Снежный Принц

Терновый венок Двадцать второе января выдалось морозным. С самого утра за окнами дома пастора кружился лёгкий снег — не тот злой, колючий, что хлещет по лицу, а ласковый, пуховый, словно сама природа решила украсить этот день белой бахромой. Кай стоял у зеркала в тусклой прихожей и поправлял воротник серой шерстяной рубахи. Каштановые волосы именинника вились у висков непослушными кольцами, падая на лоб, такой бледный, что сквозь кожу угадывалась синева вен. Карие глаза, почти чёрные, в полумраке зимнего дня разглядывали отражение без особого интереса. Восемнадцать лет. Цифра, означавшая совершеннолетие. Возраст, когда мальчик становится мужчиной, а мужчина сам куёт свою судьбу. Судьба Кая была выкована из горя задолго до этого дня. Отец Кая, рыбак, ушёл в море семь лет назад и не вернулся. Осенний шторм разбил утлое судёнышко в щепки, а тело так и не нашли. Мать Кая, женщина с такими же каштановыми волосами и похожими глазами, продержалась ровно год. Она плакала по ночам, прижимая к груди мужнину куртку, перестала есть, совсем зачахла и умерла от горя, когда Каю исполнилось двенадцать. С тех пор мальчика приютил пастор: старый, мудрый, с седой бородой до пояса. В доме священника Кай нашёл кров, хлеб и самое главное — дружбу. Дружбу с Герхардом, внуком пастора. Сейчас Герхард возился наверху, в своей комнате. Кай слышал тяжёлые шаги, это внук пастора расхаживал из угла в угол, что-то бормотал, гремел. Светлые курчавые волосы Герхарда, должно быть, растрепались от волнения, а голубые глаза точь-в-точь как у покойной бабушки по материнской линии блестели предвкушением. Герхард был старше Кая на два года, двадцати лет от роду, но в душе оставался таким же мальчишкой, каким знал друга с детства. Отец Герхарда, полковник в отставке, служил в драгунском полку, вышел в чине, получил землю и дом, но предпочёл жить при пасторе, помогая тестю по хозяйству. Мать Герхарда, дочь пастора, тихая женщина с вечно красными от стирки руками, пекла пироги и молилась за всю семью. Сам Герхард не пошёл по военной стезе, у него было слишком мягкое сердце и очень чуткая душа. Внук пастора готовился стать священником, хотя тайком читал не только псалмы, но и запрещённые книги, которые привозил с ярмарки проезжий торговец. Кай любил Герхарда. Любил как брата, как друга, как единственного человека, который не отвернулся от сироты. Но последние два года в этой любви стало прорастать что-то другое, тёмное, тягучее, пугающее. Кай ловил себя на том, что смотрит на широкие плечи Герхарда дольше, чем следует. Замечает, как светлые кудри падают на лоб, когда внук пастора склоняется над книгой. Чувствует запах ладана, въевшийся в одежду Герхарда, и у него пересыхает в горле. Кай не знал, как это называется. Знал только, что в их городе, среди рыбаков и кузнецов, среди лавочников и матросов, такая любовь — это смертный грех. Пастор, дед Герхарда, в воскресных проповедях клеймил «содомский блуд» последними словами, обещая грешникам геенну огненную. Кай слушал эти проповеди, сидя на деревянной скамье, и чувствовал, как леденеет внутри. И не от страха перед адом, ад казался выдумкой, а от страха перед правдой. Правдой о том, что Кай никогда не полюбит девушку, что его тянет только к мужчинам, к сильным рукам, к низким голосам, к запаху пота и табака. Что Герхард, его лучший друг, вызывал в нём желание, от которого хотелось выть по ночам в подушку. Но Герхард не должен был узнать ничего и никогда. — Кай! — голос внука пастора разорвал тишину прихожей. Герхард возник на лестнице и его светлые, почти льняные, курчавые волосы ореолом вились вокруг головы, голубые глаза сияли радостью, которую обладатель этих глаз даже не пытался скрыть. Высокий, широкоплечий, с крупными руками, Герхард пошёл не в деда-книжника, а в отца-военного: та же стать, тот же разворот плеч, та же привычка сжимать пальцы в кулак, когда предстоит важный разговор. — С днём рождения! — Герхард сграбастал Кая в объятия, стиснул так, что хрустнули позвонки. — Я тебе кое-что принёс, закрой поскорей глаза. Кай послушно смежил веки. Тёплые пальцы Герхарда, чуть грубые, легли на чужие веки ещё больше их прикрывая. Кай чувствовал дыхание друга: хлебное, с кислинкой утреннего чая. — Открывай. Кай открыл глаза. Герхард держал в руках глиняный вазон, грубоватый, покрытый зелёной глазурью. Из горшка поднимался тонкий стебель, увенчанный белым бутоном. Белая роза, ещё не до конца распустившаяся, лепестки были плотно сжаты, но это пока. — Пахнет, — прошептал Кай, склоняясь к цветку. — Боже, как пахнет… Аромат был тонкий, чуть уловимо сладковатый. Кай закрыл глаза и вдохнул полной грудью этот аромат. Кай любил розы с тех пор, как себя помнил. Любил безумной, запретной любовью, потому что в их прибрежном городке цветы росли только у богатых и только в оранжереях, обогреваемых печами. Сын погибшего рыбака, живущий на подаяние пастора, не мог позволить себе любоваться розами каждый день. И вот теперь эта белая роза в глиняном горшке, подаренная Герхардом. — Спасибо, Герда, — выдохнул Кай, не открывая глаз. — Спасибо, родной… Герхард вздрогнул. Всякий раз, когда Кай называл его этим ласковым, уменьшительным именем — Герда, внутри всё переворачивалось. Герхард смотрел на склонённую голову друга, на каштановые волосы, на шею с выступающим кадыком, и что-то тёмное поднималось из глубины самого сознания. «Люблю», — стучало в висках внука пастора. «Люблю до греха, до безумия, до погибели»! Герхард знал наизусть все притчи о Содоме и Гоморре, все послания апостолов о мерзости мужеложества, все проклятия, которыми церковь клеймила таких, как он. Знал и потому ненавидел себя тихо, методично, каждую ночь, стоя на коленях перед распятием и шепча: «Прости, Господи, прости, ибо не ведаю, что творю. Вернее — ведаю. И всё равно не могу остановиться». Но наутро Герхард улыбался так широко, по-дружески и хлопал Кая по плечу своей тяжёлой ладонью, будто и не было шальных мыслей до этого. — Пустяки, — голос светловолосого прозвучал слишком бодро. — Просто подарок. У тебя же день рождения. Кай наконец открыл глаза чёрные, влажные, с длинными ресницами, бросавшими тени на щёки. Юноша улыбнулся той особенной улыбкой, от которой у Герхарда перехватывало дыхание. Улыбка Кая была редким даром: молодой человек вообще улыбался мало, словно берег тепло для самых важных мгновений. — Ты не представляешь, как я рад! — сказал Кай, бережно принимая горшок из рук Герхарда. Пальцы скользнули по глиняным бокам. — Белая роза… Поставлю её на подоконник, чтобы она была на солнце. — На западной стороне поставь. — поправил Герхард. — Там полуденный свет мягче. Они стояли друг напротив друга: темноволосый юноша и светлокудрый мужчина с руками солдата и душой грешника. Между ними было четырнадцать лет дружбы, невысказанных слов и взглядов, которые Герхард прятал, опуская глаза долу. За окном отчаянно завывала вьюга. Сначала Кай так и подумал: просто ветер, в январе метели не редкость. Но вой нарастал, становился всё пронзительнее, и в этом звуке слышалось нечто неестественное, словно кто-то огромный и ледяной дышал прямо в стекло. — Что это? — изумлённо спросил Герхард, шагнув к окну. — Не знаю…– послышался ответ Кая. Снег за окном завертелся в бешеном хороводе. Белые хлопья кружились, сталкивались, слипались в причудливые фигуры. А потом посреди этого вихря Кай увидел силуэт. Высокий, тонкий. Серебряный на белом. Дверь в дом пастора была заперта на засов, но дверь в прихожую, куда выходило западное окно, вдруг распахнулась сама собой, пропуская клубы холодного воздуха. Снег влетел в комнату, закружился над головой Кая и Герхарда, осыпая плечи ледяной крошкой. Когда же белая пелена опала, на пороге стоял мужчина. Кай никогда не видел ничего подобного. Седина волос мужчины была сравнима с чистым серебром, будто каждый волосок был выкован из лунного света. Усы такие же аккуратные, подстриженные, серебряные. Глаза цвета зимнего неба, серые с ледяной голубизной, какие-то прозрачные. Одежда незнакомца струилась и переливалась, непонятно было, что на нем одето, не то шуба из белого песца, не то плащ, словно из инея. Сапоги хрустнули по половицам, оставляя на дереве тонкую ледяную корку. — Добрый вечер! — голос незваного гостя оказался низким, чуть хрипловатым, мягко обволакивающим, странный контраст с ледяной внешностью. — Я ищу Кая. Герхард мгновенно заслонил собой друга. Широкие плечи внука пастора расправились, кулаки сжались, глаза полыхнули гневом. — Кто ты? — голос Герхарда прозвучал грубее обычного. — Как ты посмел ворваться в дом? Незнакомец улыбнулся, и от этой улыбки по коже Кая побежали мурашки. Но не от страха, а от странного необъяснимого восторга. В улыбке мужчины было что-то запретное, манящее, непонятное. — Ледяной Советник, — представился сереброволосый, слегка склонив голову. — Правая рука Её Величества Снежной Королевы. Я пришёл не с пустыми руками, у именинника должен быть подарок. Ледяной Советник протянул вперёд ладонь, узкую, длиннопалую, с ногтями такими прозрачными, что казались сделанными из льда. На раскрытой ладони, там, где полагалось быть линиям судьбы, материализовался букет тёмно-бордовых роз. Кай ахнул от изумления. Таких цветов молодой человек не видел никогда. Лепестки казались чёрными в полумраке прихожей, но когда луч уличного света касался их, то они вспыхивали густым, пьяным багрянцем, цветом запёкшейся крови, цветом августовской вишни, цветом запретного греха. Розы источали тяжёлый аромат, такой дурманящий, что кружилась голова и темнело в глазах. — Пьяные розы, — тихо сказал Ледяной Советник, и в его серо-голубых глазах заплясали льдинки. — Растут в садах Снежной Королевы, в оранжереях из вечной мерзлоты. Подарок, достойный такого юноши… Кай шагнул вперёд, не чуя под собой ног. — Не смей! — Герхард попытался перехватить друга, но рука внука пастора прошла сквозь воздух — Кай уже стоял перед Советником, заворожённый, с расширенными зрачками и приоткрытыми губами. Тонкие пальцы Кая протянулись к букету, касаясь нежных лепестков. Лёд? Нет. Бархат. Живой, тёплый, пульсирующий бархат. Розы были настоящими, более настоящими, чем всё, что Кай когда-либо держал в руках. — Красота…— выдохнул молодой человек, прижимая букет к груди. Тёмно-бордовые бутоны оказались как раз на уровне лица Кая, и бледная благородная кожа на фоне пьяных роз засветилась фарфоровым сиянием. Казалось, сам цветок высасывал краски из окружающего мира, оставляя лишь контраст белого и алого. Кай снова вдохнул аромат, и голова пошла кругом. Не потому что запах был сильным, а потому что этот запах… Кай знал его. Он снился юноше в последние три года. Тяжёлый, пряный аромат, от которого тело становилось ватным, а внизу живота зарождалось странное, жаркое томление. Он просыпался по ночам с влажным лбом и непониманием того, что именно снилось. И вот теперь запах обрёл форму невероятных "пьяных" роз. Ледяной Советник смотрел на Кая с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем голод. В глазах таяли льдинки, уступая место чему-то горячему, почти болезненному. Правая рука Снежной Королевы — мужчина зрелого возраста, привыкший повелевать вьюгами и замораживать моря, стоял перед восемнадцатилетним брюнетом и чувствовал, как трещит ледяная броня, выкованная веками. «Вот он, — думал Ледяной Советник. — Тот, кого я искал триста лет». Ибо триста лет назад, когда Советник был ещё смертным, ему приснился сон. Во сне явился юноша с каштановыми волосами и темно-карими глазами, кожа у него была белее снега. Тот улыбался и протягивал точно такую же розу. И Советник (тогда просто мужчина по имени Гуннар, северный ярл) проснулся с огромным желанием, что призвал Снежную Королеву и продал душу за возможность однажды встретить этого незнакомца из сна. Снежная Королева рассмеялась тогда ледяным смехом и сказала: «Твоя душа — моя. А мальчика ты получишь, если сумеешь взять». И вот, кажется, он сумел. Советник нашёл Кая, когда тому исполнилось тринадцать лет. С тех пор Ледяной приближённый следил за каждым шагом будущего именинника. Знал, что Кай не выносит рыбу, это напоминание об отце, погибшем в море. Знал, что Кай любит розы, что он тайком читает запрещённые книги, которые Герхард крадёт из библиотеки пастора. Знал, что юноша мастурбирует по ночам, представляя чьи-то сильные руки на своей талии. И эти сильные руки должны были принадлежать Советнику. Но сейчас в игру вступил третий. Герхард смотрел, как Кай прижимает к груди букет пьяных роз, и внутри внука пастора что-то оборвалось. Не ревность, нет, это слово было слишком мелким для того, что поднималось из сердца. Это была ярость. Священная, всепоглощающая ярость собственника, который видит, как его сокровище ускользает в чужие руки. — Отдай, — Герхард шагнул к Каю. — Отдай эти цветы, они от дьявола! Кай непонимающе поднял глаза на друга. — Герда, что ты… — Я сказал — отдай! Герхард выхватил букет из рук Кая грубым, резким движением. Тёмно-бордовые лепестки осыпались на пол, как капли крови. Внук пастора сжал стебли в кулаке, и шипы впились в кожу, но Герхард не чувствовал боли. Только ярость и страх потери. — Ты не понимаешь, — зашипел Герхард, обращаясь к другу, но глядя на Ледяного Советника, — этот человек — слуга Снежной Королевы! Он пришёл украсть тебя, вырвать из мира живых, превратить в ледышку! Эти розы прокляты! Ты слышишь? Прокляты! И Герхард швырнул букет на пол. Сапог внука пастора с подбитой подковой опустился на цветы. Раздался влажный хруст. Пьяные розы захрустели под каблуком, как первый лёд поутру. Лепестки смешались со снегом, принесённым Советником, превращаясь в грязно-алую кашицу. — Не надо! — крик Кая разорвал тишину. Молодой человек упал на колени, пытаясь собрать останки букета, но от роз остались лишь изломанные стебли да кровавые пятна на снегу. Тишина резанула уши. Ледяной Советник смотрел на Герхарда, и впервые за много веков глаза слуги Снежной Королевы не были холодными. Голубо-серое пламя выжигало всё на своём пути, и Герхард, крепкий, широкоплечий, мускулистый, попятился. Потому что в этом взгляде была мощь, способная заморозить океаны и остановить само время. — Ты! — голос Советника зазвучал тихо, но от этой тишины закладывало уши. — Ты посмел растоптать мой дар! Герхард сглотнул. — Это не дар! — еле выдавил внук пастора. — Это искушение! — Иску-ше-ни-е, — по слогам повторил Советник, и в горле мужчины заклокотал смех. Низкий, страшный, похожий на треск льда под ногами. — Глупый мальчишка! Ты думаешь, я не знаю, что прячется в твоём сердце? Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на него? Рука Советника взметнулась вверх, и белая роза, стоявшая на подоконнике в глиняном горшке, вдруг затрещала. Земля в горшке превратилась в мёрзлый ком, а бутон, такой нежный, белый, пахнущий весной, сковало льдом. Роза превратилась в ледяную скульптуру, такую хрупкую, что от одного дыхания могла рассыпаться в алмазную пыль. — Что ты делаешь? — закричал Кай, вскакивая с колен. — Это же подарок Герды! — Герды! — голос Советника стал мягче, обращаясь к Каю. — Ты называешь его Гердой, словно он девушка, которой тот никогда не станет. Словно пытаешься обмануть себя, убедить, что любишь в нём женщину. Но ты не любишь женщин, Кай, и ты это знаешь! Кай оторопело замер. Герхард застыл тоже, но по другой причине. Слова Советника вонзились в сердце внука пастора острее всякого шипа. «Ты не любишь женщин». Это было правдой. Герхард пробовал полюбить: целовал служанок, позволял им гладить свои волосы, даже зажимал одну на сеновале, но ничего от этого не чувствовал. Только тошноту и омерзение к себе. А потом Герхард понял, что единственный человек, к которому он хотел прикасаться, стоял сейчас на коленях среди растоптанных роз, с глазами полными слёз, и смотрел на Ледяного Советника с выражением, которое Герхард никогда не видел на лице друга. Кай смотрел на Советника с благоговением. — Пойдём со мной, — сказал Ледяной мужчина, протягивая руку. — Я покажу тебе сады, где розы цветут круглый год, там лепестки падают медленно, как снежинки. Где ты будешь принцем. Моим Снежным Принцем. — Не смей! — Герхард рванулся вперёд, пытаясь схватить Кая за плечи. — Он обманывает! Он убьёт тебя! Заморозит! Превратит в кусок льда! Кай, очнись! Но Кай не слышал друга. Молодой человек смотрел в серо-голубые глаза и видел там то, чего не хватало всю жизнь. Не дружбы, эту дружбу давал Герхард. Не домашнего тепла, жена пастора давала это сполна, и не веры, ее давал сам пастор. Кай видел в глазах мужчины принятие себя. Советник знал, кто Кай есть на самом деле, и не отворачивался от него. Не прятал взгляд и не называл это «мерзостью» и «грехом». Советник смотрел на Кая так, потому что юноша был прекрасен. — Я согласен, — прошептал Кай, и его тонкие пальцы легли в ледяную ладонь. Герхард взревел как раненый зверь. Словно человек, у которого отнимают единственное сокровище – жизнь. Внук пастора бросился на Советника, но слуга Снежной Королевы даже не шевельнулся. Взмах руки, и Герхарда отбросило к стене. — Не убивай его! — шёпотом попросил Кай. — Пожалуйста.. — Как скажешь, — Советник кивнул и склонился к юноше. Холодное дыхание поцеловало шею Кая. — Только ради тебя, маленький принц. И белый вихрь подхватил их обоих. Кай почувствовал, как тело становится лёгким, как снежинка, ноги оторвались от пола. Ветер засвистел в ушах, но это был не тот злой, колючий ветер, что гулял над крышами. Этот ветер был ласковым, нежным, словно кто-то огромный и мудрый укутывал юношу в ледяные одеяла. Последнее, что увидел Кай перед тем, как мир завертелся белой каруселью, это лицо Герхарда примёрзшего к стене. Светлые кудри внука пастора покрылись инеем. Голубые глаза, те самые, что всегда смотрели с такой теплотой, наполнились слезами, которые тут же замерзали на ресницах. — Ка-а-ай! — донеслось сквозь вой метели. А потом была только белизна и холод. Ещё сильные руки, сжимающие Кая так крепко, словно юноша был единственным тёплым существом во всей вселенной. *** Герхард очнулся через час. Жена пастора, мать Герхарда, отскребла сына от стены, отогрела у печи, напоила горячим молоком с мёдом. Пастор читал молитвы и кропил углы святой водой. Отец Герхарда, полковник в отставке, молча точил охотничий нож о ремень, ведь старый вояка знал: если предстоит сражаться, нужен острый клинок. А Герхард сидел на лавке, сжимая в руках оледенелый горшок с белой розой, то единственное, что осталось от Кая. «Пойду искать!» — решил внук пастора, и в этом решении не было ни капли сомнения. Герхард не знал, как найти дорогу в чертоги Снежной Королевы. Но не знал, что противопоставить могуществу Ледяного Советника. Не знал даже, жив ли ещё Кай. Герхард знал одно — любовь, которую внук пастора называл грехом, была сильнее смерти. И он отправился в путь. А Снежный Принц тем временем уже вступал в царство вечного холода, туда, где розы цветут кровавым цветом, а Ледяной Советник ждал эту ночь триста лет.