дышать глубже.

      Он просыпается за час до будильника.       Сегодня получше, даже если сам сон был почти провалом из вчера в сегодня, обрывки картин из воспалённого подсознания стёрлись сразу после пробуждения. Глаза открываются в темноте, и всё равно первое, что чувствует Саймон, — тяжесть под ребрами. Уже не боль: та быстро въелась и мутировала вот в это — как будто кто-то положил ему на грудную клетку мешок с песком и забыл.       Общая казарма под офицерским блоком ещё спит. Новобранцы там мирно похрапывают перед ранним подъёмом. Здесь лишь мерный гул вентиляции. Мужчина садится на койке, свесив ноги вниз, и некоторое время просто смотрит на свои руки. В полутьме множества шрамов почти не видно, как и обломанных до мяса за последние пару дней ногтей, лишь очертания тату ярко угадываются ровно там, по всему плечу и предплечью, где он набил их семнадцать лет назад, и с тех пор с этой частью него не происходило никаких изменений.       Он трёт ладонями лицо. Короткая щетина неприятно колется — явный признак того, что на этой неделе у Райли внезапно не было желания следовать своему стандартному распорядку не только на службе, но и по отношению к себе лично.       Четыре утра. Ровно через два часа его будет ждать вертолёт.       Саймон встаёт. Пол ледяной — сейчас уже глубокая осень, а отопление барахлит последние два года. Направляется в личную маленькую ванную — привилегия полученного на службе звания. От двери до раковины — один шаг, он его делает на автомате, как и поворачивает вентиль только с холодной водой. Та мерно бьёт струёй по фаянсу, оставляя брызги и лёгкий железистый запах. Гоуст умывается, не поднимая головы, не имея желания заглядывать в зеркало.       Не потому, что увидеть себя будет неприятно. Нет. Картину в отражении можно предсказать и без подсказок из реальности. Там будет человек, который слишком поверил в себя, поверил, что заслуживает большего, чем быть идеальным инструментом в отлаженной армейской системе.       Инструмент, который сломался.       Вода стекает по шее, но он не спешит тянуться за полотенцем. Ещё минуту смотрит, как капли скользят вниз, впитываясь в растянутый ворот футболки, или падают на пол. Размеренно, монотонно. Как обратный отсчёт.       Он не позволяет себе думать о Джоне.       Почти получается. Почти похоже на то, как он бы себя вёл, не уйди Мактавиш в отпуск раньше времени по семейным обстоятельствам. Почти как всегда: утром бы разошлись по делам, следовать заложенным расписанием служебным обязанностям, днём одновременно на обеде в столовой, вечером, прощаясь перед коридором в офицерский блок, Соуп похлопал бы его по плечу, как же, как и любого другого солдата.       Так же.       Но сейчас, в четыре утра, эта стена из запретов ни от кого не отгораживает, он просто заперт внутри сам с собой. И от мыслей никуда не сбежать, даже если очень сильно продолжать уговаривать себя быть собранным, быть обычным, пусть даже больше на рефлексах, а не морально-волевых.       Саймон включает верхний свет в комнате.       Тумбочка, узкая кровать, рюкзак. Собрал вещи ещё вчера, но нужно перебрать. Механически. Тактильно. Разгрузочный жилет — проверить каждый карман, даже если уверен, что всё на месте. Ножи — чистые и отполированные, заточенные лезвия, стандартный набор. Аптечка — турникет, гемостатик, набор лекарств и выдаваемых, и пара от себя, добавленных исходя из большого опыта, пластырь, одноразовый шприц с адреналином.       Работает руками, а голова в это время — как личная клетка, где к решётке прикручена единственная линия воспоминаний. Он не хотел думать об этом, но сейчас это стало «жёлтой обезьяной».       Впервые это случилось даже не на миссии.       Впервые было в тире.       Прямо здесь, на базе в Херефорде, в огромном помещении с бумажными мишенями, тусклым освещением под конец дня, когда старые лампы уже не справлялись от нагрева и периодически мерцали. Саймон направился туда перед самым отбоем, потому что знал — грядущей ночью уснуть будет трудно. Он уже отстрелял три магазина, когда за спиной скрипнула дверь.       — Я знал, что найду тебя здесь, — сказал Соуп, заваливаясь внутрь, совсем не переживая о собственном нахождении здесь в такую близость к комендантскому часу.       Саймон не обернулся, дослал патрон в патронник, прицелился в далёкий силуэт у противоположной стены.       — Тебе что-то нужно, сержант?       Мактавиш не ответил, подошёл слишком близко. И для тира, и для просто субординации. Встал сбоку, откровенно вжимаясь плечом, а Саймон ощущал только внезапный жар и запах чужого геля для душа со слишком пафосным названием, который Джон заказывал Амазоном прямо на базу и никогда ни с кем не делился.       — Может, уберёшь оружие? — спросил тихо.       Райли опустил винтовку. Не потому, что хотел, а из-за интонации вопроса. Без насмешки, устало, и ещё как-то так, что нельзя сразу объяснить. Повернул голову. Соуп смотрел на него, открыто, в упор. В глазах — провалы зрачков, расширенных слишком сильно, чтобы списать подобное на банальную недостаточность освещения.       — В чём дело?       Вместо ответа Соуп слегка повернулся, притиснулся ещё ближе, беспардонно опустил ладонь на ширинку своего лейтенанта. Саймон сжал зубы, отмечая, что вместо желания оттолкнуть он лишь внимательно проследил за неторопливостью данного жеста.       — Давай, — прошептал сержант. — Помогает от бессонницы.       Саймон кивнул. Один раз. И помнит это до мельчайших деталей: холод бетонной стены за спиной, когда Мактавиш толкнул его назад. Помнит, как его собственные пальцы вцепились в ремень Джона, расстёгивая пряжку слишком ровными движениями, даже уверенными, почти откровенно жадными. Помнит, что опустился на колени первым, удивление в глазах напарника, и как после они поменялись местами.       Шершавые, широкие ладони Соупа спустили уже его собственные штаны, прохладный воздух коснулся разгорячённой к тому моменту кожи. Сержант отлично работал ртом — неспешно, сосредоточенно, со всем возможным вниманием и именно так, как того требовалось Гоусту, будто заранее обговорили процесс. И каждый стон, который Саймон не мог подавить и всё же выпускал из себя, Соуп подхватывал, подстраивался, брал глубже.              Кончил тому в рот, закусив тыльную сторону ладони, чтобы не заорать на всё помещение. Мактавиш проглотил, поднялся, вытер губы собственной задранной футболкой. Ухмыльнулся, криво, как умел только он, выглядел довольным.       — Неплохая разрядка, элти, — сказал.       Саймон тогда не знал, что подобные моменты станут их «фишкой», что их будут десятки, даже сотни за последние пару лет, если считать от самого первого. Где угодно: в тёмных углах, в его комнате, даже, вопреки здравому смыслу, на миссиях. Что Соуп будет приходить, трогать, откровенно требовать — а Райли не откажет ни разу.       Тогда он подумал: может быть, ему тоже одиноко.       Оказалось — нет.       Первый полноценный секс случился через три недели, после очередной работы в Верданске. Они вернулись на временную базу около двух ночи, пропахшие порохом, дымом, чужой и собственной местами кровью. Уши заложило, потому что шотландец не жалел патронов в огромном цеху заброшенного завода, а эхо усиливало звук. И Саймон ворчал всю обратную дорогу о том, что место перестрелки можно было бы перенести или подумать заранее о тактических наушниках. И теперь они шли по коридору, оба недовольные, цедя сквозь зубы короткие, злые фразы, продолжая спор.       Соуп затащил его в комнату, на автомате запирая дверь. Гоуст подумал, что сейчас будет драка — настоящая, с синяками по телу и кровавой юшкой во рту, потому что даже до этого напряжение между ними копилось и требовало выхода. Стащил балаклаву, зная, как это дезориентирует шотландца, заранее продумывая пути собственного преимущества. Но Соуп просто встал напротив, встретился взглядами. Обычный парень, такой же уставший, с мешками под глазами и гематомой на скуле.       — Саймон, — сказал он. Только имя, никаких «элти», никакого «Гоуста».       И это стало последней каплей. Он вжал сержанта в дверь — не грубо, но выбраться тот бы уже не смог. Услышал в ответ смешок, с хрипотцой, с самодовольством. Их лбы прижались друг к другу, тела обхватил общий жар.       — Ну и что дальше? — спросил Мактавиш, прекрасно зная что, однако давая шанс подумать дважды, подразумевая нечто вроде: «ты правда этого хочешь?»       Гоуст промолчал, склонил голову ниже, вжимаясь губами в губы. Неловко поначалу, и очень жёстко. Однако Соуп ответил сразу, его рука легла на затылок, притягивая ещё ближе, пальцы сжали короткие волосы, и Саймон выдохнул в чужой рот так, как не выдыхал никогда прежде.       Они упали на лежак вместе, по пути сбросив и разгрузку, и жилеты, и форму. Соуп нависал сверху — горячий, тяжёлый, нужный. Лейтенант схватился за его плечи, ощущая редкие шрамы, след от пулевого, взаимную потребность.       Это не было красиво, не было и нежно. Просто способ убедиться, что их тела в порядке, что всё ещё могут чувствовать, функционировать не в диапазоне, заданном службой. Соуп вошёл по слюне, очевидно потратив недостаточно времени и внимания на растяжку. Двигался резко, кусаясь за плечи или горло, шептал ругательства на смеси английского и гэльского, которые были понятны по самой интонации. Было больно, большую часть времени. Мактавиш кончил первым, но после сжалился, додрочив лейтенанту. И даже так Райли было достаточно — он ужаснулся тому, что остался благодарным за произошедшее.       После оба лежали, уложившись друг на друга за неимением большего свободного места. Но недолго: теперь точно необходим душ. Гоуст зашевелился, поднимаясь, Соуп закурил прямо в кровати.       — Это ничего не значит, — произнёс наконец, затушив сигарету об обнаруженную пепельницу.       — Знаю, — ответил Саймон, хотя уже тогда не сильно в это поверил.       Было ли это «ничем»?       Гоуст думал, что обоим просто легче так думать, учитывая опасность работы. Соуп получал, что хотел, с тех пор на постоянной основе, и можно было бы решить, что данная связь — одностороннее использование, но когда спустя месяц инициатором стал Саймон — отказа не получил.       Они только вернулись с разведывательной вахты: двенадцать часов в засаде без единого движения. Сидели на точке эвакуации на густой опушке, в семи километрах от наблюдаемой цели, ожидая вертолёт — тот перенесли на час минимум. И оба, не сговариваясь, отправились за ближайшее дерево потолще, прямо в тактике, не раздеваясь, лишь немного приспустив брюки, дрочили друг другу как парочка подростков в пубертате. Соуп заговорщически ухмыльнулся, развернулся на месте, упёршись руками о ствол, поросший мхом.       — Давай, здоровяк, просто потрись об меня, — предложил.       Саймон уже говорил, что никогда не мог ему отказать? Кончили оба молча.       — Хороший, — сказал Мактавиш, когда они привели себя в порядок, и поцеловал прямо сквозь маску.       Саймон тогда понял, что это его конец. Что это слово, и другие, произнесённые его сержантом, будут в дальнейшем частыми гостями в его мыслях одинокими ночами. Что интерпретируются и превратятся в то, что пробуждало нечто липкое и сладкое внутри, от чего хотелось одновременно и жить, и сбежать.       Они ведь даже не говорили об этом.       Никогда.       Соуп чаще приходил сам. Иногда после миссий, когда адреналин ещё бушевал в крови. Иногда прямо посреди ночи на базе, как шпион, пробираясь в комнату старшего по званию. Трахались как животные, злые и голодные, позволяя друг другу что угодно. Но были и вечера, когда Мактавиш просто ложился рядом, обнимал Райли со спины, полусонный, нуждаясь в обычном тепле.       Саймон никогда не спрашивал, спал ли сержант ещё с кем-то. Не хотел знать.       Однажды, после особо загруженной недели, Джонни задержался дольше обычного. Они лежали в темноте, Соуп бездумно водил пальцами по тату на руке старшего.       — Ты когда-нибудь задумывался о том, что будет после? — последовал из тишины вопрос, мягкий, ненавязчивый.       — После чего?       — После всего, я полагаю. — Мактавиш сделал паузу, но был вынужден продолжить. — Войны, службы, вот этого вот дерьма.       Сердце лейтенанта пропустило удар. Он не любил говорить о будущем, но сейчас, чувствуя, как по ключице скользит знакомая до последней волосинки щетина, было так легко представить, что это метафорическое будущее уже не просто белое неопознанное пятно далеко впереди с неясными перспективами. Возможно, просто возможно, что оно даже больше не одиноко.       — Не думал ещё, — ответил вместо всего.       Соуп уснул, но Гоуст не смог. Он глядел в приевшуюся трещину на потолке и чувствовал, что сердце не желает успокаиваться, не принимая желание хозяина вновь закрыться в себе, придушить и вырезать на корню всё, что смог возродить в нём его сержант. Надежда. Доверие. Идиотская детская вера в то, что он такой может кому-то по-настоящему понравиться — не как пример для подражания, не как кумир в несении службы. Как человек.       Любовь? Да, привет.       Оборвалось всё два дня назад.       Саймон возвращался с полигона, провожая отряд новобранцев до казарм. После тренировки все были грязными и потными, лейтенант от души радовался, что сейчас направится в собственную душевую, а не общую, где двадцать леек на комнату и постоянная борьба за быстро уходящую горячую воду. Но его остановил Газ. Газ с нечитаемым взглядом. Газ со слишком ровной просьбой от Прайса явиться к командиру в кабинет.       — Сынок, прочти это и, видит бог, постарайся держать себя в руках, — сказал тогда капитан, отдавая в руки стандартный коричневый конверт.       Такие часто приходили с гражданки, но обычно их оставляли на КПП. Он вскрыл его своим ножом, испачкав уголок грязью, так и не успев привести себя в порядок после тренировки на полосе препятствий под классическим английским дождём. Внутри — плотная дорогая бумага. Вычурные буквы, имена.       Джон Мактавиш и Кейтлин Хейз приглашают вас разделить с ними радость бракосочетания.       Саймон читал эту строчку раз за разом, почти по бесконечному кругу, а смысл так и не торопился приходить. Сначала подумал, что это глупая шутка. Потом — что всё ещё внутри редкого больного сна, когда снится почти повседневная реальность, но с жуткими деталями. Но нет. Вот он здесь. Сидит в кресле у стола Прайса. Балаклава мокрая от пота. Пальцы дрожат.       Не от долгой тренировки.       Более в конверте не было ничего, никакой дополнительной личной записки. Ни слова от самого Джонни. Без «прости», без «пойми меня», без «можешь не приходить, я пойму». Просто официальное приглашение, распечатанное явно на заказ в местной типографии, такое же, как получили, наверно, и другие сослуживцы — те, кто был достаточно близок.       Стало больно.       И понятно.       Все их ночи. Все «Саймон», срывающиеся с губ Соупа, все «хороший» и «потише, элти» — просто разрядка. Способ забыть о том, что пережили в поле, способ утолить тоску по тому, что ожидало дома. По крайней мере, так это было для Мактавиша. Саймон не был тем, кого выбирают; он был доступным способом справиться с терзающим одиночеством.       Он аккуратно сложил бумагу обратно в конверт, вернув тот на стол к застывшему капитану.       — Предложение от «Кортака» поступило? — смог выговорить.       — Как и всегда, чётко в срок, тогда же, когда и в последние три года.       — Оформляй.       Покинул кабинет гордо, ровно, сумев скрыть всё, что вот-вот нахлынуло бы и утопило с головой.       К утру Прайс уже подготовил его документы о переводе в ЧВК, полугодовом контракте и временном сотрудничестве, обмене опытом на следующие несколько месяцев минимум. Базировались в Бразилии. Его ждали джунгли, дикая Амазонка и череда операций, о которых никогда не напишут в новостях.       Сейчас рюкзак собран. Саймон застёгивает клапан, в последний раз поправляет лямки. Одевается в полный набор, как в старые добрые, — ни единого пятна открытой кожи, самая страшная из имеющихся балаклав. Вот и всё.       Пора.       Гоуст покидает комнату, не запирая дверь — здесь ему больше нечего прятать. Он выходит из казармы в 5:47.       Ночь ещё не кончилась, но уже начинает сереть — то самое мёртвое время между темнотой и рассветом, когда мир похож на фотографию с наложенным чёрно-белым фильтром. Туман стелется по земле, оседает на нём вязкой влажностью.       Ангары сменяются открытым пространством взлётно-посадочной зоны. Ветер здесь сильнее — бьёт в лицо, ледяной, с запахом керосина и влажного бнтона. Гоуст поднимает воротник, хотя это ничего и не меняет: его внутренности поросли коркой льда во много раз холоднее внешней температуры.       Он останавливается на секунду.       Прямо перед ним, в двадцати метрах — его транспорт. Вертолёт уже на месте, лопасти начинают лениво вращаться, пилот прогревает систему. Там же стоит Прайс — в неизменной панаме, с догорающей сигарой в зубах, а Гоуст так и не может двинуться.       Прямо сейчас, когда впереди лишь несколько шагов, его окончательно кроет. Всем и сразу. Он чувствует физически, как отчётливой волной мурашки начинают бегать по телу, как неподконтрольно сокращаются мышцы под чернилами тату там, где Соуп любил трогать чаще всего. Сознание клинит, и будто наяву снова проносится короткое «останься» от его сержанта в их последнюю ночь. Остался ведь: отдыхали на матах в спортивном зале. Мактавиш положил голову ему на колени, да так и уснул. Саймон сидел неподвижно почти до самого подъёма, не обращая внимания на затёкшие конечности.       А утром Соуп ушёл. Как обычно, не прощаясь.       Гоуст сжимает кулак — от дрожи не сильно помогает. Совсем не помогает.       В горле ком, знакомый, ожидаемый, но он уже умеет его проглатывать, хотя тот и растёт, почти физически давя на гортань; приходится делать усилие, чтобы не согнуться и не выблевать его из себя вместе со всем, что по ошибке себе навоображал.       И в воспоминаниях сейчас не только секс. Не поцелуи, не касания. Ещё искренняя фраза «ты мне нужен», когда сержанта зажала группа боевиков, и шутливое беззаботное «ты действительно красавчик, элти», когда Соуп стягивал балаклаву со своей двойки самостоятельно.       Всё это было.       И ничего из этого не было.       Гоуст делает шаг. Второй. Третий. Бетон под ногами шершавый, в мелких трещинах, местами прорывается скудная трава. В одной застрял чужой окурок — пусть так. Больше не его проблема. Вертолёт всё ближе, капитан ждёт. Глаза внимательные, неотступно следят за каждым движением лейтенанта, но молчит, пока не встали рядом на расстоянии вытянутой руки.       — Саймон, — приветствует, ожидаемо заменяя более подходящее «доброе утро».       — Капитан, — интонация в ответ спокойная, звук глуше из-за балаклавы, но ровный.       Они смотрят друг на друга. Прайс выдерживает паузу — такую, что становится очевидно: что Гоуст понимает — командир всё знает, всё понял. Райли не стремится продолжить разговор, тянется рукой в один из карманов разгрузки, вытаскивая последний из личных сувениров, отданный ему год назад почти в шутку, который он после неотступно таскал на себе, согревая собственным теплом.       — Верни владельцу, — выговаривает. Голос даже не ломается.       Прайс опускает глаза на собственную ладонь, в которую вложили нечто, рассматривает несколько секунд, будто впервые видит армейский жетон или не знаком лично с его хозяином. Гравировка немного стёрлась, но всё ещё отчётливо читаемо: и Джон Мактавиш, и его личный номер, и группа крови.       — Сынок, — начинает Прайс, но Гоуст не позволяет тому продолжить, особенно когда считывает проступившую в выражении лица жалость.       Он забирается в вертолёт, фиксируя себя ремнями безопасности. Пилоту нужно меньше минуты, и аппарат отрывается от земли. Когда они набирают высоту и уши закладывает по новой, Гоуст ощущает, что глаза печёт, а ведь давно забыл, что это значит. И вот оно — не страшно.       За маской не видно.       Стоит дышать глубже, пытаясь помочь себе успокоиться хоть немного. Оставить всё в Херефорде. Он не обещал капитану, что не будет продлевать контракт с «Кортаком» по истечении шести месяцев, а его не обещали ждать обратно.