Мартовская метель

      Март был снежным. Снежным и морозным. В лицо летели метели, мороз насквозь продувал тело, словно оно было лишь лоскутом тонкой ткани. Впервые за последние тридцать лет город утопал в снегах в середине первого весеннего месяца, и люди только разводили руками: может, очередной циклон, принесший аномальные холода, может, неотвратимые изменения климата, а может, — и это пугало больше всего — и вовсе проявление какой-то древней магии, пережившей сотни лет исторических перемен и развития общества.       Большой городской театр оперы и балета предпочитал последнюю версию. Предки-артисты из поколения в поколение передавали потрепанный пожелтевший лист с оборванными краями и почти выцветшими чернилами. По остаткам едва различимых слов нынешнее поколение Лучших и близких к званию Лучших артистов, собиравшихся каждый вечер в старом репетиционном зале, сумели прочесть легенду о неком духе музыки, чьи произведения повелевают не то, что погодой, а целыми жизни людей. «Может, он зиму и вызвал…» — делал пометки в своём блокноте Лучший бас, слывший главным театральным конспирологом и узнавший местную легенду ещё от своего деда. «Если он вызвал зиму, нам надо его задобрить, чтобы он нас не заморозил!» — произнесла одна из хористок, любительница сплетен. Артисты зажгли белые толстые свечи с едва уловимым запахом сосны (решили подобрать что-то близкое к зиме) и в унисон запели: «Дух музыки, славны аккорды твои, остер слух твой, так услышь нас, смилуйся, пусть весна вернётся в город!» Лучший бас был солистом в этой общей молитве, ему вторили, как умели, танцоры балета, хористы добавляли его глубокому голосу лёгких светлых красок.       Пламя свечей дернулось от порыва вьюги, просочившейся через щель в старой раме.       — Услышал! Но он нами недоволен… — покачал головой Лучший бас.

***

      Ростислав проснулся с ужасной головной болью. Вроде бы не пил на ночь ни крепкого чая, ни кофе, ни, упаси боже, алкоголь, но виски давило, а глаза жгло кипятком. «Мигрень… чёртова мигрень…» — цедил Лучший пианист, кончиками холодных пальцев касаясь своих висков. Пнув ногой одеяло, он поднялся с кровати и отправился прямиком в душ. Открыл в кране холодную воду, до упора повернув рукоятку в сторону красной метки — она должна была быть синей, но сантехник при установке перепутал местами обозначения — и подставил голову под эти ледяные струи. Русые волосы намокали и склеивались вместе, кожу головы стянуло от холода, но тут же отпустило, и Ростислав только тяжело выдохнул, чувствуя, что теперь его обжигает от холода, а не от жара.       Выключив воду, всё ещё зажмуривая глаза, он дотянулся рукой до синего полотенца и промокнул им мокрые волосы. И, медленно переставляя ноги, прошёл на кухню, где всё так же наугад нашёл свою аптечку и выдавил таблетку из упаковки. Тяжело опустившись на табуретку, Ростислав запрокинул голову и навалился на стену спиной. Сегодня, кажется, три репетиции, но состояние такое, что хотелось свести их все к нулю и остаться дома. «Никто завтра не выступает, значит, я имею право задержаться на час и перенести все встречи», — решил пианист. Рука сама потянулась к телефону.       — Саша, я не приду… — только начал Ростислав, набрав номер Лучшего тенора, своего дорогого человека, с которым месяц они неловко держались за руки, глядя на зимние закаты.       — Ростик! Ты живой? Что случилось? — вперед Александра всё ещё говорила его живая паника, такая обжигающая и такая громкая. — Ты звонишь в пять утра!       — Я не приду вовремя, — закончил пианист, снова нахмурившись от приступа боли под бровями.       — Напугал! — с облегчением выдохнул тенор.       — Ты меня перебил, — заметил пианист. — И это просто мигрень, не надо меня хоронить раньше времени. И позвонил я тебе, потому что я не знаю, что будет через три часа: вдруг мне станет хуже, а ты хотя бы будешь знать. И ты всё равно не спал, ты встаёшь в пять.       — Просто мигрень, — передразнил тенор. Пианист даже представил, как тот обиженно надул губы. — Твой звонок опередил мой будильник, между прочим, и мы ещё поквитаемся за это. Я скажу дирижеру, что ты придёшь позже.       — Спасибо, Саш, — произнёс пианист и положил трубку.       За окном тем временем завыла снежная буря. Такая же унылая, такая же тяжелая, как эта головная боль. Но Ростислав вслушивался в вой ветра, и дышать ему становилось легче. Наконец-то получалось подумать ещё о чем-то, кроме этой головной боли. «Пусть моя мигрень отступит вместе с бурей», — подумал пианист. И природа словно услышала его. Ещё час метели били в окно, а потом постепенно стихли. И таблетка подействовала быстрее, чем обычно, размывая головную боль, как акварельную краску, в оттенок светлее, пока та совсем не исчезла.

***

      Впрочем, в театр Ростислав пришёл к десяти утра и невыспавшийся. Не будь этой мигрени, он спокойно встал бы в половину восьмого, как его вынуждало расписание репетиций, и так же спокойно пришёл бы к девяти. Но даже двухчасовой сон после отступившей мигрени таким ранним утром не дал ему нужного отдыха, которого ему и так не хватало, как сове, а весной и подавно — весной день становится длиннее и солнце встаёт раньше. Одно спасало: зима затянулась, и утром было ещё темно, только снег, искрящийся под светом фонарей, делал улицу светлее.       Первая репетиция была своя собственная. Пианист повесил своё чёрное пальто на крючок в зале, поправил перед зеркалом задравшийся воротник белой рубашки, подтянул чёрную бабочку и, пригладив лацканы черного пиджака, сел за рояль. Бледные длинные пальцы коснулись клавиш и размеренной капелью зазвучали гаммы и аккорды, которые пианист играл для разминки. Дальше зазвучали этюды посложнее, а потом и вовсе сонаты, сочиненные самим пианистом. Кто проходил в коридоре, те только обнимали себя, потирая плечи, озябшие то ли от сквозняка, невесть откуда взявшегося, то ли от этой музыки — Ростислав всё ещё носил титул Снежного Короля в разговорах коллег.       Вторая и третья репетиции были с оркестром и с оперными певцами на сцене. Те посвятили лишний час только собственной тревоге: если сам Маэстро Метели переносит репетицию на час, значит ли это, что случилось нечто страшное? Лучший пианист мог отыграть концерт с температурой и раздираемым болью горлом, всегда приходил на репетиции заранее, позволяя себе опоздание максимум в минуту. Любой опоздавший всегда встречался с осуждающим взглядом из-за очков, от которого мышцы сводило холодом, неизменно ассоциирующимся с Ростиславом, — хотя, конечно, сам Ростислав говорил, что это самовнушение, а сам он такой же обычный человек, как и все здесь собравшиеся. Но в этот раз весь зал ждал своего Лучшего пианиста, коронованного зимой, раз даже простые гаммы звучали как уколы холода, как ледяные градины, ждал и пытался разогреться, чтобы не тратить время на настройку инструментов и разминку рук и сразу броситься в репетицию очередной Снегурочки.       — Добрый день. Струнные, настройтесь, чья-то струна звучит ниже на полтона. Духовые, кто-то из вас катастрофически опаздывает на четверть такта. Ударные, вам нужны репетиции с метрономом. «Снегурочка», первый акт, начинаем, — знакомый холодный бархат голоса, и все оркестранты, выпрямив спины, тут же включились в работу. Дирижёр руководил оркестром, пианист своей холодной мелодией держал ритм и подменял певцов, которые распевались с другим концертмейстером.       И никто не стал возражать, что пианист не был в зале, не слушал репетицию, не мог заметить этих недочетов. В его абсолютном слухе сомневаться было почти что смертным грехом, хотя музыканты не могли объяснить себе, почему они так считают. Может, из-за того, что рядом с ним и под его надзором всё звучало лучше, точнее, может, и из-за того, что Ростислав сколотил себе имя еще в консерватории, когда пришёл в этот театр сначала на стажировки, а потом и вовсе тут остался, получив приставку Лучший к своей должности и запомнившись всем своей манерой исполнения. Такие педантичные композиторы и музыканты встречались крайне редко, но каждый раз оставляли свой след в истории театра.       На репетиции появились и певцы. Ростислав кивнул в качестве приветствия хору, Лучшему сопрано, Лучшему басу, сжимавшему в руках папку с нотами и свой потрепанный блокнот. Пожал руку и Александру, который постеснялся на людях броситься к нему с объятиями, хотя все уже знали про их отношения — кто-то из гримёров или костюмеров заметил, как они обнимают друг друга после концерта. Певцы с разогретыми связками по очереди вступали и пели свои арии, постановщик и хормейстер руководили уже ими, чтобы не отвлекать дирижера.       Только оркестр, собравшийся в своем новом составе впервые, не привык к таким долгим репетициям. О перерыве попросить не решились, и теперь вся жажда отдыха проявлялась в смазанных переходах, в фальшивых нотах, затянутых вступлениях, а то и вовсе в пропущенных партиях. И тем резче звучали клавиши, которые, как казалось уставшим оркестрантам, мешали общей игре и сбивали настроение. Но много ли найдется смельчаков, чтобы в лицо Лучшему пианисту сказать об этом? Силились держать ритм, ориентируясь на эти морозные уколы, но всё чаще и чаще сбивались, шумно вздыхая и стискивая зубы от раздражения.       Но кто-то — кажется, новый флейтист — не выдержал:       — Вы пианист, а не оркестрант! Сколько можно мешать репетиции?! — вспыхнул он, сжимая кулаки и подскочив к роялю.       — К вашему сведению довожу: существуют произведения, сочетающие оркестр и клавиши. А также довожу просьбу дирижера: чувство ритма нового оркестра страдает, нужна дисциплина, — холодно отозвался Ростислав. Он поднялся из-за рояля, вытянувшись в полный рост.       — Я с вашей дисциплиной ни одной ноты сыграть нормально не могу! — орал флейтист.       Все вокруг замерли. Разнимать не спешили: надеялись, что договорятся словами, да и вроде никто не вцеплялся в воротник оппонента. Александр только крепче схватил свои ноты, готовый в три шага соскочить со сцены и загородить собой своего дорогого человека, пианиста, концертмейстера и далее по списку.       — Вот вы и признали свою неспособность к игре в оркестре. Вам отлично подойдет джаз или сольные импровизации: там дисциплина извне вам не пригодится, — пианист глянул на флейтиста поверх очков.       — Да кто вы такой, чтобы меня судить?! Сами-то сыграете с оркестром, или можете только вымораживать своими пассажами весь театр? — брызгая слюной, продолжал оркестрант.       Ростислав закатил глаза. От криков флейтиста снова проснулась мигрень, тут же разливаясь горячей лавой по нервам и сосудам. Пианист сжал руку в кулаке, почувствовав, как холод опутывает его руку и бежит мелкими быстрыми шагами ближе к шее, к голове. Свободной левой рукой он потирал горящую от боли переносицу, чувствуя, как жар боли медленно смягчается под холодом от его пальцев.       — Слушайте, играйте тогда сами. Но за рецензии критиков я ответственности не несу, пеняйте на себя, — голос пианиста стал ещё холоднее.       И вокруг стало холоднее. Завороженный хор и оркестр с раскрытыми ртами и глазами оглядывался вокруг. От места, где стоял пианист, мелкими узорами расползался лёд и иней, покрывая пол, опутывая инструменты, кресла, стулья, сцену. В свете ламп виднелись снежинки, которые почему-то не таяли от тепла. Из-за кулис просвистела вьюга, все как один вздрогнули от холода.       Ростислав открыл глаза, как только мигрень отступила. Посмотрел на свои белые-белые руки, вокруг которых трепыхались снежинки. Оглядел зал вокруг, видя, что тот побелел, словно был под открытым зимним небом. «Нет-нет-нет, так нельзя!» — прошептал себе под нос. И, схватившись за голову, вылетел из зала в ту же секунду, только эхо его легких шагов звучало в коридоре.       — В предании такого не было, — первым очнулся Лучший бас, шуршащий листами своего блокнота. — Однако… — тут же стремительно стал что-то записывать ручкой.       — А вы уверены, что это был Дух Музыки, а не Демон Льда? — робко поинтересовалась хористка, правая рука Лучшего баса в делах ритуалов и легенд.       — А может, надо просто закрывать окна? — язвил флейтист. Отрицать иней и внезапный холод было проще, чем признать существование чего-то сверхъестественного.       Один только Лучший тенор соскочил с места и, едва не поскользнувшись на подтаявшем льду, помчался вслед за Лучшим пианистом:       — Ростик! Ростик, куда же ты?

***

      Ростислав закрылся в своем зале, спиной прижавшись к двери. Едва сердце перестало колотиться в горле, он сполз на пол. Руками закрывал лицо, краями ладоней чувствуя свою бороду, пальцами путаясь в волосах. Всё ещё вокруг него кружилась лёгкая морозная дымка, всё ещё пальцы казались снежными и холодными. «Я же держался, я столько лет держался, почему именно сейчас?» — упрекал он самого себя. Ещё в детстве он поклялся себе не проявлять свою силу, чтобы не пугать родителей, не подозревавших, что у них, обычных людей, растёт совсем не обычный ребёнок. Он убеждал самого себя, что, родившись в августе, он точно не станет повелевать снегами: казалось бы, летний месяц и зимняя вьюга несовместимы. Но древняя сила, почти забытая с появлением более влиятельных религиозных течений, не спрашивала, кого выбрать своим новым божеством. И пианист оказался им по чьей-то злой шутке: сначала родители заметили его холод, когда обнимали, потом учителя музыки подметили талант играть этюды с морозными оттенками, хотя по нотам он не отклонялся от оригинальной партитуры. И теперь — театр с легендой про Духа Музыки, за глаза называющий его, пианиста, Снежным королём и прочими зимними прозвищами. «Теперь они всё узнают, и мне конец!» — думал Ростислав, стискивая зубы.       А в старом зале тем временем кипела настоящая работа. Лучший бас разложил все листы старого предания на столе, и вся остальная секта, как их называли непосвященные работники, тщательно вчитывалась в каждое слово размазанных чернил.       — Демон льда! Вот тут написано! — ткнула прима-балерина в один из листов.       Все тут же столпились вокруг неё. «Музыка, что способна заморозить, если Дух Музыки оказался воплощением зимы. Редкий случай. Реальные проявления неизвестны», — гласила скупая строчка, по совпадению оказавшаяся самой различимой.       — А если это всё-таки не он? Мало ли легенд существует? — осёкся кто-то из хористов.       — Цыц! Это Ростик, сто процентов Ростик! Или найдите мне другого человека, от чьей музыки немеют пальцы! — шикнула на него хористка.       — Дух Музыки для него — слишком громкое звание, — заметил дирижёр. — Но сила впечатляет…       Лучший бас только занялся перечитыванием листов с описанием Духа:       — Абсолютный слух? Есть, но это у большинства театра, если не у всего. Влияние на погоду? Не доказано, нужно наблюдать. Влияние на жизнь людей? Кто-нибудь знает, что-то случилось у Александра Викторовича за время работы с Ростиславом Владимировичем?       — Новые роли, — заметила хористка.       — Он стал выше и красочнее петь, но это ведь рабочий момент, а не дар свыше, — рассуждал контрабасист.       — Значит, тоже не доказано, — вздохнул Лучший бас, делая пометки в блокноте.       Они спросили бы у самого Александра, но тот, запыхавшись, оббегал все закоулки в театре. Открывал все закрытые двери, иногда оставляя в недоумении то чужих концертмейстеров, то юных музыкантов, то танцоров балета, разминающихся в классах. Тенору казалось, что пианист будет прятаться в самом неочевидном месте, раз проявил себя таким неожиданным образом: если часть зала закатила глаза, а другая часть испуганно замерла, он точно мог подумать, что от него потребуют объяснений — которых он, наверное, не мог дать. Александр и сам не мог объяснить происходящее, но почему-то в памяти возникли недавние поцелуи: от губ пианиста по коже бежал морозец, и тенор вздрагивал, списывая это на волнение — в самом деле, кто, кроме Снежного Короля, будет целоваться с каменным лицом, будто не проявляет чувства, а дорисовывает штиль у ноты?       А как же сплетники театра? Те постоянно что-то твердят про то, что Александр растопил его сердце! Хотя тенор ничего топить не собирался: он, хоть и был огненным, когда исполнял свои роли, никого, кроме зрителей, этим огнём обжигать не собирался. Что касалось этой неожиданной влюбленности, то тенор полюбил лёд пианиста, а не расплавил его своей любовью. А соната? Ростислав сам сказал, что это произведение про Александра, а не про него самого, поэтому это лишь образ тенора, положенный на музыку, а не кардинальное изменение стиля — тем более, там тоже присутствовали морозные штрихи. «Если я и правда его растопил, то… боже, нет, я не хочу думать об этом! Мне срочно нужно его найти!» — Александр сжимал руки в кулаках.       Тенор оглянулся по сторонам. Ноги привели его в знакомый коридор. Здесь, в этом зале, напротив которого он стоял, начиналась их запутанная история, от скрипа зубов в гневе до нежных объятий после концертов. И неужели она должна здесь закончиться? Александр осторожно постучал в дверь, и этот стук эхом разнесся по всему коридору.       — Ростик, ты здесь? — спросил он негромким голосом. Словно боялся нарушить тишину этого конца коридора.       Никто ему не ответил. Подождав с минуту в этой звенящей тишине, слыша свое собственное дыхание и сердцебиение, Александр толкнул дверь. Та неохотно поддалась, и тенор услышал треск льда: петли примерзли, словно дверь была на морозной улице, а не в отапливаемом помещении.       — Я знал, что ты здесь! — выдохнул тенор. Заметил пар, вырывающийся изо рта. Да и тело как-то свело от холода, словно его окатили ледяной водой.       В зале царила тишина. Только покрытые инеем нотные листы, морозные узоры на окнах, легкий снег на рояле. Окно было закрытым, но тепло батареи пало под этим ледяным натиском: на ощупь она была горячей, но снег вокруг не таял, словно искусственный, не таял и лёд, ставший ещё твёрже. Мороз протыкал кожу насквозь. Александр обхватил себя руками, растирая плечи, морщился от сковывавшего кожу холода. И рассматривал каждый уголок зала, выискивая знакомый силуэт в чёрном костюме.       Ростислав всё ещё сидел на полу, обнимая свои колени в чёрных брюках с острыми отутюженными стрелками. Прятался между двумя столами, на которых возвышались стопки нотных листов. Александр не сразу его нашёл, хотя глаза лихорадочно бегали по всему помещению. Тенор потирал озябшие руки, грея их в тёплом выдохе, да и сам как-то укутался ещё на сцене в свой клетчатый синий пиджак, выше подняв высокий воротник шерстяной серой водолазки.       — Ростик! — Александр прослезился, наконец обнаружив своего дорогого человека. Шагнул к нему ближе, протянул руку, покрывшуюся мелкими красными пятнами.       Но Ростислав отвёл его руку, зажмурив глаза.       — Саша, не надо. Ты замёрзнешь… — произнёс он чуть слышно.       — Нет, не замёрзну, — помотал головой тенор. Взял пианиста за руку и вскрикнул от неожиданности: его рука, уже обкусанная морозом, теперь совсем застыла от одного этого уверенного прикосновения.       Ростислав только схватился за виски. Этот вскрик дорогого человека эхом разносился по мыслям, жёг нервы, скручивал сердце жгутом. Он причинил ему боль своей природой, он убил последнее тепло, которое ему дарил этот человек. Он больше не имеет права приближаться к этому человеку ни с какими намерениями, пусть даже они светлы и чисты, как первый снег.       — Я ледяное чудовище… — услышал Александр. Только хотел что-то ответить, как горло сковало от испуга. От испуга за этого невероятно педантичного пианиста, чей выстроенный сложнейший порядок рушился на глазах, осыпаясь мелкой ледяной крошкой. Какое же он чудовище? Он же сам просил не приближаться к нему, а тенор решил, что это только неуклюжая попытка отдалиться, лишить себя присутствия дорогого человека рядом в такой момент. И поплатился за это рукой, побледневшей от сильного обморожения.       Пианист сжимал руки в кулаках. Любая неосторожная мысль, любая необдуманная фраза — и прямо в этом зале начнётся снежная буря. Буря, которая всегда откликалась на его боль, неважно, душевную или физическую. Буря, которая выла в проводах на улице, которая ломала деревья и залепляла окна толстым слоем снега, обрушивала кровли и останавливала весь город в пробках. Буря, которую никак нельзя допустить — ведь тогда Александр окончательно испугается и, может, даже возненавидит его за эту необузданную ледяную жестокость. Костяшки пальцев ныли от боли, снежинки так и трепыхались вокруг его рук в тревожном танце.       Ростислав схватил с вешалки свой шарф. Белый, шерстяной, колючий как ёжик. Обхватил бледную, онемевшую руку Александра этим колючим теплом и стал растирать кожу. Шерсть оставляла царапины, кожа от неё покрывалась красными пятнами, но пианист продолжал тереть, пока не заметил покривившееся лицо тенора, прикусившего губы от зуда, растекавшегося от кончиков пальцев до запястья, уходя под рукав до самого локтя.       — Ростик… — всхлипнул Александр. — Какое же ты чудовище после такого?       Ростислав не ответил. Только намотал свой шарф на шею Александру. И застегнул ему пиджак на все две пуговицы.       — Я заморозил тебя. Они знали, что я тебя заморожу. Они всё знали… — бормотал пианист, виновато опустив голову.       Александр потянулся руками к его лицу. Привстал на носочки, коснувшись губами бородатого подбородка. Снова его обдало холодом, но уже не этим угрожающим, а знакомым, даже родным.       — Саша, я не заслужил этого… — выдохнул Ростислав. Даже выдох казался самой вьюгой.       — Заслужил. Даже Демону Льда нужен тот, кто будет его любить, — возразил Александр. Обнял пианиста, уткнувшись лицом ему в плечо. Почувствовал холодные пальцы в своих каштановых волосах, поначалу вздрогнул, но тут же расслабился. Холод сменялся теплом, растекаясь по щекам, по сосудам, грея сердце. В зале становилось теплее, таял иней, таял снег, лёд на окнах стёк каплями на подоконник.

***

      На репетициях Ростислав не появлялся два дня. Два долгих дня театр изводил себя тревогой, дрожь от которой так сильно походила на дрожь от холода. Один из спектаклей даже перенесли на неопределенный срок, до того не клеилась репетиция без Лучшего клавишника с тончайшим слухом, которому позавидовал бы любой абсолютник. Даже если тот не играл в оркестре, все музыканты держали ритм в сложных переходах только благодаря ему. Даже если он не пел в опере, все оперные певцы, пусть и не признавались себе в этом, мечтали петь под его аккомпанемент — и завидовали белой завистью Лучшему тенору, раз тот сумел сработаться с его холодом и открыть в своём голосе новые грани. Другие концертмейстеры проверяли: Александр действительно зазвучал увереннее, это не было какой-то магией особенной игры Снежного Короля, это был натренированный тщательной практикой его собственный голос.       Едва в зале появился Александр, все, включая Лучшего баса, кинулись к нему с расспросами:       — Саш, он правда управляет снегами?       — Саша, скажи, он чем-то расстроен?       — Боже, Саша, скажи, пожалуйста, что он жив!       Александр прикрыл рот рукой. Никаких слов про «ты встречаешься с чудовищем», никакого «чтобы вашей ноги здесь больше не было», даже «он ответит за свою демоническую силу» не прозвучало ни от одного скептика. Притворяются или искренне переживают?       Лучший бас выступил вперёд, сжимая в руках несколько листов бумаги, исписанных с двух сторон мелким петляющим почерком. Эти два дня он и секта под его руководством вели записи, пожгли сотни свечей и наконец готовы были представить своё открытие:       — Ваш возлюбленный… он в самом деле Дух Музыки в его ледяной ипостаси. Мы столько лет называли его Демоном Льда, даже не подозревая, как близки к правде. Тот случай на репетиции… это не случайность. И метели в марте, как бы ни хотелось нам это списать на климат, тоже не случайность. Александр Викторович, вы, как Страж Снежного Короля, точно знаете, чем мы его прогневали, что зима затянулась. Что нам сделать, чтобы он нас помиловал?       Александр осекся. Ростислав что-то сбивчиво рассказывал ему про свою природу тем днём, когда проявил свои способности. «Я с детства такой, хотя родился летом, — говорил пианист, отводя взгляд. — Я знаю, что зима откликается на мои чувства, и я никогда не позволял себе ни радости, ни гнева, ни обиды, если они случались не в сезон: трудно объяснять потом, почему метель возникла в жарком июле. Когда мы спорили из-за рабочих моментов, за окном поднималась вьюга, и для позднего ноября, декабря, января это было простительно. Я аплодировал тебе на премьере «Снегурочки», и за окном шёл густой снег, и это тоже было простительно для времени года. Но оказалось, что любовь тоже ищет себе выход в погоде. Я окрылён, я взволнован, я восхищён — а на улице метель и морозы в середине марта, люди ругаются на затянувшуюся зиму, а я не могу ничего поделать с этим. Ведь если я перестану чувствовать, я потеряю тебя. Но я не хочу приносить вред никому вокруг».       — Это не вы, это я… Нам надо привыкнуть друг к другу, раз мы признали чувства, научиться быть вместе, даже в такие тяжелые моменты. И, может, его волнение успокоится, а с ним уйдет и зима… — проговорил Александр.       — Божественное проявление номер один: погода отзывается на эмоции, — таинственным голосом произнёс Лучший бас, делая запись на чистом листе.       — Что за бред, вам без этого плохо живётся? — все услышали холодный бархат голоса с лёгкой насмешкой. В дверях стоял Лучший пианист, скрестив руки на груди. — Пойдёмте репетировать, сколько можно откладывать спектакль.       — Снежный Король вернулся! — воскликнула одна из хористок.       — Не вздумайте кланяться, я этого не вынесу и всех заморожу, — с напускным раздражением ответил Ростислав. Но тут же рассмеялся, пока пожимал руки всем собравшимся.