Откровение звёзд

      Утро в палатке целителя выдалось душным и тягучим, как скисшая кашица из разжёванных листьев. Солнце Грозового племени, протыкая ткань ветвей густых кустов вокруг лагеря, рисовало на земляном полу золотые лужицы, в которых лениво танцевали пылинки. Отри, маленькая толстая серая кошка, развалилась на подстилке из мха, раскинув короткие лапки. Её коричневый хвост, такой неуместный на сером теле, словно приклеенный чужой кусок, вяло постукивал по сухой траве, выбивая раздражающий ритм.       Очередь у входа гудела и шевелилась. Там, за пологом из ежевики, переминались с лапы на лапу страждущие. Отри слышала их приглушённое бормотание, сдавленные стоны и порой — резкое шипение от случайно задетой раны. Обычная симфония больного племени, от которой у неё уже сводило челюсть от зевоты. — Отри, — просипел кто-то снаружи. — У меня лапа сломана, я хожу так уже неделю, сил моих нет…       Она даже не пошевелилась. Только лениво, со вкусом, протяжно зевнула, показав мелкие острые зубки и розовый язычок. Звук получился громкий, наигранный, полный скуки. — Ох… ах… — простонала она в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. — Какие же вы все несчастные. Так и валитесь на мою голову, как гнилые сучки с дерева.       Ей было невероятно скучно. Тоскливо до того состояния, когда собственное дыхание кажется бессмысленным механическим процессом. Быть целительницей — какая ирония. Она получила эту роль не потому, что Звёздные предки узрели в ней дар врачевания, и не из-за внезапной любви к пахучим корешкам. Вовсе нет. Отри добилась этого положения единственным известным ей совершенным способом: она подлизывалась. Она стелилась. Она выгибала пушистую серую спинку и мурлыкала так громко, что заглушала стук собственного сердца, а главное — она умела делать так, чтобы огромный, ленивый и самовлюблённый предводитель Кле чувствовал себя божеством, единственным центром мироздания.       Она гордилась этим. Искренне, почти что с сексуальным удовлетворением, вспоминала моменты, когда подставляла свой мягкий, упитанный животик под его грязные лапы, зная, что станет незаменимой не как лекарь, а как личность.       Очередь продолжала ныть. Какой-то воитель с нагноившейся царапиной на плече, пара старейшин с блохами, ослепший котёнок из детской… Какая мерзость. Отри прикрыла глаза. Ей хотелось не копаться в чужих проблемах, а чего-то… терпкого. Запретного. Того, что наполняло бы её утробу жаром и заставляло коричневый хвост нервно извиваться.       Она представила себе жёлтую шкуру Кле, его огромное тело, лишённое нормального хвоста, этот жалкий куцый обрубок, которым он так гордился. Как он смотрит на неё свысока, абсолютно безразличный ко всему племени. Его чудовищная, массивная лапища с застрявшей под когтями грязью…       Внизу живота приятно заныло. Решение пришло мгновенно.       Отри резво, совсем не как ленивая толстушка, вскочила на лапы. Пыль взметнулась вокруг её мохнатых бёдер. Она отряхнулась, проведя языком по пушистой груди, и направилась к выходу. Снаружи стоял старейшина, дрожащий, с помутневшими глазами. Он открыл было пасть, чтобы излить историю своей хвори, но Отри, даже не взглянув на него, просочилась мимо, задев его боком. — Ох, страдальцы мои, — промурлыкала она сладким, ядовитым голосом. — Без меня тут поскучайте. Целительнице нужно проверить запасы трав. Ах, целебные соки… они ведь ждут не дождутся моих лапок.       Она нырнула за перегородку, отделявшую жилую часть палатки от хранилища трав. Здесь было сумрачно и влажно. Воздух стоял густой, напитанный запахами сушёной ромашки, щавеля и чего-то прелого. Вдоль стен громоздились кучи листьев и корешков, расщелины в скале служили полками для ягод. Это было царство Отри, место, куда вход был заказан всем, кроме неё и… того, кто уже ждал её там.       Потому что травами тут и не пахло. Пахло мускусом, шерстью и властью.       Огромный жёлтый кот возлежал на куче ценной паутины, предназначенной для лечения ран, и лениво облизывал свою переднюю лапу. Кле. Предводитель Грозового племени. Его пёстрое тело, покрытое боевыми шрамами, выглядело одновременно отталкивающе и магнетически. Он поднял глаза на вошедшую Отри, и в его взгляде не было ни капли любви, лишь сытая, привычная брезгливость пополам со скукой. Он относился к ней так же, как ко всему остальному в племени — как к надоедливой мебели, которая иногда бывает забавной. — Долго ты там возишься со своими… подопечными, — произнёс он, не прекращая своего занятия. Его голос, низкий и трескучий, заполнил пещеру. — Я уже думал, что усну.       Отри мгновенно преобразилась. Скука исчезла, сменившись вязкой, жаркой волной преданности и возбуждения. Она припала на передние лапы, выгибая спину и приподнимая зад с коричневым хвостом, который тут же затрепетал, словно жил своей жизнью. Это была поза абсолютной, бесстыдной покорности. — Мой великий Кле, — зашептала она, подползая к нему. Её толстенькое тельце двигалось грациозно, как жирная гусеница. — Разве могу я предпочесть этих блохастых мешков с костями тебе? Они лишь пыль на моих подушечках лап. Я думала только о тебе, пока они ныли там, за стеной. Ох, как я скучала по запаху твоего могучего тела.       Кле хмыкнул. Ему нравилась эта игра. Ему нравилось её самоуничижение, её трепет. Он вытянул вперёд свою лапищу, ту самую, которую только что облизывал. Подушечки на ней были грубыми, потрескавшимися, серо-жёлтыми от вечной грязи. Между пальцами торчали клочья свалявшейся шерсти и засохшая глина тренировочной поляны. Запах от лапы исходил резкий, животный, терпкий — запах застарелого пота, земли и заскорузлой гнили. Этот запах врезался в ноздри Отри, проникая в самое нутро, заставляя её скулы сводить в экстазе. — Ох, — выдохнула она, приближая мордочку к этой чудовищной, грязной конечности. — Какая лапа. Какая невероятная, мощная лапа. Ты даже не представляешь, как я мечтала увидеть её. — Ну так покажи, — лениво бросил Кле, пошевеливая пальцами. Огромные когти, похожие на затупившиеся шипы, то выходили, то прятались в грязных ножнах. — Чего стоишь. Или у целительницы дела поважнее есть?       Отри заскулила. Этот тихий, униженный звук вырвался из её горла против воли. Она припала мордой к самой лапе. Тепло, исходящее от неё, было почти осязаемым. Отри медленно, почти ритуально, приоткрыла пасть и провела языком по самым кончикам грязных подушечек. Вкус был чудовищным. Солёная грязь, песок, хрустящий на зубах, кислый привкус старого пота. Но именно этот вкус был для неё лучшим лакомством в мире, амброзией её служения.       Она начала вылизывать с неистовой тщательностью. Её маленький розовый язык скользил в каждую трещинку на ороговевшей коже Кле. Она обводила каждый палец, выкусывала грязь из-под когтей, глотала эту мерзость, и по её телу пробегала крупная дрожь. Её глаза закатились, дыхание стало прерывистым и влажным. Она стонала, не отрываясь от своего занятия, этот звук утробным рокотом отдавался в стенах хранилища. — Ах, мой повелитель, — стонала она, захлёбываясь слюной и частичками земли. — Твоя грязь слаще мёда… ох… каждая крошка, каждая соринка на твоей лапе… она для меня как звезда на небе… я хочу сдохнуть, слизывая её…       Она переместилась на центральную, самую большую подушечку, широко открыв рот и почти заглатывая часть лапы. Её челюсти болели, растягиваясь до предела, но боль лишь добавляла остроты ощущениям. Коричневый хвост бешено метался из стороны в сторону, сметая с пола травы. Между задних лап Отри стало предательски влажно, запах её собственного возбуждения начал смешиваться с вонью немытых лап Кле.       Кле смотрел на это сверху вниз с выражением благосклонной лени. Эта мелкая толстуха забавляла его. Так забавляет мышь, пойманная и полузадушенная, которую ещё рано убивать, потому что она так смешно трепыхается. Ему было абсолютно плевать на её экстаз, но ему нравилось ощущение полного обладания. Он пошевелил лапой, надавив подушечками прямо на язык Отри, вжимая его глубже в грязь. — Язык как наждак, — небрежно прокомментировал он. — Дерет. Но ладно, старайся, жирная. Твой вождь сегодня добрый.       Похвала, унизительная и пренебрежительная, вызвала у Отри новый прилив смазки. Она замычала, не в силах говорить, и заработала языком с удвоенной силой. Она перевернула лапу и начала страстно, с хлюпаньем, вылизывать промежутки между пальцами, туда, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Она водила носом по этим ложбинкам, вдыхая концентрированный запах Кле, пьянея от него, как от маковых зёрен. — О да, — хрипел Кле, начиная ощущать некоторое неудобство внизу живота от её стараний. — Как жаль, что твоя материнская утроба высохла и не может дать мне сильных котят. Из тебя вышла бы неплохая игрушка в королевскую палатку.       Отри восприняла это замечание как величайший комплимент. Слёзы унижения и счастья выступили у неё на глазах, смешиваясь с грязью на морде. Она оторвалась от лапы лишь на мгновение, чтобы жадно глотнуть воздуха и прохрипеть: — Я никчемна! Я пуста внутри! Но моя пасть, моя шкура — они принадлежат тебе, Кле! Плюй на меня, топчи меня, дай мне утонуть в твоей вони! Ах…       Она снова набросилась на его ступню. Теперь она зажала один из его когтей губами и начала посасывать, издавая непристойные чмокающие звуки. Она заглатывала этот роговой нарост, словно сосунок — молоко матери. Её бока тяжело вздымались. Ей казалось, что она растворяется в этом акте служения, перестаёт быть отдельной кошкой, становясь лишь продолжением грязной лапы своего предводителя.       В хранилище стало совсем душно. Запахи пота, секрета и трав сплелись в тяжелое, одурманивающее облако. Снаружи, в палатке, всё ещё ждали больные, но их стоны были далеко, словно из другого мира. Здесь и сейчас существовал только этот момент бесконечного, сладкого унижения. Отри отодвинулась чуть назад, и теперь в её поле зрения попала и вторая лапа Кле, такая же грязная и манящая. Она взвизгнула от переизбытка чувств. — И эта… и эту, умоляю! — она ткнулась носом во вторую ступню, одновременно пытаясь не убирать язык с первой. — Ох, ах, раздави меня между ними! Сделай из меня лепёшку, пропитанную соком твоих подушечек!       Кле гоготнул. Глупо, гортанно, по-звериному. — Ты ненасытная подстилка, Отри, — сказал он, поднимая обе лапы и бесцеремонно ставя их на морду целительницы, вжимая её в земляной пол. — Но сегодня я добрый. И ты это заслужила.       Отри забилась под этим весом, но не от удушья, а от неземного блаженства. Она лежала распластанная, а две огромные вонючие лапы её вождя мяли её лицо, перекатываясь по скулам и приплюснутому носу. Она вытягивала язык, пытаясь лизнуть хоть краешек, хоть один миллиметр кожи. Её тело сжималось в пустых спазмах, она была уже на грани, вибрируя от начинающейся разрядки. Ей не нужно было, чтобы трогали её. Её наслаждение было здесь — в грязи, в боли, в абсолютном подчинении лапам того, кто даже не считал её живой.       Златоуст, большой и пушистый, стоял в тени у входа в хранилище. Он видел достаточно. Его холёная шерсть блестела в лучах пробивающегося сквозь ветви солнца. Он был близок с Кле, его тенью, и никогда не упускал возможности насладиться видом чужого падения. Златоуст тихо облизнулся, глядя, как толстая серая кошка корчится под ногами их повелителя. В этом было что-то завораживающее.