Тигра. Вернуть любой ценой

Pov. Марк. Смерть Тигры не была кинематографичной. В ней не нашлось места тем красивым, глубоким ракурсам, долгому прощанию под дождём и патетическим, выворачивающим душу речам, которые так любил смаковать в своих сценариях Антуан. Всё произошло обыденно, оглушающе быстро и оттого совершенно противоестественно. Был душный, пыльный полдень на окраине старой полузаброшенной киностудии. Был короткий, сухой хлопок, сорвавшийся с крыши стоящего неподалёку недостроя, который я сначала принял за лопнувший осветительный прибор. И то, как мой Малыш — мой гордый, преступно красивый Тигра — вдруг как-то нелепо, совсем по-детски взмахнул руками, словно оступился на ровном месте, и повалился на раскалённый асфальт. Пуля, оплаченная его отцом Павлом, всё-таки настигла свою цель. Павел искал Тигру долго, с упорством породистого пса, возомнившего себя вершителем семейного правосудия. Я до сих пор, засыпая в кошмарах, слышал эхо их последней встречи, когда этот холёный, пахнущий дорогим табаком мужчина, брызгая слюной от ярости, орал: — Ты вернёшься домой, Вадим! Ты будешь жить так, как велят приличия, или ты сдохнешь! Горбатого только могила исправит! Отец до хрипоты, до судорог ненавидел это имя — Тигра. Он считал его символом «позорного актёрского балагана», в который его сын посмел сбежать, швырнув в лицо родителю все его миллионы и связи. Для Павла он оставался исключительно Вадимом — его личной собственностью, инвестицией, деталью идеального механизма, которую следовало либо силой подчинить, либо окончательно уничтожить. Он выбрал уничтожение. В тот душный полдень я умер вместе с ним. Но если Тигра просто ушёл в небытие, то меня оставили здесь — сидеть на грязном асфальте с его остывающим телом на руках, слушать далёкие панические крики съёмочной группы и задыхаться от черной, выжигающей всё живое пустоты внутри. Я не проронил ни одной слезы. Какая-то первобытная, ледяная ясность затопила мой разум. Я просто понял: если в этой вселенной Бога нет, а вся наша реальность — лишь дешёвая картонная декорация, то я переверну её вверх дном, сломаю законы природы, но верну его обратно. Чего бы мне это ни стоило. Долгие месяцы поисков, проведённые в бреду и беспамятстве, привели меня в глухие, Богом забытые приграничные земли на востоке. Здесь, на стыке трёх государств, среди болот, вечных туманов и чахлых мёртвых лесов раскинулась легендарная аномальная зона, которую редкие знающие люди шёпотом называли Чернолесьем. Это было гиблое, проклятое место. В Чернолесье замертво ложилась любая электроника, стрелки компасов крутились, как сумасшедшие, а привычные законы физики истончались, уступая место первобытному, осязаемому кошмару. Здесь, вдали от цивилизации, безраздельно правила новая, придуманная фанатиками религия — древний, мрачный культ Семи Оборотней. Местные не последователи, бледные, молчаливые люди с фанатичным блеском в глазах, верили, что мир живых и мир мёртвых разделяет лишь тончайшая, прозрачная пелена, сотканная семью первородными сущностями. Они утверждали, что изнанка мироздания постоянно голодна, и если принести Оборотням правильную, осознанную жертву, эту пелену можно ненадолго приподнять. Именно в Чернолесье, затерянные среди покосившихся, почерневших от сырости изб, процветали тайные магические лавки. Их хозяева торговали тем, о чём обыватели в городах даже боялись помыслить. Я зашёл в одну из таких лавок, когда сумерки начали густеть над болотами. Внутри пахло сушёной полынью, прогорклым маслом, змеиной чешуёй и старой, окислившейся медью. Из-за прилавка на меня уставился одноглазый старик с кожей, похожей на пергамент. Под моим пристальным взглядом он молча достал из-под прилавка тяжёлый, окованный потемневшим серебром фолиант — Книгу Перехода. Цена за неё была страшной. Она стоила мне абсолютно всех моих сбережений до последней монетки и половины моей собственной крови. Помню, как ледяное лезвие полоснуло по предплечью, и как моя тёплая, живая кровь с кошмарным звуком капала в ритуальную медную чашу прямо перед уродливым алтарём Семи Оборотней. Голова кружилась, перед глазами плыли багровые круги, но я крепче сжимал в руке драгоценную книгу. — Ты сумасшедший, парень, — просипел мне вслед одноглазый торговец, судорожно пряча монеты в бездонные складки своего засаленного одеяния. — Твой мальчик уже слишком глубоко. Его душа, отягощённая грехом неповиновения отцу и гордыней бунтарства, упала на самый нижний, ледяной круг. В Ад. Туда нет и никогда не было путей для живых плотских существ. Ты сгоришь там за секунду! — Я найду его, — не оборачиваясь, хрипло ответил я, сжимая на груди холодный, обжигающий кожу оберег. — Или останусь там вместе с ним. Чтобы пересечь невидимую границу миров, мне понадобились экстрасенсы — существа, способные чувствовать и видеть живые разломы в пространстве аномальной зоны. Их нашли мне местные. Это были близнецы — парень и девушка с абсолютно белыми, лишёнными радужки глазами и полупрозрачной, пугающей кожей. К полуночи они безмолвно вывели меня на середину заброшенного, проржавевшего железнодорожного моста, зависшего над бескрайними, парящими гнилью болотами. — Дальше ты идёшь один, Марк, — в один голос, не открывая ртов, произнесли они, и их ледяные голоса колоколом отозвались прямо у меня в черепушке. — Шагай с моста вниз, в туман. Но помни: если страх возьмёт верх над твоим сердцем до того, как ты коснёшься адского дна, твоя душа сгорит в очистительном пламени. Если отыщешь Тигру — хватай и беги назад без оглядки. У тебя будет только один рассвет. Один-единственный час, пока солнце не коснётся крон Чернолесья. Я не колебался ни секунды. Я не думал о том, что могу потерять. Закрыв глаза и представив перед собой родное лицо, растрёпанные длинные волосы и тихий, бархатный смех, я шагнул с ржавых перил прямо в ледяную, голодную пустоту тумана. Ад не встретил меня тривиальными кипящими котлами, языками пламени или чертями со средневековых гравюр. Ад, порождённый догматами культа Семи Оборотней и тиранией таких людей, как Павел, был куда изощрённее и страшнее. Это был бесконечный, полуразрушенный мегаполис, зажатый под тяжёлым, багровым, затянутым удушливым пеплом небом. Здесь царил вечный, пробирающий до самых костей могильный холод, а вместо воздуха лёгкие забивала едкая пыль сгоревших человеческих надежд и неисполненных обещаний. Вокруг высились обглоданные скелеты многоэтажек, с крыш которых капала густая, тёмная влага. Я шёл и шёл по этим проклятым, безжизненным улицам. Моё тело ныло от холода, сознание уплывало, но я упрямо двигался вперёд, ориентируясь исключительно на внутренний компас — на ту невидимую, тонкую, но прочную нить, которая всегда, сколько я себя помнил, связывала меня с Тигрой. Я кожей чувствовал его боль. Я знал, что он где-то здесь. Мой гордый, дикий, самый любимый парень, которого отец так яростно пытался сломать при жизни и продолжал изощрённо пытать после её окончания. Я нашёл его в самом сердце этого серого кошмара — на огромной, вымощенной надгробными плитами площади перед гротескным, пугающим зданием судейского зала. Тигра был закован в тяжёлые, неподъёмные чугунные цепи, намертво прижимающие его спиной к грубому гранитному столбу. Его длинные прекрасные волосы были спутаны и покрыты пеплом, светлая нежная кожа — покрыта копотью и иссечена глубокими багровыми шрамами. От этого зрелища у меня внутри всё перевернулось, а к горлу подступил ком яростной, безумной боли. Но когда он, услышав мои шаги, медленно поднял голову и посмотрел на меня своими огромными, потемневшими глазами, я увидел: в них не было покорности. В самой глубине его зрачков всё ещё яростно и чисто горел тот самый дикий, неприрученный огонь, который когда-то пленил меня раз и навсегда. — Марк?.. — его голос прозвучал хрипло, надтреснуто, едва слышно, словно он боялся, что я — лишь очередное жестокое видение этого места. — Ты... господи, какой же ты идиот. Зачем ты здесь? Живым... живым тут нельзя находиться, уходи! — Я же говорил тебе, Малыш, — я рванулся к нему, падая на колени перед столбом и на ходу вытаскивая из-за пояса ритуальный кинжал, купленный в магической лавке. — Куда я без тебя? Мы же договаривались. Вместе до самого конца. Я полоснул лезвием по своей ладони и прижал сочащуюся кровью сталь к замочной скважине адских оков. Ритуальный чугун с шипением, напоминающим змеиный свист, начал плавиться и крошиться. Цепи с грохотом упали на камни. Тигра обессиленно покачнулся и рухнул бы вперёд, но я мгновенно подхватил его, намертво, до хруста в собственных костях прижимая к своей груди. Он был холодным, как ледяная глыба, его кожа казалась безжизненной, но его сердце — я был готов поклясться чем угодно — в этот момент сделало первый, судорожный, слабый толчок, откликаясь на моё тепло. — Нам нужно бежать, Тигра, — прошептал я ему в самые губы, помогая подняться и закидывая его ослабевшую руку себе на шею. — Рассвет близко. Экстрасенсы держат разлом, но время уходит. Вокруг нас, выползая из подворотен и разрушенных зданий, уже начали сгущаться тяжёлые, чернильные тени. Стражи Ада — безликие, многоглазые твари, порождённые кошмарами культа, почуяли сладкий, запретный запах живой плоти и крови. Они взвыли, заполняя пространство оглушительным, сводящим с ума скрежетом, и бросились в погоню. Но я не смотрел назад. Я вообще больше ни на что не смотрел. Я лишь крепче сжимал Тигру за талию, чувствуя, как его пальцы судорожно, из последних сил впиваются в ткань моей куртки. Мы бежали через этот бесконечный серый лабиринт, прорываясь сквозь липкий морок, удушливый пепел и летящие в лицо осколки камней. Мои лёгкие горели так, словно в них залили расплавленный свинец, ноги подкашивались, но в голове стучала одна-единственная мысль: если я упаду сейчас, если я сдамся — мы останемся в этом филиале вечности навечно. Павел победит. Его жестокость и фанатизм окажутся сильнее нашей любви. А этого я не мог позволить даже самой смерти. Перед глазами уже всё плыло, сознание готово было отключиться, когда впереди, посреди серой стены, наконец забрезжил тонкий, бледный, розовато-золотой луч — ментальный разлом, который близнецы из последних сил удерживали на границе Чернолесья. — Еще немного, малыш... Держись, любимый, ещё чуть-чуть! — хрипел я, с трудом переставляя неслушающиеся ноги. — Я с тобой, Марк. До самого конца, — едва слышно выдохнул Тигра мне в шею, и этот его выдох придал мне сил на последний, безумный рывок. Мы ворвались в Реал вместе, кубарем вылетая из пустоты и падая ниц на холодную, пахнущую настоящей мокрой травой землю Чернолесья, прямо к подножию полуразрушенного железнодорожного моста. Когда я с трудом открыл глаза, над бесконечными болотами и лесами вставало настоящее, живое, ослепительно яркое солнце. Его первые, тёплые лучи мягко скользили по кронам вековых деревьев, с шумом разгоняя остатки густого ночного тумана и наполняя мир золотистым светом. Я с замиранием сердца повернул голову. Рядом со мной, тяжело, прерывисто, но глубоко дыша, лежал Тигра. На его бледных щеках прямо на глазах медленно, каплей за каплей проступал здоровый, едва заметный розовый румянец. Жуткие шрамы и копоть Ада исчезали, растворяясь под солнечными лучами, уступая место его прежней, безупречно чистой и преступно красивой коже. Его длинные светлые волосы разметались по зелёной траве, а в приоткрытых губах зарождалось живое дыхание. Он медленно, словно преодолевая вековую дремоту, открыл свои огромные глаза и посмотрел на меня — сначала растерянно, непонимающе, а затем с той самой мягкой, бесконечно доверчивой нежностью, которую я не променял бы ни на одно сокровище, ни на один трон во всех известных и неизвестных мирах. Я придвинулся ближе, бережно обнимая его за подрагивающие плечи, и уткнулся носом в его тёплую шею. Под моей ладонью, прямо под кожей мерно, сильно и уверенно бился живой, горячий, настоящий пульс. Мы прошли сквозь безжалостные пули его отца, сквозь безумие фанатиков аномальной зоны, сквозь ледяные круги Ада и саму изнанку бытия. Но мы выстояли. Мы вырвали свою жизнь у вечности. Тигра тихо, с лёгкой, такой родной хрипотцой выдохнул, улыбнулся и запустил свои длинные пальцы в мои растрёпанные волосы, притягивая к себе. — Ну и приключение, Марк, — прошептал он, прикрывая глаза от яркого солнца. — Больше никаких безумных поездок по контрактам Антуана, ладно? С меня хватит сумасшедшей режиссуры. — Ладно, — рассмеялся я, чувствуя, как по щеке катится горячая, горько-сладкая слеза абсолютного, омывающего душу облегчения. Я наклонился и нежно, тягуче поцеловал его в губы под этим чистым, бесконечным и теперь уже полностью нашим небом. — Теперь только ты и я. С возвращением домой, малыш.