Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси

Москва, август 1805 года Дорогой Ричард! Пишу тебе из старой русской столицы, чтобы сообщить, что я не сгинул среди российских просторов и веду вполне удобную и цивилизованную жизнь. Правда, после суровых северных лесов я никогда более не буду жаловаться, что от Лондона до Дерби не найти приличного трактира. Закалившись на шведских, финских и русских дорогах, я подумываю о путешествии на Восток: сначала вниз по Волге до Астрахани, а оттуда через Ставрополь к Кавказской линии. К сожалению, прямой приморский путь через Дербент сейчас закрыт из-за войны с персами. Но тем интереснее пройти горные перевалы по новой Военно-Грузинской дороге и достичь Тифлиса. На всякий случай я запасаюсь рекомендательными письмами не только к астраханскому гражданскому губернатору князю Тенишеву, но и к главнокомандующему на Кавказе князю Цицианову и к генералу Глазенапу, который командует войсками Кавказской линии. К сожалению, на хана Гуссейн-кули письма русских вельмож вряд ли произведут впечатление, так что моя мечта увидеть остатки зороастрийского культа в Баку так мечтой и останется. Отцу я пока об этом не писал, потому что еще не принял окончательное решение, поэтому и тебя попрошу хранить молчание. Москва объединяет в себе разом и роскошные дворцы, и огромные базары, и тихие деревушки, и даже леса и озера. На одно такое озеро, точнее, пруд у некоего монастыря, любят ездить здешние влюбленные, потому что считается, что в нем утопилась от несчастной любви героиня популярной местной книги по имени Лиза. Я прочел это сочинение господина Карамзина, но более для упражнения в русском языке, ибо сентиментальная проза в духе госпожи Жанлис никогда меня особо не привлекала. Язык автора, впрочем, легок и изящен, что выгодно отличает его творение от произведений более ранних. Но не буду мучить тебя учеными рассуждениями. Ты, конечно, захочешь узнать, не ездил ли я и сам вздыхать на Лизин пруд? Должен тебя огорчить — не ездил, и намерения такового не имею. Русские дамы хороши собой, а княжна Элен, дочь князя Василия Курагина, ставшего моим главным русским гостеприимцем, хороша ослепительно, но русские балы так же скучны, как английские, если не скучнее. На этих балах дамы стоят на одном конце залы, а мужчины — на другом. Время от времени кто-нибудь отделяется от общей компании, идет приглашать даму на танец, и, совершив все необходимые эволюции, возвращает ее обратно в женское общество. Балы и так не слишком способствуют разумным беседам, но русский способ их устраивать делает такие беседы попросту невозможными. Что касается званых обедов, то дамы занимают одну сторону стола, а кавалеры другую. Этот обычай был в силе и у наших отцов, но сейчас сменился более удобным для общения полов. Единственное, что нельзя не похвалить, это русский способ подачи еды. Вместо того, чтобы водрузить на стол все блюда разом, и рассчитывать, что гость как-нибудь сумеет дотянуться до того, чего ему хочется (или удовлетворится тем, что оказалось рядом), здесь всеми блюдами по очереди обносят лакеи, избавляя обедающих от мук созерцания особо желанного кушанья на противоположном конце стола. Учитывая наплыв в Россию французских поваров, не удивительно, что еда поражает не только изобилием, но и изысканностью. Такого vol-au-vent aux ris de veau et aux truffes я не ел даже в Чэтсуорте. Не менее хороша и русская кухня, особенно рыба и пироги. Возможно, именно поэтому все внимание гостей обычно поглощено содержимым их тарелок, что никак не способствует оживленным беседам. Не буду терзать тебя описанием вин, но поверь мне, они отменные: русские много лет не воевали с Францией, поэтому кларет им доставляют совершенно законно. Я не устоял и приобрел две дюжины бутылок отличного Château Lafite. Местное гостеприимство таково, что я мог бы и вовсе не возвращаться в особняк князя Курагина, в котором сейчас квартирую, а переходить из одного дома в другой, всюду находя и еду, и постель, и разнообразное общество. Нехватку бесед я разрешил самым простым и приятным способом: вместо того, чтобы тратить время, пытаясь услышать что-то оригинальное от местных красавиц, я играю в вист с пожилыми московскими вельможами. Вижу, как ты воздеваешь глаза (и руки) к небу, но поверь, это интереснейшие собеседники. Они грузны, неторопливы, совершенно уверены в себе, с твердыми движениями и голосами, говорят на изысканном старомодном французском, прекрасно помнят выход и читают игру так, что в каждом роббере мне приходится прилагать немало усилий, чтобы забрать взятки, что только добавляет удовольствия. Здесь принято играть на большие ставки, но основное безумие, как и у нас, связано не с вистом, а с фараоном. Пока я даже в небольшом выигрыше и подумываю вложить его в кларет — на этот раз Margaux. А ещё успел прослыть отменно воспитанным молодым человеком и выслушать немало историй о блистательном дворе императрицы Екатерины. Большинство из них решительно не предназначены для дамских ушей, как анекдот о том, как очередной фаворит этой великой, но любвеобильной государыни, поднес князю Потемкину золотой чайник с надписью "Plus unis par le cœur que par le sang". Предоставляю тебе самому оценить игру слов. Пожимая плечами, мне сообщили, что впоследствии этот молодой человек имел глупость влюбиться в одну из фрейлин и, о ужас, женился на ней, тем самым смертельно оскорбив императрицу и немедленно попав в опалу. Мои партнеры по висту явно осуждали его за этот легкомысленный и вызывающий поступок, и хвалили великодушие Екатерины, которая не стала наказывать его более, чем высылкой в Москву. Ты сам можешь судить по этому рассказу о моральном климате общества. Ты скажешь, что я чересчур суров, и делаю поспешные выводы по забавной истории, рассказанной за картами. Увы, в Москве я убедился в верности мысли мистера Уильберфорса о том, что рабство развращает общество сверху донизу. Здесь оно составляет часть обычного порядка вещей, и к нему привыкли настолько, что перестали замечать. При мне мой любезный светский знакомец у себя в домашнем кабинете небрежно дал подзатыльник мальчику-слуге за недостаточно быстро поданную трубку, и как ни в чем не бывало продолжил беседу. Здесь никогда не знаешь, с каким очередным проявлением пренебрежения к человеческому достоинству придется столкнуться. Третьего дня мне пришлось побывать в особняке графа Ростова на именинах его жены и дочери: они обе Натальи. Не скрою, что шел я без особого желания и только потому, что отказать было бы неприлично. Граф Ростов— один из старшин Английского клуба, человек, всеми любимый за свое добродушие и щедрую натуру. Увы, я уже успел познакомиться с оборотной стороной этой щедрой натуры. Мой русский управитель Васильев — собственность графа, и вынужден неустанно трудиться, чтобы удовлетворять его запросы. Узнав, что я собираюсь к графу, он попросил разрешения поехать со мной, чтобы, пользуясь случаем, повидаться с семьей, также находящейся в графской собственности. Поэтому я приехал на обед не в самом лучшем расположении духа. Но не могу не признать, что все было безупречно: отменный стол сразу на восемьдесят персон (повар графа готовит суп a la tortue так, что сумел бы угодить даже лондонскому олдермену), отборные вина, именитое общество. Словом, обед был таков, какие твой и мой отец устраивают только по случаю парламентских выборов или больших ассизов. Семья графа невелика, и состоит из двоих сыновей и двух дочерей, а также молоденькой племянницы. Отношения в семье, насколько я могу судить, самые наилучшие и проникнуты несомненной добротой и сердечностью. Младшая дочь — очаровательная девочка лет тринадцати — в разгар обеда громко осведомилась у отца, какое будет на десерт мороженое. Ее не только не вывели прочь, но снисходительно сообщили, что мороженое будет ананасным (кстати, оно оказалось превосходным, как всё, что готовит повар графа). После обеда состоялся бал, в ходе которого граф Ростов под звуки собственного оркестра исполнил экосез с одной из гостий, особой почтенной и величавой, причем вся его прислуга собралась поглядеть на этот танец и сопровождала его гордыми и одобрительными улыбками. Не успел я подумать, что семейные добродетели графа отчасти искупают его расточительность и полное неумение вести хозяйство, как заметил среди слуг странную фигуру: старика, наряженного в широкое женское платье и высокий чепец. О его истинном поле я догадался по седой бороде и усам. На мой вопрос, кто это, Nicolas Ростов небрежно заметил: "C'est notre Nastasya Ivanovna". Это оказался домашний шут. Как ты понимаешь, это открытие окончательно испортило мне праздник. То, что никто из собравшихся не видел ничего примечательного в глумлении над достоинством, каким наделен человек даже самого скромного положения, свидетельствовало о таком притуплении нравственного чувства, какое может породить только многолетняя атмосфера рабства. Неприятное впечатление от обеда у Ростовых несколько сгладило знакомство с молодым князем Друбецким. Этот молодой человек из старинного, но обедневшего рода пользуется покровительством графа. Он любезен, воспитан, умеренно начитан, и, что самое главное, умеет поддержать разговор, не выказывая удивления тем, что собеседнику интереснее русская история, чем русские гончие (хотя и они представляют немалый интерес). По русскому правилу, он скоро отправляется делать армейскую карьеру, но пока он в Москве, я надеюсь на продолжение знакомства. Здесь все в ожидании большой войны, восхищаются решимостью императора Александра и вспоминают подвиги фельдмаршала Суворова в Италии. Помнишь, как мы тогда следили по карте за его победами? Впрочем, когда мои собеседники чересчур увлекаются, я напоминаю им про возвращение Бонапарта из Египта и последующую утрату плодов этих побед. Ты скажешь, что это не дипломатично. Но поскольку в ответ они могут уколоть меня тем, что в нынешней коалиции наша армия, в отличие от флота, совершенно бездействует, мы оказываемся в этом качестве равны. Мои объяснения, что нам нужны силы на случай, если Бонапарт все-таки рискнет переправиться через Английский канал, здесь особо никого не убеждают: жителям огромной сухопутной державы трудно понять нас, островитян. Из чего ты можешь заключить, что политические разговоры ведутся к полному взаимному удовлетворению и с полным взаимным непониманием. Выговорившись и сорвав на тебе свой сплин, я завершу письмо пожеланиями всего наилучшего и надеждой, что у нас еще будет возможность обсудить мои русские впечатления за стаканом лафита. Остаюсь и пр., Фицуильям PS. Мадемуазель Natalie Ростова очень мила в своей естественности и непринужденности, и сразу видно, что является отцовской любимицей. Мне, понизив голос, рассказали, что граф намерен дать за ней триста тысяч рублей, что равняется тридцати тысячам фунтов, так что уже сейчас на нее обращены любопытствующие взгляды. К счастью, Джорджиана пока в том возрасте, когда даже самому расчетливому охотнику за приданым не придёт в голову обратить на нее внимание, но, глядя на мадемуазель Ростову, я не без тревоги подумал, что нам предстоят нелегкие времена. Ты рассмеешься и напомнишь мне историю про умную Эльзу, которую любил повторять герр Клаус, и, вероятно, ты прав. Я не сомневаюсь в способности батюшки оградить Джорджиану от опасности, и хотел бы верить, что граф Ростов также сознает, насколько бдительным следует быть в отношении дочери.