Сон без тебя

Зеркала в танцевальном зале не отражали его. Во всяком случае, Субину казалось, что там, в бесконечных стеклянных коридорах, двигался не он, а кто-то другой, человек, которым он хотел бы казаться. Его мысли были не здесь, не в этом мире, а где-то далеко. Расфокусированный взгляд замер на собственном отражении. Он слышал стук собственного сердца, тяжёлое дыхание доносилось до его собственных ушей словно из-под толщи воды. Он отмер, только когда услышал голос друга. — Держи руку выше, — Кай подошёл сбоку и аккуратно поднял его запястье. — Расслабься, чувак. Серьёзно. Такое чувство, что тебя здесь убивают. Не зажимайся. Субина передёрнуло от слова «убивают». Всего на долю секунды, он вспомнил про свои бесконечные смерти во снах, он не хотел об этом думать, но эти мысли беспощадно лезли к нему в голову, заставляя сердце биться чаще, сдавливая грудную клетку до боли в ребрах. Ему стоит успокоиться, чем дольше он думает, чем глубже копает, тем сильнее нарастает паника. Давай же, три глубоких вдоха….первый….второй….третий.  Он постарался расслабиться, включиться в работу. Не успеет выучить связку — подведёт остальных. Этого он не хотел. Не хотел подводить. Взгляд Чхве метнулся к третьему человеку в помещении — Чон Чонгуку, их общему с Каем другу. Чон как всегда был собран, не отвлекался, полностью отдавался танцу, и это было завораживающее зрелище, которое не оставляло места для посторонних мыслей. Парни вместе учились на факультете хореографии уже три года, но стоило признать, Чонгуку это нравилось больше всех. Субин помнил, как тот ещё со школьных времён грезил зарабатывать на жизнь танцами. А он что, человек простой, куда друзья, туда и он. Всё равно ничего не приносило ему удовольствия последние годы. С тех самых пор, как его начали мучить ночные кошмары. Чонгук вытер пот с лица краем футболки, обнажив на секунду татуировку на ребре — чёрные линии, сложный узор, кажется абстракция, смысл которой Чхве так и не спросил. Потом серьёзно посмотрел на парней и сказал: — Дорогие мои лодыри, я, конечно, всё понимаю, все устали, не первый час здесь торчим, но давайте возьмём яйца в кулак и повторим связку ещё раз. Субин и Кай устало вздохнули, зачесав пятерней мокрые волосы назад, но судьбу свою приняли и встали на позиции. Музыка заиграла снова, и они оттанцевали ещё час, до тех пор, пока мышцы не начали гореть, а лёгкие не заполнились воздухом, который больше походил на густой сироп, чем на кислород. Чонгук проныл что-то нечленораздельное о том, что если он не съест прямо сейчас что-нибудь углеводное, то умрёт прямо здесь, на грязном полу, и тогда вина за его смерть ляжет на совесть обоих, потому что они не остановили его вовремя. Кай закатил глаза, но без раздражения. Субин просто кивнул и начал собирать вещи — положил бутылку в рюкзак, накинул толстовку поверх мокрой футболки, проверил, на месте ли телефон. Обычные действия. Механические. Как всегда. Выходили из здания все порядком уставшие, но довольные сегодняшней тренировкой. — Отличная работа, парни, — одобрительно произнёс Чонгук, положив руку на сердце и подмигнув глупо смотрящим на него друзьям. — Мы заслужили награду за старания. Ну вы чего такие кислые? Лимонов объелись? Лол. — Боже, я думал, душу там оставлю, — Кай посмотрел на него, потом на Субина, тяжело вздохнул и смахнул невидимую слезу со щеки. — А ты, Субин? Всё в порядке? Выглядишь хреново. Чхве замер, поморгав глазами. — А… эм, да, всё нормально, просто не спал толком, — ответил парень, неловко почесав затылок и выдавливая из себя что-то похожее на улыбку. — На хардкоре двигаюсь сегодня, но жить буду. Чонгук понимающе хмыкнул. Кай посмотрел на него с некой задумчивостью, но ничего не сказал. Тот факт, что у Субина хроническая бессонница, не удивлял никого. Он уже довольно продолжительное время мучился из-за кошмаров и иногда предпочитал не спать вовсе. По началу друзей беспокоило его состояние и намеренный отказ ото сна, но он постоянно отмахивался и просил не развивать эту тему, так как это бесполезно и нет никакого желания нагружать их своими проблемами. С другой стороны, кому сейчас легко? Психологи, психотерапевты, таблетки — ничего не помогло. Он смирился.

***

После тренировки Чонгук, как всегда, потащил их в кофейню напротив университета — маленькое заведение с цветными диванчиками, усыпанными мягкими пёстрыми подушками, с высокими деревянными столиками, на которых красовались стеклянные вазы с живыми цветами,от которых исходит очень приятный, свежий аромат, и с панорамным остеклением, выходящим на оживлённую улицу Сеула, где люди спешили по своим делам под лучами закатного солнца. Они сидели за угловым столиком, откуда был виден весь зал. На столе стояли три ранее заказанных стакана бабл-ти — такого приторно сладкого, но безумно вкусного. — …И вот, представляете, она просто прошла мимо. Даже не посмотрела в мою сторону, — Чонгук сиял, рассказывая очередную историю, жестикулировал так активно, что чуть не опрокинул стакан Кая, тут же получив от последнего шуточный подзатыльник. Он был настолько живым, насколько это вообще возможно, невольно вызывая улыбку у окружающих. Субин смотрел на него и думал: Чонгук — единственный человек, который никогда не устаёт. Своего рода зажигалка с бесконечной социальной батарейкой. В этом плане он ему немного завидовал. Чхве уже не помнил, когда смеялся или улыбался по-настоящему, искренне. Такое чувство, что это было в прошлой жизни. Он ужасно устал. Устал от людей. Устал от себя. Устал от жизни. Голос Чонгука звучал где-то далеко, как телевизор, который включили в соседней комнате. Субин слышал слова отрывками, но не мог вникнуть в суть — просто набор звуков. — …И вот я ему говорю: «Чувак, это был не просто йогурт, это была конкретная издёвка с её стороны». А он такой: «Она тебе ничего не должна». Как это не должна? Могла хоть поздороваться. — Чон перевёл дыхание и отпил бабл-ти, выжидающе глядя на друзей. — Она тебе ничего не должна, — беззлобно подтвердил Кай, откидываясь на спинку дивана. — Вы давно расстались. Человек просто купил йогурт, ну и что, что она проигнорила тебя, это не трагедия. — Ты ничего не понимаешь, это не просто какой-то там йогурт. Он был с клубникой. Она ненавидит клубнику. — Тогда, может, она его не для себя брала. Чонгук замер с открытым ртом, осознавая, что аргумент Кая имеет смысл, а потом обиженно надул губы: — То есть это я конченный и придаю действиям бывшей слишком много смысла?! Я тебе клянусь это…. Субин слушал их спор, но не мог заставить себя включиться. Его голова была ватной. Он сидел на мягком диване, чувствуя, как пружины впиваются в бёдра, как подушки давят на спину и всё это казалось ненастоящим, придуманным его больной головой. Более реальным был тот мир, серая пустота, где его убивали прошлой ночью. Этот диван, этот чай, этот смех Чонгука — обман. Фейк. Настоящая жизнь была там, за закрытыми веками. Он подумал, если бы он сейчас исчез, если бы растворился в воздухе, заметили бы они? Как быстро? Или не заметили вовсе, страх быть отвергнутым, забытым. В горле встал ком. — Ты с нами? — голос Кая пробился сквозь тревожные копашения на задворках разума. Субин моргнул. Кивнул. Улыбнулся свой фирменной кроличьей улыбкой, такой милой и такой неправильной. — Извините, задумался. — И вот, угадайте, что она сделала в ответ? — Чонгук вернулся к своей истории, распаляясь с новой силой. — Она взяла йогурт — обычный, не клубничный, заметьте и просто ушла. Даже не обернулась. Я вообще хоть что-то значил для неё? Я, который ради неё… — …менял свои привычки, менял себя и терпел её злобную мамашу, да, мы помним, — перебил Кай, закатывая глаза. — Ты рассказывал эту историю раз десять. Она не изменится от того, что ты ее повторяешь, как заевшая пластинка. Нет серьезно, просто забудь о ней… — Становится! Каждый раз я нахожу в ней новые детали! — Например? — Например… — Чонгук задумался на секунду. — Например, её платье, раньше она такое не носила, значит, у неё кто-то появился. Кай посмотрел на него с нечитаемым выражением лица. — Ты ебанутый. — Гениальный, — поправил Чонгук, поднимая указательный палец. Субин смотрел на их губы — они двигались, издавая звуки, но смысл ускользал. Он видел, как Чонгук смеётся, запрокинув голову, как Кай качает головой с притворным осуждением, как их пальцы сжимают стаканы с чаем, как свет от ламп падает на их лица. Он был здесь и не здесь. Он сидел за одним столом с людьми, которых любил, но между ними и им была невидимая стена. Интересно, они чувствуют это? Чувствуют, что его здесь нет? — Ты как? — вдруг спросил Кай, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Я говорю, ты как? — повторил Кай, и в его голосе появилась обеспокоенность.  —Нормалда, — отозвался Субин, приподнимая стакан с чаем. — Отдыхаю после тренировки. А что, не похоже? — Не очень, — честно ответил Кай. — Он всю неделю такой, — встрял Чонгук, жуя печенье. — Ты не обращай внимания. Это у него выгорание перед сессией. Я в прошлом семестре тоже ходил как зомби. Скоро пройдет. — Это не выгорание, — тихо сказал Кай, но Чонгук его уже не слушал, увлёкшись новой темой — какой-то девушкой из параллельной группы, которая вчера лайкнула его историю в тик токе. Субин был благодарен Чонгуку за то, что тот не углублялся в суть проблемы. Чон принимал всё как есть — устал, значит, устал, поспит и пройдёт. Кай был другим. Кай видел его насквозь, он переживал, но не решался что-то сказать. — В третьем такте опаздываешь, — сказал Кай, возвращаясь к тренировке, как будто ничего не случилось. — Чонгук тоже заметил, но не сказал, а я говорю. — Спасибо, — ответил Субин и это «спасибо» прозвучало слишком искренне для обычного разговора о танцах. Он не благодарил за замечание, он благодарил за то, что Кай не стал развивать триггерную тему. Они ещё какое-то время говорили о танцах, о предстоящем конкурсе, который должен был состояться через три недели, о дополнительных занятиях, потому что Чонгук хотел добавить сложный элемент с поддержкой, а Кай считал, что рисковать и менять хореографию за три недели до выступления — идиотизм. — Ты просто ссышь, что я справлюсь, а ты нет, — подъебал Чонгук. — Я боюсь, что ты свернёшь себе шею, а я буду объяснять твоей маме, почему её сын идиот, — парировал Кай. — Моя мама любит меня любым. — Даже с шеей, свёрнутой на сто восемьдесят градусов? Субин слушал их перепалку, но не мог удержать нить. Он смотрел на цветы в стеклянной вазе — белые, с жёлтыми серединками, живые, настоящие. И думал о том, что цветы не видят снов. Цветы просто растут или их срезают и ставят в воду и они умирают медленно, не сопротивляясь. Он хотел бы быть цветком. Хотя бы одну ночь. — …поэтому я считаю, что надо рискнуть, — закончил Чонгук какую-то тираду, которую Субин пропустил мимо ушей. — Субин, ало, слышишь? Чхве моргнул, возвращаясь из своего вакуума. — Да, конечно. Рискнуть. Кай посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось: «Ты не слушал» и ничего не сказал. Они допили бабл-ти, и Чонгук, наконец удовлетворив свою потребность в углеводах и общении, предложил расходиться. Кай жил в соседнем общежитии, Чонгук и Субин — в одном, в двух кварталах от кафе.

***

Они шли по вечернему Сеулу — небо было тёмно-синим, почти чёрным, но огни реклам и фонарей делали улицы живыми, такими яркими и завораживающими. Чонгук шёл впереди, накинув капюшон и напевая что-то себе под нос. Субин чуть позади, глядя себе под ноги, считая трещины на асфальте и пиная встречные камешки носком кеда. — Спокойной ночи, — сказал Чонгук, когда они дошли до комнат, и тут же ушел в свою, звучно хлопнув дверью. Субин зашел в соседнюю комнату, сел на кровать и замер. Слишком тихо. Тишина была давящей. Чхве сидел на кровати и смотрел на свои руки. На свои целые, не разорванные на части руки. Он помнил, как выглядит его собственная плоть изнутри — это знание, которое не давало ему покоя. Он пытался не думать, не слышать, абстрагироваться. В голове не было воплей — была тишина. Нет слёз. Нет звуков рвущейся кожи. Нет хруста ломающихся костей. Нет вкуса крови во рту. Нет смерти. Нет ночи. Пока нет. Он не хотел ложиться. Не хотел засыпать. Когда он закрывал глаза, его ждали. Те, у кого нет лиц. Те, кто знает, чего он боится, ещё до того, как он сам это осознает. Он закрыл потяжелевшие веки. Попытался думать о хорошем, о танце, о том, как его тело становится лёгким под музыку, о том, как Чонгук смеётся, запрокинув голову, о том, как Кай поправляет его руку. Но вместо хороших мыслей приходили плохие. Очень плохие. Страшные. Те, которые вызывали животный ужас, сжимающий горло невидимыми пальцами. Он распахнул глаза. В комнате было темно, шторы колыхались от ветра. Страшно. Холодно. Незнание того, что его ждёт сегодня, резало острее ножа. Парень продержался, наверное, с полчаса. Может, сорок минут. Он не следил за временем, просто лежал с открытыми глазами в темноте, смотрел в потолок и считал свои вдохи. Один. Тень на потолке дёрнулась. Два. Где-то за стеной хлопнула дверь. Три. Сердце стучало ровно. Пока что. Четыре. Мысли начинали путаться. Пять. Он моргнул. Шесть. Семь. Восемь.  Девять. Десять. Одиннадцать.  Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. На пятнадцатом он сдался. Тело просто отключилось от усталости — моральной и физической. Субин заснул. И сразу же оказался там. Снова.