Груши темнеют на срезе

“Open hand or closed fist would be fine.

The blood is rare and sweet as cherry wine”

— Hozier, «Cherry Wine»

Есть два способа не сказать «люблю»: солгать или прорастить в лёгких цветы. Хёнджин выбрал второе.  Сакура под рёбрами не просит разрешения. Она пронзает нежными лепестками в тот момент, когда ты осознаёшь, что тебя не любят. Хёнджин понял это три года назад, когда Минхо впервые в шутку назвал его «вишенкой». Тогда он не заметил, что страницы его книжки потемнели от вишнёвого сока так же, как темнели лёгкие. Каждый раз, когда глаза Минхо смотрели на череп косули с нежностью большей, чем он смотрел на Хёнджина за все годы дружбы, внутри цвёл новый бутон.  Традиция, сложившаяся пазлом душащих дней, приводила их в заброшенный сад на окраинах города каждый третий четверг месяца. Они сидели как всегда: Минхо с книгой, где строки стихов Хёнджина прятались под пятнами ягодного сока, Хёнджин — с бокалом терпкого грушевого вина, что обычно они делили на двоих, и которое он на самом деле почти не пил, ведь жидкость смешивалась с кровью и цветами ещё на подлёте к горлу.  Молчание давило звоном в ушах, но Хёнджин знал, что любая длинная фраза понесёт за собой кашель. Пора перестать прятать лепестки — их всё равно было больше, чем слов.  Рукам стало холодно. Он заметил это запоздало, когда опустил взгляд в бокал и понял, что кончики пальцев начали розоветь, как мякоть только что разрезанной вишни. Или как сырое мясо. Сложно было понять, что из этого звучит логичнее и чем из этого он больше хотел быть.  Под кожей пробежала мерзкая щекотка. Хёнджин в преддверии приступа сжал плечи. Иногда ему казалось, что цветы уже давно своими стеблями пробили лёгкие, окольцевали сердце и сдвигали в произвольном порядке рёбра. Недостаточно сильно, чтобы сломать, но почти больнее того, как усердно Минхо не замечал его страданий и белевшей с каждой встречей кожи.  В груди начали трескаться бронхи. Горло снова сдавило в спазме, когда по трахее вверх пробивался новый цветок, царапая изнутри слизистую. Тишину сада разорвал кашель — влажный, с отвратительным хрипящим вздохом. Хёнджин спрятал его в сгибе локтя и почти ужаснулся. Сегодня особенно сильно: на ткани толстовки остались разводы — алые, пахнущие уходящим летом и удушьем. Пара лепестков утонули в траве.  Минхо не заметил. Или сделал вид. Просто перелистнул страницу и потянулся к нарезанной груше, лежавшей прямо на столе рядом с черепушкой.  Хёнджин часто думал, почему Минхо выбрал грушу. Не яблоко, твёрдое, известное всем первым, понятное. Не персик — пушистый, нежный в своей мягкости, почти пошлый. Груша. Которая темнеет на срезе за пять минут и разваливается в пальцах, если чуть пережать. Которая пахнет мёдом и увяданием одновременно. Сейчас Минхо прочитал мысли. Вернее, так Хёнджин подумал, внутренне вздрогнув от его следующей реплики: — Знаешь, в детстве я ненавидел груши, — спокойно сказал он, не отрывая взгляда от текста. Хёнджин попытался вдохнуть и не смог. — Они какие-то.. неправильные. Разваливаются в руке. А потом понял, что просто не знал, как правильно их есть.  Хёнджин усмехнулся. Почувствовал боль глубоко в горле. Подумал о том, что развалился бы сам, если бы Минхо до него дотронулся.  — Неправильные, — повторил он сипло, слизав с губ вишнёвый привкус. Почему-то по языку разлилась горечь, до ужаса похожая на сгнившие чувства.  Шелест страниц смешался с новым хрипом — подавленный кашель. Минхо закрыл книгу и убрал её на холодную землю, потянувшись рукой к черепу косули. Большой палец коснулся надбровной дуги с благоговением, и у Хёнджина внутри вновь что-то лопнуло. Не цветок — глубже. Вена, наверное. Или последняя нить, на которой держалась иллюзия, что он страдал незаметно.  «Скажи, Минхо… Когда ты трогаешь этот череп, ты ласкаешь смерть или просто проверяешь, не дышит ли она чаще от моей любви?», — пронеслось в голове почти смиренно.  — Хёнджин-и, — вдруг протянул Минхо всё тем же ровным голосом. — Ты думал, я не знаю, как пахнет гниющая вишня?  Хёнджин замер. Бокал в руке задрожал в попытке выскользнуть и разбиться с тем же треском, с каким разбивается его сердце при каждом ударе.  Минхо поднял голову и посмотрел прямо на него. Впервые за вечер или, наверное, за все три года. Не сквозь, а прямо в душу, которой давно не должно быть.  — Я сам посадил первый корень. В ту ночь, когда ты сказал, что боишься мёртвых животных и покраснел.  Хёнджин попытался ответить, но снова согнулся в приступе, не успев отвернуться. Из глотки вместо лепестков вырвалось несколько цельных цветов — влажных от слюны и капель крови. Ему показалось, что воздух вокруг стал резко тяжелее свинца.  — Что? — выдавил он, и губы пересохли так, словно весь сок из них выкачали вместе с кровью.  Минхо отложил череп в сторону с небрежностью, присущей детям, которым надоела игрушка, ведь появилось что-то намного интереснее. Впервые за годы Хёнджин увидел в этом жесте не нежность к смерти, а что-то тянущее липкостью внутри. Скуку.  — Ты очень трогательно прятал лепестки в рукав, — продолжил Минхо, поднявшись с места. Он плавно обогнул стол, и Хёнджин поймал себя на том, что каждый его шаг отдаётся шевелением в животе. — Думал, я не слышу, как ты кашляешь в подушку по ночам, думая, что я сплю в соседней комнате? Как в ванной смываешь лепестки и на балконе сжигаешь их в банках?  Хёнджин хотел отшатнуться, но лопатки словно приросли к яблоне за спиной. Живот свело вновь. Может, не бабочки, а всё те же корни, только теперь стремящиеся к желудку. Или это страх. Они в своей сути похожи. Тянутся туда, где теплее.  — Зачем? — он не уточняет, потому что не может. Голос сел, пара лепестков неприятно приклеились к нёбу. Всё-таки, страх.  Минхо остановился напротив. Протянул руку к бокалу Хёнджина, всё ещё наполовину заполненному вином. Окольцевав его снизу, притянул стекло и сделал небольшой глоток. Облизнул нижнюю губу. Внутри Хёнджина что-то закололо. Взгляд Минхо поверх стекла не выражал ни грамма жалости. Лишь голодное любопытство.  — А ты не догадываешься? — он поставил бокал на стол и скосил взгляд на череп, лежащий там же. — Эта косуля.. была красивой. Пока не сдохла. Я нашёл её ещё живой три года назад. За неделю до нашей встречи. Запуталась в корнях старой вишни. Я смотрел, как она умирает три дня. Не потому что жестокий. Просто… хотел понять, в какой момент умирающему существу становится всё равно.  Он наклонился ближе, и Хёнджин уловил запах грушевого вина и чего-то ещё. Земли, гниющей листвы.. себя самого.  — Ты никогда не спрашивал, почему мы приходим сюда каждый месяц, — прошептал Минхо. — Я хотел дождаться, когда ты сгниёшь достаточно, чтобы перестать бояться. Но ты.. ты до сих пор цветёшь.   Хёнджин не понял. Мозг отказался обрабатывать информацию. В горле заклокотал новый приступ, но Минхо положил руку на его затылок — жёстко, почти грубо, и притянул к себе. Хёнджин уткнулся носом в его шею. Пахло кожей, потом и всё той же грушевой горечью.  — Минхо, пусти, я сейчас… — Не прячь, — спокойно сказал Минхо, зарыв пальцы в его волосах.  И Хёнджин закашлял. Снова. С влажным хрипом, втыкаясь лбом в ямку между ключиц Минхо и пачкая его бежевую футболку разводами крови. Или это вишнёвый сок. Хёнджин давно подозревал, что медленно превращался в дерево, и в груди у него росли не только цветы, но и плоды. Ему стало стыдно, больно и страшно, но Минхо не отстранился — просто гладил по голове, как больное животное.  — Тише, — пробормотал он. — Тише, моя гнилая вишенка.  Хёнджин всхлипнул и сам не понял, почему именно. Может, от бессилия или отчаяния. Или потому что ласка — тоже своеобразная пытка, пробирающаяся жаром под кожу и мышцы.  — Я не хочу умирать, — прошептал он прямо в чужую шею.  — Цветение — это не смерть, Хёнджин-и, — Минхо отодвинулся ровно настолько, чтобы заглянуть в чужое лицо. Провёл большим пальцем по щеке, собирая капли слёз и крошечный лепесток. — Это перерождение.  Хёнджин открыл глаза. В уголках скопились остатки пролитых слёз.  — Тогда позволь мне просто сгнить. Минхо улыбнулся. Как-то странно не в своей манере. Будто в один миг из его груди с хирургической точностью вытащили все чувства, оставив только грусть.  — Я не хотел, чтобы ты цвёл. Но потом я увидел, что цветущий ты — красивый, тихий и никуда не уйдёшь. Паразит никогда не покидает хозяина. Он ждёт, когда хозяин сгниёт сам.