Убей его для меня.

Тело Шигараки было холодным и худым. Безволосым – ни щетины на подбородке, ни тёмных дорожек на руках, ни намёка на растительность под мышками или в паху. Гладкая, как старая бумага, кожа, сухая на ощупь, местами шелушащаяся на сгибах локтей. Изуку знал эту карту наизусть: выступающие рёбра, острые ключицы, впадина между ними, куда ложился подбородком в особенно тихие ночи. Шрамов почти не было – причуда не оставляла Томуре права на боевые отметины. Только расчёсы на шее, которые он прятал под волосами. Волосы всегда спадали на лицо неровными прядями, закрывая сухую кожу не только на лице, но и на шее, – серовато-голубые, тусклые следы похожие на старую паутину. Изуку водил пальцем по оголённой груди главы. Томура не отзывался, но и не противился. Смотрел в потолок, сложив руки за голову. Мидория водил пальцем, поджав губы, – тихие размышления. Момент, когда знаешь, что хочешь сказать, но не знаешь как начать. Шигараки вздохнул и повернул голову в противоположную от парня сторону, глядя на дверь в свою комнату. В дартс было выбито девятнадцать очков – сектор истыкан дротиками. Он играл неплохо, когда хотелось расслабиться и глаза уже зудели от игр не в реальном мире начинал бросать дротики. Зелёные волосы щекотали шею и щёку, но это было не неприятно. Изуку был одним из немногих в Лиге, если не единственным, кто не боялся быть так близко. Тога подбегала вплотную, но скорее по своей природе – импульсивно, играючи, не задерживаясь надолго. Даби подходил на расстояние вытянутой руки, но всегда оставался настороже. А Мидория лежал. Не боялся исчезнуть. Не боялся, что в порыве эмоций Томура сомкнёт пять пальцев. Изуку был удивительный. В первую встречу казался школьником, вырванным с улицы, который помогал бабушке перейти дорогу. Сейчас нет. Сейчас он выглядел так, как будто он этих бабушек на дорогу толкал. Шигараки усмехнулся этой мысли. Оттопырив четыре пальца, провёл большим правой руки по веснушкам Изуку. –Ты пришёл просто полежать на мне? – начал подгонять глава, глядя на закусанную губу парня. Тот дёрнулся на голос и опустил голову. Рука легла на грудь пластом. Он замер не как хищник, а как загнанный зверёк, надеющийся, что если не двигаться, его не заметят, не тронут. Шигараки очень не нравилась такая реакция. Это реакция прошлого Изуку. Того, кто сидел один на переменах, того, кто доставал свой дневник из разных мест, того, кто любил Всемогущего и увешивал комнату его плакатами. Того кролика, что забивался в угол, вжимал голову в плечи и дышал через раз, пытаясь исчезнуть. Мидория пару лет назад и он же сейчас – разные личности. И видеть, как в нынешнем проступает тот, прежний, было неприятно. Раньше Шигараки смотрел с омерзением, теперь с восхищением. Как на кого-то умного, но не зазнавшегося. Иногда после встреч с Все За Одного в голове крутилась мысль, липкая как ириска. Изуку может свергнуть того. Просто он не хочет.

Четыре года назад перед Лигой злодеев стоял тощий, запуганный школьник со слезами на глазах – как кролик, брошенный своей колонией. Тогда Изуку было четырнадцать. Он пришёл сам. Пришёл туда, куда, по слухам, стекались отвергнутые, и его не прогнали только потому, что Всемогущий, лично сказавший ему «без причуды героем не стать», выглядел в тот вечер куда большим злодеем, чем любой из присутствующих в баре. Шигараки почуял – этот запах обиды, смешанный с отчаянием, был знакомым. Оставить такого – значило либо получить пешку, либо труп через неделю. Но пешка оказалась полезной, а трупом Изуку становиться не спешил. В первое время тот и вправду был маленкьим зверьком. Испуганные глаза, при подходе ближе чем на метр дёргался, словно на инстинктах готовый бежать, вещи прятал где-то под дощечкой в своей комнате-чулане за баром Курогири. Потом Шигараки узнал, что у кроликов есть острые зубы. На первом задании тот стоял в углу, смотрел, немного дёргал плечом и – самое раздражающее – что-то нашёптывал, перебирая пальцы. Но на втором начал действовать. Тихо, но не стесняясь, другие его и не замечали. Он записывал всё. Запоминал каждую деталь не только собеседника, но и комнаты. Ручка шкрябала по бумаге и вырисовывала все места для атаки. Тогда в баре, когда Изуку это всем показал, в глазах Шигараки кролик стал опасным и полезным. Но зубы он показал не тогда. Зубами он откусил палец одному из нападавших. Мидорию не брали на физические задания. Отсутствие причуды играло роль, а рисковать мозгами не хотелось. Но в тот день переговоры, как и предполагалось, переросли в атаку. Парень с одной рукой-бензопилой в конце боя схватил Изуку, зажимая рот. Мидория укусил его за руку, потом снова, отрывая палец, проскочил снизу и подбежал к своим. С пальцем в зубах. Потом сплюнул на пол и стал отплёвываться, пока не стошнило под звуки того, как Даби сжигает последнего. Тогда тот был кроликом. Испуганным, но быстрым и умным. Спустя два года, в шестнадцать, Изуку стал для Шигараки хамелеоном. Стал хищником. Мидория начал использовать свою незаметность и ходить на более опасные задания. Стоял в углу, наблюдал, вертел в руке нож, который ему подарила Тога, и ждал. Ждал момента. Ждал взгляда. Ждал приказа. Первое убийство случилось именно тогда. Нож был просто тяжестью в руке, но когда парень с причудой кислоты попытался сжечь Шигараки – мыслей не было. Не было страха. Рука дрожала, но это так привычно, что даже не чувствовалось. Удар в шею. Как Тога. Как Шигараки. Тело упало не сразу. Тогда он нанёс ещё удар чуть выше, где-то возле уха, ближе к подбородку. Только на третий раз тот упал, булькая и хватаясь за горло. Обратно к себе в комнату Изуку дошёл без мыслей. Пустота, осознание пришло чуть позже. Уже там, в баре, Тога обняла его за плечи, хвалила, прыгала, хлопая в ладоши. Даби одобрительно хмыкнул, сложив руки на груди, и просто ушёл к себе. Шигараки смотрел молча. На руку, всё ещё сжимающую нож, и на этот взгляд. Испуг исчезал, и приходило... удовольствие. С уходом Изуку Тога продолжала болтать. Скакала вокруг Шигараки, Курогири и Твайса со словами: «Это я ему подарила!», «Как же это было красиво! Столько крови!», «Изуку-кун такой милый, когда убивает!». Мидория не выходил из комнаты неделю, почти две. Курогири приносил еду, но тот даже не прикоснулся. Потом он вышел. Другой. Не было больше страха или какого-то барьера морали. Шигараки отпил колы, глядя другому в глаза. Бар был пуст, только они. И спокойно сказал: —Первое убийство самое шокирующее. Лицо Изуку скривилось мгновенно, но он не мог этого отрицать. А полгода назад умерла его мать. Несчастный случай, подстроенный героем, который не рассчитал силу удара, спасая кого-то другого. Инко Мидория просто оказалась не в том месте. Изуку узнал об этом из новостей – по телевизору, который показывал героя, принимающего благодарности за спасённых. Имена погибших даже не упомянули. С тех пор панические атаки вернулись, а их не было со школы. Он не плакал – он задыхался. И только рука Шигараки на шее, с оттопыренными пальцами, возвращала его обратно. Этот ритуал сложился сам собой после второго приступа, когда Томура понял: страх смерти вытесняет всё остальное. Работало безотказно. Сейчас с ним на груди Шигараки видел, что что-то в лице Мидории не так. Убрал руку от лица и вернул её за голову. Тишина, но потом Изуку заговорил. –Я видел Качана сегодня на улице, – голос был наигранно холодный. Чувствовалась тоска и сожаление, перерастающие в ненависть. – Он был в форме учебной школы Юэй. Ладонь на груди сжалась в кулак, слегка царапая когтями тонкую кожу Шигараки. –Он шёл и улыбался со своими друзьями, – Изуку начал дрожать. Не от страха. От злости. – Герой. Качан и герой? Антонимы. Шигараки смотрел на дрожь в плечах парня. Он слышал про Качана. Наводил справки. Кацуки Бакуго – отличная причуда, которая пригодилась бы Лиге. Каждый раз, когда Мидория видел его на экране телевизора, он не переключал канал, а смотрел. Особый вид самоуничтожения. Смотреть на то, чего у тебя нет и не будет. Изуку никогда не стать героем без причуды, но ВЗО сказал, что злодеем – можно. В мире героев безпричудных не принимают, но в мире злодеев он такой же, как они. Ненужный. Брошенный. Отвергнутый обществом. –Мне, – начал Изуку, сглотнув, – так обидно. Шигараки перевёл взгляд на дартс. Не хотелось смотреть на эту драму в лице Мидории. –Качан буллил меня в школе, сказал, – голос начал дрожать, но он продолжал говорить быстрее, – сказал, чтобы я спрыгнул с крыши. А теперь... теперь он герой! Его любят, считают прекрасным и непобедимым. Пророчат стать новым символом мира. Какого мира?! Мидория начинал кричать, тараторя всё быстрее. –Мира ненависти к не таким, как все? – он начал задыхаться от того, как быстро говорил. – Мира, где можно желать безпричудным смерти? Что это за мир такой?! Плечи тряслись, руки дрожали. Дыхание затруднилось. Шигараки счёл это. Паническая атака. Он положил руку Изуку на шею, оттопырив четыре пальца – тот самый, уже знакомый жест, который возвращал его из удушающей пустоты обратно в тело. –Если не прекратишь, – начал спокойно Томура, – то я тебя исщеплю. Изуку поднял взгляд. Рука ощущалась на коже не страхом, а контролем. Шершавая, сухая, со стёртой кожей. Взгляд из-под чёлки был холодный. Таким взглядом Томура смотрел в самом начале знакомства. Ладонь Мидории расслабилась, хоть кончики пальцев и подрагивали. –Убей его, –едва шевеля губами, попросил Изуку, – убей его для меня. Шигараки вскинул брови, и уголок его губ пополз вверх. –Убей его, Томура, – повторил Мидория и переложил ладонь с шеи к себе на щёку.