицом в сгиб локтя, на её покусанных губах выступили капли крови. Новых жертв действительно не было. Благодаря жесткой позиции правительства риск в процессе приема пришлых теперь удалось снизить до 1%. С самого момента пересечения оболочки тысяча мелких и крупных проверок практически сводили на нет вероятность передачи инфекции. За двадцать три года руководства Фан Яньчэнь политика, на которой она столь твердо настаивала, унесла жизни всего двух человек. Одной из них была мать Гу Сяньцин. Вторым — внезапно проявивший симптомы источник инфекции, ребенок, которому не исполнилось и четырех лет. То была чистая случайность: под воздействием радиации черного тумана генетический профиль девочки приобрел уникальные характеристики. В ходе многоступенчатых проверок и терапевтических процедур объем скрытого грибка снизился до уровня, лишь на ничтожную каплю превышающего норму. И затем, на финальном этапе лечения, когда был разрешен контакт с волонтерами, болезнь проявила себя. Всего за час она незаметно перешла в третью стадию, и девочка расцарапала кожу человеку, оказавшемуся ближе всех. Гуэрмия как раз несла вахту волонтера в тот день; она превосходно умела ладить с детьми. Штамп грибка, прошедший мутацию в детском организме, развивался с бешеной скоростью. Обеих пострадавших доставили в реанимацию, однако реанимационные мероприятия не дали результатов — смерть констатировали прямо в стенах госпиталя. Когда Гу Сяньцин ходила в общину, чтобы забрать вещи Гуэрмии, ей довелось увидеть того ребенка — то была голубоглазая, послушная и милая маленькая девочка. На экране телевизора Фан Яньчэнь продолжала говорить. Глаза этой командирши, уже перешагнувшей порог средних лет, выглядели невероятно утомленными. Однако когда интервьюер спросил, будет ли прекращен прием пришлых, Фан Яньчэнь вскинула голову, её лицо приняло суровое выражение, и к ней вернулась вся присущая командующей властность: — Мы приостановим процесс на некоторое время для проведения корректировок, однако прошу прощения: мы не прекратим прием людей извне. Раздался треск — Гу Сяньцин смахнула со стола совместный снимок, осколки стекла засыпали пол. Ненависть вылилась на человека перед глазами, и Гу Сяньцин яростно перечеркнула имя Фан Яньчэнь. Четыре месяца назад Гу Сяньцин еще раздумывала, принять ли приглашение Фан Яньчэнь стать кандидатом на роль Хранителя. Слово названия этого проекта на древнем языке действительно звучало идентично имени Гуэрмии. Гу Сяньцин испытывала интерес ко всем механизмам правительственной системы, поэтому согласилась принять участие в программе, по юношескому легкомыслию заявив: «Я могу попробовать». То была их первая официальная встреча с Фан Яньчэнь, и именно тогда она узнала, что эта вечно мелькающая в прессе фигура, объявляющая результаты расследований чрезвычайных ситуаций, более двадцати лет назад имела краткое знакомство с её матерью. Теперь же ей не хотелось больше видеть это лицо. В комнате Эркэ, наделенная полномочиями, равными правам доступа высокой башни, больше напоминала безмолвного ангела-хранителя. Она зафиксировала, что семнадцатилетняя подросток не принимает пищу и воду уже трое суток; продолжись это и дальше, жизненные показатели упали бы до критической отметки. В момент, когда Гу Сяньцин в ярости изливала свою ненависть, Эркэ своевременно подала голос, прерывая её: — Меня попросили передать вопрос: если обвинение кого-то конкретного принесет тебе облегчение, то кого бы ты желала обвинить? Любая из них готова принять эту вину. Острие пера внезапно замерло на фотобумаге, Гу Сяньцин погрузилась в состояние невыразимой пустоты. Кого ей винить? Свою мать, которая лезла не в свои дела? Ту маленькую девочку, которая ничего не понимала и в редкие моменты прояснения сознания во время лечения без конца просила прощения? Или же Гуань Миньчуань и Фан Яньчэнь, твердо стоявших на позиции приема пришлых? Гу Сяньцин с абсолютной ясностью осознавала, что винить ей некого. Её мать помогла массе людей, и эта политика спасла множество жизней. Все вокруг были до глубины души благородными людьми, однако события неумолимо привели к самому жестокому финалу. Гу Сяньцин слишком рано научилась читать, и слишком рано познала подлинную изнанку жизненных страданий. Ей хотелось распутать этот узел, чтобы отыскать источник, который можно возненавидеть — только так можно было унять ментальный крах. Однако в жизни масса бедствий устроена именно так: у них невозможно найти объект для ненависти. Это едва не сломило молодую девушку. Интерфейс связи Эркэ замер на линии экстренной связи госпиталя; она даже уведомила Фан Яньчэнь и Гуань Миньчуань на случай, если показатели жизнедеятельности Гу Сяньцин начнут угасать. Однако Гу Сяньцин продолжала неподвижно сидеть на месте. После затяжного молчания подросток с покрасневшими глазами отложила перо, с предельной сдержанностью спрятала снимок между страниц книги, после чего направилась в гостиную, принимаясь за еду, которую принесла госпожа Витод и которая давно успела остыть. Она ела невыносимо медленно, словно силой заставляя себя проглатывать пищу; процесс давался с огромным трудом. Однако в конечном счете Гу Сяньцин опустошила всю тарелку до единой крошки. Безысходность — самый страшный враг, а ей нужно было жить дальше. Перед самой кончиной единственным наказом Гуэрмии было требование жить хорошо, поэтому она не могла умереть. Ей следовало использовать любую возможность, прилагая все силы, чтобы устроить свою жизнь наилучшим образом. Раз уж благородные люди тоже уходят из жизни рано, то быть эгоисткой — тоже нормально. Эркэ была поражена ментальной стойкостью Гу Сяньцин. Эта сила превосходила даже её способность к интеграции данных: обычный человек, не имеющий талантов, не являющийся тотемным медиумом и не обладающий крепким телосложением, транслировал энергетику, превосходящую потенциал большинства тотемных медиумов исследовательского центра. Когда Гу Сяньцин привела себя в порядок и с влажными волосами вышла из ванной комнаты, Эркэ произнесла: — Командир Гуань и командующая Фан находятся на кладбище, они желают видеть тебя. — Не стану встречаться, — Гу Сяньцин сушила волосы, без раздумий отклонив запрос высшего руководства. Эркэ передала сообщение: — У них есть к тебе дело. — Какое? — Ты еще не достигла совершеннолетия. Командир Гуань берет на себя управление всеми твоими делами, впредь она станет твоей главной опекуншей. Требуется узнать твое мнение, ты согласна? Гу Сяньцин застегивала пуговицы рубашки до самой верхней. Это движение заставило её слегка вскинуть голову; в зеркале отразилось лицо со следами слез в уголках глаз, однако взгляд, направленный из глубин налитых кровью белков, стал сложным и бездонным. Гу Сяньцин спросила, обращаясь в пустоту комнаты: — В таком случае сможет ли она предоставить мне лучшие ресурсы для обучения? Будут ли мне открыты приборы и данные высокой башни, стоит мне лишь направить запрос? Эркэ на мгновение замолчала и, получив подтверждение, передала слова: — При наличии условий и разумности требований — да. Командир Гуань будет очень занята, она не станет вмешиваться в твою жизнь. Просим тебя не принимать близко к сердцу её чрезмерную суровость в общении. Гу Сяньцин, скрестив руки на груди, немного поразмыслила. Следом на её лице появилась первая за эти три дня улыбка, однако прежняя кристальная чистота навсегда оставила эти глаза. Место прежней невинности заняла бурная, подобная лесному пожару, личная воля. — Хорошо, — легко сорвавшиеся с губ два слова прозвучали с приподнятой интонацией. После ухода матери душа, сотворенная по единому с Гуэрмией шаблону, начала движение по собственному пути. Последующие три года Гу Сяньцин без остатка проводила в стенах высокой башни. В силу определенных разногласий она не желала примыкать ни к исследовательскому центру, ни к какому-либо иному ведомству, действуя в высокой башне исключительно на правах приемной дочери Гуань Миньчуань. За короткий промежуток времени она получила доступ ко всем исследовательским материалам, касающимся костеедного грибка, мицелиальной крови, спор и существ высшего порядка. Она узнала, что некая сущность приближается к этому континенту, беря Оазис в кольцо. Будущее Оазиса не внушало оптимизма. Гу Сяньцин начала посещать занятия по военной подготовке. Её физические данные уступали возможностям тотемных медиумов, поэтому она тратила колоссальное количество времени на тренировки — для обычного человека это был единственный путь, здесь не существовало обходных путей. Когда Гуань Миньчуань в редкий раз навестила Гу Сяньцин в её жилье и спросила, желает ли та по-прежнему сохранить за собой статус кандидата в Хранители, Гу Сяньцин с абсолютной убежденностью ответила: — Разумеется, я готова взять на себя эту ответственность. Будем считать это наследованием имени моей матери. Она говорила с предельной серьезностью, и вечно суровая Гуань Миньчуань, увидев беззащитную улыбку Гу Сяньцин, внезапно ощутила небывалый прилив чувства вины. Так Гу Сяньцин получила доступ к лучшим образовательным ресурсам, совершенным приборам и самому высокотехнологичному оружию. Обычно ей требовалось лишь запросить минимальный уровень прав, чтобы обойти защиту и выудить самые глубокие засекреченные проекты. Она не устраивала разрушений, не оставляла следов, лишь подобно детским занятиям у шкафа погружалась в океан познания. Теперь книжным шкафом для неё стал весь Оазис, и Гу Сяньцин с ожесточением собирала информацию, изучая функции высокой башни — всё ради того, чтобы в грядущей катастрофе и после неё суметь отыскать наилучший алгоритм выживания в тупиковой ситуации. Для себя самой. Ей следовало крепко зажать в руках всё, что можно было обратить в свою собственность, и затем без остатка сил бороться за жизнь! … 1024 год по новому календарю. Три часа дня. Полчаса до падения Оазиса. Данные мониторинга свидетельствовали: те странные существа, которых ранее обнаружили дозорные на скалах, начали масштабное отступление, отдаляясь от Оазиса. Более того, направление ветра в небе изменилось, окутывавший окрестности черный туман рассеивался, а те костееды, что прорвались к горным хребтам, также спешно покидали границы Оазиса. Для Оазиса это был добрый знак. Однако Фан Яньчэнь не оставляло дурное предчувствие. Её тотем пребывал в крайнем беспокойстве: чуткость животных к катастрофам была пугающе точной. Фан Яньчэнь не могла пренебречь этим, она прибыла в командный центр высокой башни, направив предупреждения Гуань Миньчуань и всем ведомствам. Гуань Миньчуань задействовала все военные силы: рассредоточенные по всему Оазису огневые установки, удерживающие рубежи солдаты, группы гражданской обороны — от высших чинов до рядовых граждан, все находились в полной боевой готовности. Оазис перешел на режим высшей бдительности. Краем глаза Фан Яньчэнь заметила фигуру, приближающуюся к дверям командного пункта — эта человек как раз вела разговор с Гуань Миньчуань. По паре синих глаз Фан Яньчэнь узнала Гу Сяньцин. Несмотря на то, что Гу Сяньцин проявляла высокую активность в стенах высокой башни, она — намеренно или случайно — полностью избегала личных встреч с ней. Фан Яньчэнь могла это понять: в свое время, посещая дом Гуэрмии, она вела приятную беседу с матерью и дочерью. Ребенок, потерявшая мать, при виде неё неизбежно вспомнила бы о прошлом, поэтому Фан Яньчэнь также сознательно избегала контактов с Гу Сяньцин, рассматривая это как бережную защиту чувств молодой девушки. Однако сегодня, после бесчисленных размышлений над будущим Оазиса, Фан Яньчэнь покинула командный пункт и нагнала Гу Сяньцин: — Дай мне одну минуту, у меня есть к тебе разговор. Это была их вторая официальная встреча. В абсолютно изолированном конференц-зале высшего уровня по соседству они провели секретную беседу длиною в минуту. — Как ты считаешь, мы сможем благополучно миновать этот кризис? — спросила Фан Яньчэнь. Ей было известно об аналитических способностях Гу Сяньцин к интеграции данных. — Тебе правду? Или ложь? Молодая девушка перед ней впервые продемонстрировал честность, убрав с лица свою привычную, граничащую с опасностью улыбку. — Правду. Гу Сяньцин медленно покачала головой. Фан Яньчэнь стояла у конференц-стола. Ей уже исполнилось пятьдесят четыре года — почтенный возраст для тотемного медиума. Сейчас она стояла спиной к Гу Сяньцин: — Если... я говорю «если»... проект «Искра» и проект «Хранитель» потерпят неудачу, не сумев уничтожить врага, останется еще один метод, который можно попробовать. Пусть он и не слишком надежен. Несмотря на то, что её слова подрывали боевой дух, в облике Фан Яньчэнь не читалось страха. Она продолжила: — Очень давно одна пришлая покинула Оазис, унеся с собой порцию клеток, соединенных с божественной кровью. Она именовала это планом «Капсульного кокона», данные не вносились в официальные реестры. Двадцатилетняя Гу Сяньцин молча слушала рассказ Фан Яньчэнь о деталях плана «Капсульного кокона», не перебивая. Ей удалось на мгновение ощутить то неистовое желание выжить, которым была преисполнена Фан Яньчэнь, однако, в отличие от неё самой, «жизнь» в понимании Фан Яньчэнь была спасением всего человечества — праведность, граничащая с величием. Поверхностно ознакомившись с сутью дела, Гу Сяньцин задала встречный вопрос: — Зачем говорить это мне? Ты полагаешь, что после падения Оазиса я смогу уцелеть? — Не знаю. Это лишь интуиция, а она меня редко подводит. — Жажду жизни в человеке невозможно скрыть. — Ты веришь мне? — с улыбкой спросила Гу Сяньцин. — Ведь мы виделись всего дважды. — Не верю, — честно призналась Фан Яньчэнь. — Но если все погибнут, должен же кто-то попробовать. — Ладно, — уступила Гу Сяньцин. — Кто та учёная, о которой ты говоришь? Куда она направилась? — Её зовут Ань Нин. Она живет на территории старого города Ивэньэнь, на восточной окраине Пустоши, координаты есть на картах. — Фан Яньчэнь извлекла из внутреннего кармана аккуратно сложенный лист бумаги. — Здесь я за эти годы зафиксировала способы проникновения в черный туман и меры предосторожности. Изначально я планировала сама... Впрочем, неважно, забери. Гу Сяньцин перехватила лист с противоположного конца. Фан Яньчэнь не спешила разжимать пальцы, и их усилия на мгновение пересеклись через бумагу. Старшая передавала вперед, младшая принимала обратно, и в итоге невесомый лоскут бумаги полностью очутился между двух пальцев Гу Сяньцин. — Ах да, — внезапно произнесла Фан Яньчэнь, когда Гу Сяньцин уже собиралась уйти первой. Только теперь Гу Сяньцин обнаружила, что Фан Яньчэнь на самом деле очень мягкий человек; её голос ничуть не походил на тот суровый тон, каким она объявляла списки погибших на пресс-конференциях. Взгляд Фан Яньчэнь не имел фокуса, словно устремляясь сквозь толщу стен куда-то вдаль: — Тот капсульный кокон, который она унесла... У девочки есть имя. Её зовут Ан Хэ. Гу Сяньцин замерла и развернулась. От этого движения её длинные волосы слегка качнулись и вновь пышной волной упали на плечи. Она приоткрыла губы, едва слышно повторив: — Ан Хэ? Она впервые произнесла это имя. В душе не шевельнулось никаких особых чувств — обычное автоматическое повторение, Гу Сяньцин не придала этому значения. Однако именно в этот мимолетный, никем не замеченный момент судьба, подобно колоссальной сети, начала свое плавное развертывание. — Хорошо, я поняла, командующая Фан. — Гу Сяньцин прищурилась, на её лице появилась улыбка. — Если события действительно примут столь скверный оборот, я разыщу её.