in the shadows of the pack (i am freed)

      Аромат жареного мяса — утешительный, знакомый запах, которого обычно было достаточно, чтобы вернуть Чонина в реальность, — теперь лишь вызывал тошноту.       Он вяло ковырялся в еде на тарелке, яркие цвета которой расплывались перед глазами. Семь пар глаз наблюдали за ним с разной степенью тревоги, но он упорно не поднимал взгляда от стола, закрываясь им от их безмолвных расспросов. — Инни, ты совсем не притронулся к еде, — мягко сказал Чан, их лидер и Альфа, и в его голосе сквозило беспокойство. Искренняя забота в его тоне лишь усиливала вину, грызущую Чонина изнутри. — Не голоден, хён, — пробормотал он, выдавив улыбку, которая казалась хрупкой и фальшивой.       Минхо, как всегда наблюдательный, вскинул бровь. — Ты всю неделю почти ничего не ешь. Ты себя хорошо чувствуешь?       Чонин пожал плечами — пренебрежительный жест, который никого не обманул. — Просто устал.       Правда, сочащаяся рана, которую он отчаянно пытался скрыть, была гораздо сложнее. Он устал, да, смертельно устал бороться с самим собой, против укоренившихся убеждений, которые вбили в него родители.       Он устал от постоянной битвы между тем, кем ему, по словам окружающих, следовало быть, и тем, кем кричали его инстинкты. Устал прятать постыдный секрет: он, назначенный "Бета стаи" — роль, которую от него ожидали все, — мог оказаться кем-то совершенно другим, кем-то, кого его учили презирать.       Разговор переключился на дела стаи, и Чонин еще глубже ушел в себя.       Он ковырял край скатерти, прослеживая пальцами потертую ткань, затерявшись в лабиринте сомнений и страха.       Затем Чанбин, всегда готовый разрядить обстановку, пошутил. — Может, Инни просто копит силы для следующей миссии. Он же наш маленький энерджайзер, вечно скачет туда-сюда. — Он усмехнулся, и остальные подхватили, окружив Чонина волной нежности и шутливого поддразнивания.       Вот только это не ощущалось как нежность. Это ощущалось как подтверждение. Подтверждение его неполноценности, его мнимого провала в попытке соответствовать их ожиданиям.       Он не был сильным альфой, как Чан или Чанбин, или хотя бы надежным Бетой, как Сынмин. Он был просто…тут. Милое, энергичное развлечение. Их «маленький энерджайзер».       Эта фраза эхом отозвалась в его голове, превращаясь в презрительный голос матери:

«Никчемное ничтожество. Ведешь себя как Омега. Ни одна стая никогда не захочет такого бесполезного члена»

      Еда в желудке запросилась наружу. Он резко встал, отодвинув стул со скрипом, который перерезал общий смех. — Мне… мне нужно подышать воздухом, — пробормотал он перехваченным от эмоций голосом и выбежал из комнаты, игнорируя растерянные оклики соплеменников.       Он не останавливался, пока не заперся в своей комнате, где знакомый аромат сандала и сосны, который он тщательно поддерживал годами, почти не помогал унять подступающую панику. Он смотрел на свое отражение в зеркале широко раскрытыми, испуганными глазами.       Руки дрожали, когда он полез вглубь ящика, и его пальцы коснулись холодного, острого лезвия бритвы.       Прошли месяцы с тех пор, как он использовал его в последний раз — месяцы притворства, что все в порядке, месяцы закапывания тьмы глубоко внутрь. Но теперь тьма вырвалась на поверхность, требуя, чтобы её заметили.       Он смотрел на лезвие, его разум превратился в бушующий вихрь ненависти к себе и отчаяния. Он едва почувствовал первый порез, затем еще один и еще. Боль была острой, мимолетной передышкой от сокрушительной тяжести его комплексов.       Следующие несколько недель прошли как в тумане. Чонин существовал в состоянии онемелой отрешенности, механически выполняя повседневные дела, пока его разум оставался запертым в темной, удушающей клетке.       Он избегал зрительного контакта, бормотал оправдания и большую часть времени проводил в одиночестве, блуждая в лабиринте собственных мыслей. Он почти не спал, а аппетит сошел на нет. Стеклянные глаза, отсутствие сна, истощение, заточение в собственной голове.       Он знал, что его приятели волнуются, но их забота лишь подливала масла в огонь его самобичевания. Он был обузой, дефектной деталью в их идеальной картине.       Как-то днем едва заметное изменение в воздухе — сладковатый, мускусный шлейф — выдернуло его из спирали мрачных мыслей. Это был безошибочный запах омеги в течке.       Его первым инстинктом — первобытным порывом, который он долго подавлял, — было найти источник, защитить и утешить страдающего омегу. Он пошел на запах, сердце бешено колотилось в груди, пока он не подошел к закрытой двери.       Изнутри доносились приглушенные голоса его стаи. Их утешительное бормотание и успокаивающие феромоны создавали защитный барьер вокруг Омеги, нуждающегося в помощи. Он узнал мягкое мурлыканье Хёнджина, нежные слова поддержки Феликса, шутливую болтовню Джисона — все было направлено на то, чтобы облегчить состояние омеги.       Он заколебался, его рука замерла над дверной ручкой. Они все были внутри, заботились о члене своей стаи, выполняя свои роли. В нем, бесполезном бете, не было нужды.       Он был лишним, не имеющим значения. Эта мысль, так идеально совпавшая с его самоуничижительным внутренним монологом, стала последней каплей.       Он отвернулся от двери. Первобытные инстинкты кричали вернуться, стать частью этих утешительных объятий, но он заставил себя проигнорировать их. Ему там не место. Ему нигде нет места.

Он побежал.

      Он бежал вслепую, гонимый отчаянным желанием спастись, исчезнуть. Он пересёк границы их территории, не обращая внимания на знаки, кричащие об опасности. Он бежал, пока легкие не запылали, ноги не заныли, а в глазах не поплыло. Он бежал до тех пор, пока перестал чувствовать родные запахи своей стаи, пока его не окружил лишь дикий, нетронутый аромат леса.       В конце концов тело сдалось. Он рухнул на сырую землю, его дыхание было рваным, а тело дрожало от истощения и страха. Он был один, потерян и совершенно сломлен.       В логове стаи привычная яркая атмосфера сменилась тяжелым чувством тревоги. Ужин прошел в натянутом молчании, каждый был погружен в свои мысли. И только когда Сынмин начал убирать со стола, он заметил пустое место. — А где Инни? — спросил он, нахмурив брови от беспокойства.       Остальных пронзило осознание. Они не видели Чонина весь день. Быстрый осмотр логова подтвердил его отсутствие, а вместе с этим пришло растущее чувство ужаса. — Его здесь нет, — объявил Джисон, и его голос слегка задрожал. — Я вообще не чувствую его запаха.       Лицо Чана побледнело. Он тут же обратился в волчью форму, инстинкты альфы взяли верх. Он принюхался к воздуху, пытаясь поймать хоть каплю запаха Чонина. Остальные последовали его примеру, их беспокойство переросло в панику. — Он ушел за пределы нашей территории, — зарычал Чан, но его голос был полон тревоги. — Что-то случилось. Что-то очень плохое.       Они побежали в лес в волчьих обличьях, следуя за Чаном, который вел по следу Чонина. След был хаотичным, пропитанным паникой, и уводил их все дальше и дальше от безопасности дома. Запах отчаяния тяжело висел в воздухе, подпитывая их страх.       Наконец, после долгих часов неустанных поисков, они нашли его.       Он лежал, свернувшись калачиком, под раскидистым дубом, его тело била крупная дрожь. Шерсть испачкалась в грязи, глаза остекленели от истощения и шока.       Он никак не отреагировал на их приближение, его разум блуждал в каком-то темном и далеком месте. Пряди волос, обычно пушистые и обрамляющие лицо, прилипли к лбу от пота. — Инни! — вскрикнул Чан, принимая человеческий облик и бросаясь к нему. Он осторожно подхватил Чонина на руки, прижимая к груди.       Чонин вздрогнул от прикосновения, его глаза приоткрылись. Он тупо посмотрел на Чана, его лицо было пустым. Затем до него дошел запах — знакомая смесь альфа-феромонов и утешительной поддержки. Его глаза расширились от смеси страха и узнавания.       Он попытался отстраниться, его тело сопротивлялось и дрожало. — Нет… не надо… я грязный… Чан прижал его крепче. — Все хорошо, Инни. Мы здесь. Ты в безопасности.       Подоспели остальные, на их лицах застыла тревога. Они окружили Чонина, укутывая его своими запахами, словно теплым одеялом от холода. — Он не в себе, — сказал Хёнджин, и его голос сорвался от волнения. — Он провалился в сабспейс..       Им нужно было вернуть его в логово, в безопасную и знакомую обстановку, где они могли бы помочь ему прийти в себя.       Но Чонин боролся с ними, его разум потерялся в подсознании, тело реагировало на чистых инстинктах. Он был напуган, дезориентирован и отчаянно пытался сбежать.       Минхо, как всегда проницательный, уловил слабый запах крови, исходящий от Чонина. Он осторожно закатал рукав рубашки Чонина, обнажая свежие, воспаленные порезы на руке.       Он ничего не сказал, но его глаза ожесточились от ярости на того, кто заставил их любимого мальчика так сильно страдать и прятаться.

Послышался дружный вдох ужаса.

      Правда — леденящая душу реальность боли Чонина — ударила по ним с силой физического удара. Они были так заняты собственной жизнью, так слепы к страданиям, которые он молча переносил.       Чан осторожно вылизал раны, перекидываясь из волка в человека и обратно, пытаясь очистить их и унять боль. Остальные тоже обратились в волков и окружили Чонина, пока Чан держал его на руках.       Все они скулили, мурлыкали, тыкались в него носами и делились запахом, успокаивая его.       Чонин жалобно заскулил, его тело сильно затряслось. Боль, утешительные прикосновения, удушающие запахи — всего этого было слишком много. В конце концов он поддался темноте, и его тело обмякло на руках Чана.       Следующие несколько дней превратились в хрупкий танец исцеления и понимания. Чонин оставался в уязвимом состоянии, то приходил в сознание, то терял его, терзаемый кошмарами и съедаемый чувством вины.       Члены стаи не отходили от него, предлагая непоколебимую поддержку, осыпая лаской и отчаянно пытаясь собрать воедино пазл его боли. Они промывали и перевязывали его раны, кормили маленькими порциями питательной еды и пели ему успокаивающие колыбельные.       Они следили, чтобы он постоянно был окружен их запахами — неизменным напоминанием о том, что его любят и защищают.       Медленно, несмело Чонин начал выбираться из тьмы. Он стал больше есть, дольше спать и даже выдавил слабую улыбку. Но глубинная боль, глубоко укоренившаяся неуверенность в себе, никуда не делись.       Как-то вечером, когда Чонин отдыхал, прижавшись к груди Чана, Хёнджин заговорил тихо, но твердо. — Инни, мы знаем, что тебе было плохо. Мы знаем, что ты что-то скрывал от нас.       Чонин напрягся, его тело так и окаменело. Он попытался отстраниться, но Чан крепко держал его. — Тебе не нужно бояться, Инни, — мягко сказал Чан. — Мы не собираемся тебя осуждать. Мы просто хотим понять.       Слезы навернулись на глаза Чонина. Он не мог говорить, слова застряли в горле. Сынмин, как чуткий бета, протянул руку и сжал его ладонь. — Все хорошо, Инни. Не торопись. Просто расскажи нам, что происходило.       Дрожащими руками Чонин начал распутывать клубок правды, обнажая глубокие, гноящиеся раны, которые так долго прятал.       Он рассказал им о своих родителях, об их постоянном презрении и неодобрении, об их вбитой в него вере в то, что он никчемен и дефектен.       Рассказал о выговорах за то, что «ведет себя как омега», и о словах, что «ни одна стая не захочет такого бесполезного члена, как он».       Он рассказал о своем страхе перед тем, что он, вообще-то, омега — правде, которую он отчаянно пытался отрицать, подавлять, хоронить глубоко внутри.       Рассказал о селфхарме, самоповреждении, постоянной битве с собственными демонами и всепоглощающем чувстве неполноценности, которое привело его к краю пропасти.       Пока он говорил, соплеменники слушали в ошеломленном молчании, их сердца разбивались от каждого болезненного слова. Они не могли поверить, что он нес такое тяжелое бремя, что они были так слепы к его страданиям.       Когда он наконец закончил, истощенный и эмоционально опустошенный, в комнате повисла тишина. Затем заговорил Минхо, и в его голосе слышалась тихая ярость. — Кто говорил тебе это, Инни? Кто заставил тебя почувствовать, что ты недостаточно хорош? Почему ты послушал их...

Чонин вздрогнул, его тело задрожало.

— Это не важно, — прошептал он. — Это правда. Я не сильный. Я не полезный. Я просто… обуза.       Чан обхватил его лицо ладонями, заставляя посмотреть себе в глаза. — Это неправда, Инни. Ты не обуза. Ты – сердце нашей стаи. Ты приносишь нам радость, ты заставляешь нас смеяться, ты наполняешь нашу жизнь светом. Тебя любят, Инни. Очень сильно любят.       Остальные согласно закивали, их глаза лучились абсолютной нежностью. — Но… но что, если я омега? — спросил Чонин едва слышным шепотом. — Что, если я не тот бета, за которого вы все меня принимаете?       Чанбин сделал шаг вперед с мягким выражением лица. — Значит, ты омега, Инни. И мы будем любить тебя точно так же. Даже еще сильнее. Омеги не слабые и не никчемные. Они сильные, стойкие и яростно защищают свою стаю. — К тому же, — добавил Джисон с подмигиванием, — у нас уже есть два Альфы, три Беты и один Омега. Нам как раз не помешал бы еще один Омега для баланса. — Он усмехнулся. Феликс уткнулся носом в волосы Чонина. — Неважно, какой у тебя субгендер, Инни. Ты — это ты, и мы любим тебя именно за это. Сынмин снова взял Чонина за руку, его прикосновение было нежным и обнадеживающим. — Твои родители были неправы, Инни. Ты не никчемный. Ты не дефектный. Ты идеален такой, какой ты есть.       Чонин посмотрел на свою стаю, его сердце переполняли эмоции. Он так долго верил, что недостоин любви, что должен прятать свое истинное "я", чтобы его приняли.       Но теперь, окруженный их любовью и принятием, он наконец начал верить, что, может быть, только может быть, он достоин быть любимым.       Чан притянул его ближе, утыкаясь носом в его шею и глубоко вдыхая воздух. — Я чувствую, что ты очень долго подавлял свой запах, Инни. По мере того как тебе будет становиться комфортнее, тебе будет все труднее его прятать. И когда это время придет, мы будем рядом, чтобы помочь тебе. Чтобы направить тебя. Чтобы любить тебя, несмотря ни на что.       Следующие недели стали путем самопознания и исцеления. Чонин медленно начал исследовать свои омежьи инстинкты, несмело принимая ту часть себя, которую так усердно пытался подавить. Он начал оставлять свой запах на своих приятелях, запечатлевая свой уникальный запах на их одежде и коже — молчаливое заявление о принадлежности к стае.       Он увлекся гнездованием, создавая мягкие, уютные пространства, наполненные одеялами, подушками и знакомыми запахами своих любимых.       Он даже начал мурлыкать — мягкий, рокочущий звук исходил из его груди, когда он чувствовал себя в безопасности и был доволен.       Парни из стаи, в свою очередь, осыпали его любовью и поддержкой, поощряя принимать свое истинное "я".       Они выучили его привычки, предугадывали его потребности и создали безопасную, заботливую среду, в которой он мог расцвести.       Как-то вечером, после особенно тяжелого дня, Чонина накрыла волна тревоги. Он ушел в свою комнату, свернувшись калачиком в гнезде, его тело дрожало от страха.       Его приятели, почувствовав его уязвимость, пошли за ним. Они ничего не говорили, просто окружили его своим присутствием, и их утешительные запахи стали безмолвным заверением в поддержке.       Чан лег рядом с ним, притянул к себе и уткнулся носом в шею. — Что случилось, Инни? — тихо спросил он. Чонин зарылся лицом в грудь Чана, его тело сотрясалось от рыданий. — Мне страшно, — прошептал он. — А что, если я недостаточно силен, чтобы быть омегой? Что, если я не смогу защитить стаю?

Чан обнял его крепче.

— Тебе не нужно быть сильным, Инни. Мы сильные за нас двоих, за всех нас. И мы всегда будем защищать тебя, точно так же, как ты всегда будешь защищать нас.       Остальные присоединились, осыпая его словами одобрения и любви. Они напоминали ему о его сильных сторонах, его доброте, его сострадании и его непоколебимой верности.       Они напоминали ему, что он — неотъемлемая часть их стаи, что они не могут представить свою жизнь без него.       Постепенно тревога начала отступать, сменяясь чувством покоя и принадлежности. Он посмотрел на мемберов, их лица были полны любви и принятия, и волна благодарности захлестнула его.

Он нашел свою семью, свой дом, свое безопасное убежище.

      Лежа в их объятиях, окруженный их теплом и любовью, он понял, что наконец-то свободен. Свободен от цепей своего прошлого, свободен от страха и сомнений, которые так долго преследовали его.       Он был наконец готов принять свое истинное "я", быть омегой, которым ему всегда суждено было стать.

Течка настигла его внезапно.

      Это было совсем не так, как у Феликса. Он всегда видел, как омега проходит через течку, и думал, что все понимает. Знал, чего ожидать.       Жар, всепоглощающая потребность. Чего он не понимал, так это интенсивности.       Волна эмоций пронеслась по нему с такой силой, что он не мог понять, где заканчиваются его собственные чувства и где начинаются инстинкты его омеги.       Он снова ушел в свою спальню. Он горел. Он сбросил одеяла, пытаясь охладиться, но безуспешно. Затем ему снова захотелось укрыться одеялами. Он не находил себе места. Нервничал. Он не мог усидеть на месте, но и двигаться не хотел.       Услышав, как открывается дверь, он жалобно заскулил, сжимаясь в комок еще сильнее. — Инни? — Чан оказался ближе всех к нему и первым отреагировал на его состояние. — Что не так?       Чонин покачал головой, не в силах говорить от смущения. Ему было стыдно. Он был так близок к тому, чтобы освободиться от этих чувств и воспоминаний, но прошлое вернулось и ударило его под дых. — Инни, милый, поговори с нами, — на этот раз это был Сынмин. Всегда такой нежный. Всегда такой успокаивающий. — Я… я думаю… кажется, у меня течка, — прошептал он едва слышным голосом.       Волна понимания прокатилась по его соплеменникам. Они переглянулись, их лица выражали заботу и решимость.       Чан опустился перед ним на колени, взяв его руку в свою. — Все в порядке, Инни. Мы здесь, с тобой. Мы позаботимся о тебе.       Остальные присоединились, предлагая слова утешения и поддержки. Они знали, что Чонин напуган, что он все еще пытается примириться со своими омежьими инстинктами.       Но они были полны решимости поддержать его, провести через это непростое время. — Что тебе нужно, Инни? — мягко спросил Минхо. — Скажи, чем мы можем помочь.       Чонин заколебался, его мысли путались. У него никогда раньше не было течки, он понятия не имел, чего ожидать. Он просто знал, что чувствует себя разбитым, уязвимым и отчаянно нуждается в утешении. — Я… я не знаю, — запнулся он. — Я просто… я хочу быть рядом с вами. Я хочу чувствовать себя в безопасности.       Его парни улыбнулись, их сердца переполнились любовью. Они все поняли. Они знали, что все, что ему нужно, — это их присутствие, их тепло, их непоколебимая поддержка.       Они забрались к нему в постель, окружив его своими телами, их запахи укутали его, словно защитное одеяло во время бури, бушующей внутри него. Они держали его близко, шепча слова любви и нежности, гладили по волосам и ласкали его кожу.       Постепенно напряжение начало спадать, сменяясь чувством спокойствия и защищенности. Он прижался к ним, его тело расслабилось, а разум наконец обрел покой.       По мере того как течка усиливалась, их прикосновения становились более интимными, а поцелуи — более страстными.       Они исследовали его тело с благоговением и нежностью, пробуждая волну удовольствия, подобного которому он никогда раньше не испытывал.       Он застонал, выгибая спину, его тело дрожало от желания. Он никогда не чувствовал себя таким живым, таким связанным с ними, таким полностью поглощенным моментом.       Они продолжали дарить ему наслаждение, их прикосновения становились все более настойчивыми, а голоса хрипли от вожделения.       Он скулил, умоляя о разрядке, его тело изнывало от жажды удовлетворения.       Наконец, когда оргазм достиг своего пика, он вскрикнул, его тело содрогнулось в серии мощных спазмов.       Он цеплялся за парней, впиваясь ногтями в их кожу, его дыхание было рваным.       Когда удовольствие утихло, он без сил повалился на них, его тело обмякло от истощения. Он долго лежал так, окруженный их любовью и теплом, его разум наконец-то был умиротворен.       В последующие дни их связь углубилась, а любовь стала сильнее.       Они научились общаться на более глубоком уровне, предугадывать потребности других своих парней.