Стеклянный дом

Тишина в доме священника была неестественной — тяжёлой, как свинцовое одеяло. Ким Гаон вошёл внутрь с нарастающим чувством тревоги, и оно не обмануло его. Тело лежало на полу, распростёртое в неестественной позе, ряса пропиталась темным, почти чёрным пятном у живота. Сбоку метнулась тень — быстрая, рваная, как взмах испуганной птицы. Окно распахнулось с глухим стуком, и ветер донёс лишь отголоски чужого бегства. Гаон дёрнулся слишком поздно, его реакция опоздала на какую-то долю секунды. Лица он не увидел. Даже силуэта не уловил — только смазанную грань между светом улицы и придорожной тьмой. — Чёрт! — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Он нервно сжал губы, проклиная свою неповоротливость. Взгляд упал на тело. Из-под края чёрной рясы торчал край телефона — недорогого, старого, с трещиной на корпусе. Гаон опустился на колени, пальцы дрожали, когда он извлёк находку. Экран ожил сразу — ни пароля, ни блокировки, словно священник не боялся чужих глаз. Или не успел поставить защиту. Последние звонки. Су Хен когда-то рассказывала: «Гаон, это самое важное. Последние связи на линии — как отпечатки пальцев. Всегда смотри, с кем человек говорил перед тем, как…» Он не дал себе договорить эту мысль. Входящие, исходящие… пусто. И только один номер в списке контактов значился как «Другое». Чутьё подсказывало — именно он последний, кто слышал голос погибшего. Гаон нажал вызов. Гудки. Долгие, тягучие, как капли крови из раны. Один, второй, третий… — Алло, — ответили на том конце. Тишина. — Алло? — голос стал требовательнее. Ким Гаон замер. Мир вокруг перестал существовать — исчез труп, исчез запах смерти, исчез ветер из разбитого окна. Остался только голос. Тот, который он узнал бы из тысячи. Тот, который слышал каждое утро за завтраком, когда они пили кофе в библиотеке особняка. Тот, который шептал ему «Осторожнее, Гаон» перед опасными делами. Кан Ехан. Телефон выпал из онемевших пальцев, стукнулся об пол, но Гаон даже не заметил. Потом резко поднял его и с искажённым лицом швырнул в стену. Устройство разлетелось на куски — пластик, стекло, ржавые детали. Ему было плевать. Паника накрыла с головой, как ледяная волна в штормовом море. Сердце забилось где-то в горле, рёбра сдавило невидимыми тисками. Гаон схватился за голову, вцепившись в волосы с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Воздух стал вязким, он хватал его ртом, но лёгкие отказывались наполняться. Слёзы обожгли глаза — не от слабости, от ярости и предательства, смешавшихся в один комок, который невозможно проглотить. — А-а-а-а! — крик вырвался из груди глухой, дикий, похожий на вой раненого зверя. Он бился эхом по стенам пустого дома, но никто не услышал. Никто. Он не знал, сколько прошло времени — минута, десять, час. Но когда мир перестал вращаться, а дыхание стало глубже, Гаон начал шарить в старой потрепанной сумке, висевшей на плече. Сумка Су Хен. Он носил её как память, ещё не успев выбросить, ещё не успев смириться. Пальцы нащупали металлическую холодную рукоять. Перочинный ножик. Тот самый, которым он когда-то чуть не убил человека, ответственного за смерть родителей. Су Хен остановила его тогда, вырвала нож из рук, обняла и прошептала: «Не становись таким, как они». Неизвестно, почему она не выбросила ножик. Если Сухен мертва… если священник — старый знакомый Кан Ехана — убит… если последний звонок вёл к его голосу… значит, убийца — Кан Ехан. Кусочки сложились в страшную, чудовищную картину. Гаон не сомневался. Месть вспыхнула в груди ярче, чем любые чувства, что он испытывал к этому человеку. Как бы они ни были близки, какие бы тёплые ночи ни проводили в тишине кабинета, говоря о прошлом и не смея говорить о настоящем… Гаон отомстит. --- Особняк встретил его темнотой. Дом, который всегда казался Гаону огромным живым существом, сейчас напоминал зияющую пасть чудовища. Света не было нигде — только луна пробивалась сквозь высокие окна, отбрасывая на пол длинные, искореженные тени. Воздух казался спертым, тяжёлым, пропитанным запахом воска и пыли. Каждый шаг отдавался гулким эхом, словно под ногами была не мраморная плитка, а битое стекло. Гаон почти бежал, сжимая в кулаке нож. Рукоять нагрелась от его ладони, пальцы свело судорогой — он не ослаблял хватку ни на секунду. — Кан Ехан! — крик разорвал тишину, как нож разрезает шёлк. В голосе звенела злость — нетерпеливая, обжигающая. Тот, кого он искал, стоял у окна в гостиной. Лунный свет очерчивал его фигуру — домашний халат тёплого серого оттенка, наброшенный на плечи поверх мягкой рубашки, свободные штаны. Здесь, в стенах особняка, Ехан был другим — не судьёй, не палачом, просто человеком. Уставшим. Одиноким. Сейчас он обернулся на звук своего имени медленно, как во сне. Гаон бросился вперёд, и лезвие ножа сверкнуло серебряной молнией в полутьме. Кан Ехан среагировал раньше, чем успел бы кто-либо другой. Пальцы перехватили лезвие — голыми ладонями, не думая о боли, интуитивно. Кромка вошла в плоть, разрезая кожу на линии судьбы. — Ублюдок! — закричал Гаон, и слюна брызнула с его губ. Лицо исказилось гримасой ненависти. — Ким Гаон! — голос Ехана повысился в ответ, но не сорвался на крик — скорее стал похож на щелчок надломленной струны. — Ты убил Сухен! — внутри Гаона всё кипело, как расплавленная магма. Злость жгла его изнутри, выжигая всё на своём пути — страх, сомнения, слабость. Боль от потери подруги смешалась с отчаянием и удушающим чувством предательства. Он смотрел на Ехана и видел не человека, а монстра в человеческом обличье. Но где-то глубоко, на самом дне его существа, тихо плакал тот самый Гаон, который каждое утро улыбался ему за завтраком. — Я не убивал твою подругу. — Голос Кан Ехана звенел от напряжения, каждый слог давался с трудом. Его поразила не столько боль в руке, сколько выражение лица Гаона — невинная ярость, граничащая с безумием. Как ты мог так подумать, мальчик? — Я не убивал детектива Юн Сухен. Он смотрел прямо в глаза Гаону — темнота в его взгляде стала глубже, настойчивее, гипнотичнее. Атмосфера накалилась до предела, воздух между ними, казалось, заискрил. Каждая секунда тянулась вечностью, и неизвестность сдавливала горло. — Ты можешь убить меня, если так хочешь, — продолжил Ехан, и в его голосе не было ни капли сомнения. Абсолютная, железная уверенность. Он действительно позволил бы это сделать. Но в уголках его глаз пряталась печаль — глубокая, как океанская впадина. Он выдохнул почти неслышно: Неужели ты действительно на такое способен? Неужели ты считаешь меня чудовищем? Рука болела. Кровь собиралась в капли на кончиках пальцев и срывалась вниз, оставляя на тёмном паркете маленькие алые монетки. Но он продолжал держать лезвие, не отпуская, чувствуя, как сталь впивается всё глубже. — Посмотрите мне в глаза, — отчаянно прошептал Гаон, и его голос дрогнул. — Посмотри мне в глаза и повтори это, Кан Ехан. Мужчина напрягся всем телом, будто готовясь принять удар. С каждым словом напряжение в его челюсти росло, желваки заходили ходуном. Он повторил, медленно и чётко: — Я не убивал Юн Сухен. Но если ты так хочешь, можешь убить меня. Гаон крепче сжал рукоять ножа. Пальцы побелели. Он надавил вперёд, намереваясь сделать задуманное — отнять жизнь у того, кто стал для него больше, чем другом, больше, чем наставником. Лезвие вошло ещё на полсантиметра, и из ладони Ехана потекла густая, тяжёлая кровь — не алая, а почти чёрная, как вишнёвый сок, в лунном свете она казалась расплавленным рубином. Капли срывались одна за другой, словно слёзы, и разбивались о пол с едва слышным влажным звуком. Но он не смог. Рука дрогнула. Гаон опустил оружие, и из его груди вырвался дикий, нечеловеческий рев — это кричала его душа, раздираемая пополам. Он отвернулся, словно физически не мог больше смотреть на Кан Ехана. Нож со звоном упал на пол, и Ехан отбросил его ногой в сторону. — Не понимаю… не понимаю… — Гаон метался из стороны в сторону, похожий на сумасшедшего, в целом, он чувствовал себя именно так; с одной стороны сжигаемый внутри отчаянием от своих чувств, преданности подруге, и с другой - желанием забыть все, весь этот бред. Он повторял эти слова снова и снова, на грани истерики, не в силах унять дрожь во всём теле. Потом резко развернулся и замахнулся — тяжёлый удар пришёлся Ехану в скулу, мотнув голову в сторону. Но Гаон тут же выдохся. Плечи его опустились, голова упала вниз, и он заплакал — горько, бессильно, как ребёнок. — Если не ты, то кто? — Гаон, — прошептал Ехан. — Ким Гаон! Он подошёл вплотную, схватил парня за плечи и встряхнул — резко, требовательно, призывая его очнуться от этого кошмара. Глупый мальчишка. Ранимый. Эмоции всегда берут верх над разумом. Ехану было больно — не от удара, не от порезанной ладони. Боль разъедала его изнутри, оставляя на том месте, где когда-то умер Исаак, новый рубец. Впервые за долгие годы кто-то заставил его почувствовать что-то живое — и этим кем-то был Ким Гаон. — Я не знаю, кто это сделал, но мы выясним, — голос его звучал твёрдо, хотя в горле пересохло от напряжения и потери крови. Он провёл руками по плечам парня, успокаивающе, и тёмная линия от его крови осталась на светлой рубашке Гаона — как метка, как клеймо. Гаон тяжело всхлипывал, слёзы падали на паркет, разбиваясь о холодный камень. Потом он поднял взгляд — мокрый, красный, безумный. — Давай уедем, — внезапно произнёс он. В голосе звучала мольба — последняя попытка спастись от всего этого ужаса. — Давай уедем, а? Заберём Эллию, забудем всё. Помнишь, ты говорил, что хочешь забрать нас далеко туда, где будем только мы втроём? Гаон схватил Кан Ехана за воротник тёплого халата — того самого, в котором мужчина расхаживал по дому, становясь мягче, человечнее. Домашний Ехан был другим: лёгкая рубашка нежных оттенков, свободные штаны, непринуждённость в каждом жесте. Между ними давно уже происходило то, о чём оба молчали. Но до этого момента ни один не решался сказать вслух. — Любимый, - Гаон внезапно поднял голову, вонзился острым взглядом в Кан Ехана, - Да. Я люблю тебя, Кан Ехан, и знаю, что ты меня любишь, но не можешь сказать этого вслух. Пожалуйста, Ехан, я люблю тебя, давай уедем. — Гаон… — на лице Кан Ехана на долю секунды мелькнуло удивление — искреннее, почти детское. Глаза слегка расширились, губы приоткрылись. Он явно не ожидал услышать эти слова в такой момент. Но тут же взял себя в руки, лицо снова стало непроницаемым — он сделал вид, будто ничего не произошло. — Гаон, ты бредишь. — Нет. Я знаю, что между нами что-то есть, поэтому я не смог тебя убить. Гаон начал вырываться, его снова накрывала истерика, дыхание сбилось. — Ты ублюдок, но я люблю тебя! Поэтому, пожалуйста… Ноги подкосились. Гаон начал оседать, но Кан Ехан не позволил ему упасть в бездну мрака, столь близкого к безумию. Он прижал его к груди — резко, почти грубо, но в этом жесте было столько отчаяния, сколько сам он никогда бы не признал. Больной рукой он держал парня в своих объятиях, не обращая внимания на то, как кровь пачкает одежду парня. Другой рукой гладил по волосам — ласково, невесомо, опуская ладонь к затылку, туда, где Гаон был наиболее уязвим. — Не сейчас, мой мальчик. Мы не можем бросить всё. Тшш… Гаон рыдал в его руках — тяжело, надрывно, всем телом. Он тянулся к Ехану, как потерявшийся во тьме ребёнок тянется к единственному источнику света. И Ехан был этим светом — холодным, обжигающим, но спасительным. Он отодвинул Гаона от себя, но лишь на расстояние вытянутой руки. Пальцами потянул его лицо вверх, заставляя встретиться взглядами. Взглянув в эти красивые, тёмные глаза — полные слёз, боли, любви и непонимания — Кан Ехан едва держался сам. Кончиками пальцев он погладил искажённое страданием лицо юноши, провёл по влажным щекам. В его собственных глазах блеснуло что-то солёное — он сморгнул, прогоняя ледяной поток бессилия. — Я закончу начатое, — голос его был тихим, но твёрдым, как каменная кладка. — Заставлю поплатиться тех, кто виновен, и мы всё оставим позади. А пока, Гаон, потерпи немного. Пожалуйста. Прости меня. Он говорил это так, будто сам был виноват во всём мире. И в его тоне было столько уверенности и одновременно боли, что Гаон невольно затих. Слёзы ещё текли по щекам, но паника отступила — ровно настолько, чтобы позволить думать. Ехан умел успокаивать одним только голосом, одним присутствием — будто вынимал из тела всю горечь и заменял её тишиной. — Хорошо, — парень всхлипнул последний раз, сделал глубокий вздох — шумный, прерывистый, но это был первый нормальный вдох за последние часы. Кан Ехан кивнул, подтверждая свои слова — и проверяя, дошли ли они до сердца Гаона. — Хорошо, — повторил он уже тише и снова прижал его к себе. Гаон положил руки мужчине на спину, пальцами ощупывая крепкие мышцы через слои одежды. Там, под тканью, прощупывались старые следы от ран, оставленных пожаром в прошлом. Шрамы, которые никогда не заживут. Он уткнулся носом в шею Ехана, чувствуя его запах — горьковатый дым, кофе и что-то родное, до боли знакомое. Дыхание постепенно выравнивалось. Но потом Гаон вспомнил. Оттолкнул мужчину, резко поднял лицо и увидел, как Кан Ехан побледнел — настолько, что даже в лунном свете это было заметно. Губы посерели, на лбу выступила испарина. — Твоя рана! — воскликнул Гаон. — Ничего, царапина, — прошептал мужчина, но в его голосе не было привычной стальной ноты. Только усталость.Ким Гаон убежал за аптечкой, спотыкаясь в темноте, нашарил знакомый ящик в ванной. Вернулся с бинтами и антисептиком, усадил Кан Ехана на ближайший диван и сел напротив. Начал обрабатывать рану — аккуратно, с дрожью в пальцах, промывая глубокий порез, накладывая мазь. Некоторое время они провели в тишине. — Прости, — Гаон наложил последний слой бинта и мягко провёл кончиками пальцев по уже замотанной ладони. Прикосновение было почти невесомым, словно извинением, которое невозможно высказать словами. — Ничего, — Кан Ехан усмехнулся — криво, устало, но с той долей тепла, которую он позволял себе только с Гаоном. — Ты был не в себе. — Тебе смешно?! — Гаон вскинул голову, в глазах снова вспыхнула злость. — Нет. Не обижайся, Гаон, пожалуйста, — мягко ответил мужчина. Он неловко провёл рукой по своим спутанным, растрёпанным волосам — жест, совершенно не вяжущийся с образом холодного судьи. Потом замолчал. Сделал глубокий вдох, будто собирался сказать что-то запредельно сложное для него. — Я… — голос его дрогнул, впервые за долгое время. — Я тоже люблю тебя. Слова упали в тишину, как камни в спокойное озеро, разойдясь кругами по всей комнате. Гаон улыбнулся — сквозь слёзы, сквозь ещё болевшую в груди пустоту. Это была та самая улыбка, которая может появиться только после долгой, изматывающей бури, когда небо наконец разрывает тучи и показывает робкий, тёплый свет. Она была раненой, хрупкой, словно первый подснежник, пробившийся сквозь замёрзшую землю — но от этого ещё более прекрасной. В ней читалось облегчение и неверие, счастье и горечь, переплетённые в один болезненный, но такой живой узор. — Ты готов найти тех, кто причастен к преступлениям? — спросил Кан Ехан, возвращаясь к реальности. Гаон не мешкая кивнул. Ехан пересел ближе, сжал колено парня. В груди у него что-то надломилось — как старая стена, которую долго долбили, и наконец она дала трещину. Проснулось желание быть искренним. Не играть. Не скрывать. — Будь на моей стороне, Гаон, — тихо сказал он. — Не бросай меня. Я люблю тебя, Ким Гаон. — Я ждал, что ты скажешь мне это когда-нибудь, — голос Гаона звучал мягко, почти шёпотом. — Поверь мне, я сожгу мир, плевать, если ты будешь со мной до конца. Останься со мной, Гаон. Я обещаю тебе безопасность. Наш путь будет сложным, но никто тебя и пальцем не коснётся. — Достаточно. Я верю тебе. Я больше не буду сбегать, ты не потерпишь предательства... - тут Ким Гаон опустил голову, отвел взгляд в сторону, и чуть тише продолжил, - вновь. Вспоминая что было до сегодня момента, он испытывал стыд, осознание, что его наивность привела именно к такому итогу его размышлений. Он действительно не раз был источником предательств, в то время как Ехан снова и снова принимал его обратно, причиняя себе, семье и своим планам вред. Слова повисли в воздухе, как клятва. Как приговор, который они вынесли сами себе. В груди Кан Ехана всколыхнулось то, что он так долго прятал за слоями льда и стали. Внутри него закипела магма чувств — горячая, вязкая, обжигающая, — которую он не мог и не хотел больше сдерживать. Гаон принял его. Принял не только светлую маску судьи, но и ту тёмную, изломанную сущность, что скрывалась под ней. Ту, которая убивала, судила, мстила. Ту, которой боялись даже те, кто называл себя его союзниками. И этот мальчишка — ранимый, импульсивный, с сердцем, распахнутым настежь, — сказал «да». Кан Ехан почувствовал, как тепло растекается по рёбрам, согревая давно остывшие уголки души. Ему захотелось накрыть Ким Гаона невидимой, тёплой волной благодарности — такой сильной, что перехватывало дыхание. Он пообещал себе в этот самый миг: он будет заботиться об этом парне. Будет оберегать его. Каждую ночь, каждый день, каждый час. Он не позволит миру раздавить хрупкие плечи того, кто посмел поверить в него. До дрожи, до ломоты в кончиках пальцев ему захотелось поцеловать Гаона — нежно, отчаянно, запечатлевая эту клятву на его губах. Но Ехан сдержался. Не время. Не сейчас. Сначала они уничтожат тех, кто посмел разрушить их покой. А потом… Потом он позволит себе последовать за соблазном. В ту ночь они научились доверять друг другу. Ким Гаон допустил ошибку, когда начал подозревать Кан Ехана в чудовищных преступлениях. Всему виной оказались грязные игры фонда, политики, клоуны, жадные до денег и власти. Те, кто плетёт свои сети в тени, не гнушаясь ничьими жизнями — ни священника, ни детектива, ни даже обычной девушки, которая просто хотела правды. Кан Ехан не был святым. Он сам это знал лучше других. Его руки были по локоть в крови, его совесть носила шрамы от каждого приговора, который он вынес. Но Гаон сердцем принял его любого — и тёмного, и светлого. И если ради этого нужно было стать тем, кого все будут ненавидеть, Гаон станет тем человеком. Семья Кан — его главный приоритет. И он не позволит никому разрушить то, что они построили. Даже если для этого придётся пройти сквозь ад.