Право на взлет

Шарль стоял посреди гостиной и дрожал. Не от холода, отопление в квартире работало исправно, да и на нём самом был тонкий кашемировый свитер, один из тех, что выбирал для него Жан, потому что «омега должен выглядеть безупречно даже дома». Нет, холод шёл изнутри, липкий и вязкий, словно кто-то медленно заливал ледяную воду прямо в грудную клетку. Он смотрел на осколки фарфоровой чашки, разлетевшиеся по мраморному полу, и не мог заставить себя пошевелиться. Чашка была старинная, лиможский фарфор, подарок матери Жана на помолвку, «семейная реликвия, теперь ты часть нашей семьи, будь достоин». Шарль тогда чуть не расплакался от умиления, чувствуя, что наконец-то обрёл то, чего был лишён с детства, настоящую семью, где о нём заботятся, где его ценят, где он не просто «Леклер, подающий надежды», а любимый омега, будущий муж, будущий отец. Теперь те слова звучали как издёвка. Будь достоин. Будь достоин постели альфы, достоин его фамилии, достоин чести носить его метку на шее, скрытую от посторонних глаз шёлковыми шарфами и воротниками рубашек. Метка была свежая, ещё не до конца зажившая, и кожа вокруг неё постоянно зудела и саднила, напоминая о той ночи, когда Жан наконец предъявил свои права сполна. Шарль тогда думал, что это и есть счастье, принадлежать кому-то полностью, без остатка, раствориться в зове альфы, в его запахе, в его власти. Теперь он понимал, что это было началом конца. Звон разбитого фарфора всё ещё стоял в ушах. Жан разбил чашку намеренно, она стояла на журнальном столике, и он смахнул её одним резким движением, глядя Шарлю прямо в глаза. Разбил просто так, потому что мог, потому что это была его территория, его дом, его вещь и его омега, который, видите ли, посмел заикнуться о продлении контракта с командой. «Давай обсудим», сказал Шарль робко, зная, что эта тема всегда вызывает у Жана раздражение, но надеясь, что в этот раз, возможно, в этот единственный раз альфа его услышит. Контракт истекал через три месяца, и тим-принципал уже звонил ему дважды, спрашивая, определился ли он с решением. «Контракт на год, Шарль, всего на год. Ты нужен команде. Ты важен для нас. Твои результаты говорят сами за себя.» Результаты. У него были результаты. Даже сейчас, несмотря на всё, он оставался в пятёрке лучших, а в прошлом сезоне взял два подиума и одну победу. Жан никогда не был на гонках, ему было некогда, бизнес требовал его присутствия то в Женеве, то в Лондоне, то в Нью-Йорке, и он всегда говорил, что «гонки это несерьёзно, это хобби, развлечение, а не работа взрослого человека». Шарль пытался объяснить, что это не развлечение, это вся его жизнь, он дышал скоростью с тех пор, как отец впервые посадил его в карт в четыре года, он не знал другой жизни, не представлял себя без рёва мотора и запаха жжёной резины. Но Жан только морщился, гладил его по голове, как несмышлёного щенка, и говорил: «Ты сам поймёшь, когда у нас появятся дети. Гонки для одиночек, а ты теперь часть семьи. Я не позволю своему омеге рисковать жизнью из-за каких-то железок». И Шарль замолкал, проглатывал возражения, чувствуя, как внутри что-то скручивается тугим узлом, но уговаривал себя, что Жан прав, что он действительно слишком легкомысленно относится к их общему будущему, что пора взрослеть, пора браться за ум, пора становиться тем, кого хочет видеть рядом с собой его альфа. Так он отказался от продления контракта. Позвонил тим-принципалу и, запинаясь, соврал про личные обстоятельства, про необходимость сосредоточиться на семье, про то, что он принял осознанное решение уйти из спорта. Голос в трубке был разочарованным, но сдержанным, «если передумаешь, Шарль, дверь открыта, ты знаешь». Шарль положил трубку и разрыдался прямо в кабинете, зарывшись лицом в ладони, чтобы никто не услышал. А вечером Жан вернулся домой в приподнятом настроении, принёс букет белых роз и бутылку коллекционного шампанского, целовал Шарля в лоб и говорил, что гордится им, что он принял правильное решение, что теперь у них начнётся настоящая жизнь. Шарль улыбался и кивал, чувствуя, как внутри что-то умирает, медленно, болезненно, клетка за клеткой. Первые недели после ухода из гонок были терпимыми. Он находил себе занятия, перебирал гардероб, читал книги, которые давно откладывал, пытался готовить сложные блюда по рецептам из кулинарных журналов. Жан был доволен: омега дома, на своём месте, занимается домом, пахнет уютом и выпечкой, а не бензином и потом. Но время шло, и пустота внутри росла. Шарль просыпался по утрам и первые несколько секунд не мог понять, зачем ему вставать. Его дни стали похожи один на другой: завтрак, спортзал, обед, бесцельное листание страниц, ожидание возвращения Жана, ужин, разговоры ни о чём, постель. Сезон начался без него, и Шарль заставил себя не смотреть трансляции, но однажды всё же включил, когда Жан уехал в командировку, и просидел перед телевизором два часа, сцепив зубы, комкая в кулаке плед, задыхаясь от тоски и зависти при виде машин, вылетающих на стартовую прямую. Его машина, его место на решётке теперь принадлежало другому, молодому и амбициозному бетe, которого взяли на замену. Шарль выключил телевизор и больше не подходил к нему в дни гонок. Слишком больно. Жан тем временем становился всё более требовательным. Сначала это были мелочи: «Почему галстук не поглажен, я же просил», «Ужин немного пересолен, но ничего, ты же не повар, правда», «Зачем тебе ездить к друзьям, ты нужен мне здесь». Потом мелочи переросли в систему. Шарль заметил это не сразу, как лягушка в медленно закипающей воде, он привыкал к каждому новому градусу, убеждая себя, что это нормально, что Жан заботится о нём, просто по-своему, просто он альфа, ему свойственно контролировать. Но когда Жан запретил ему встречаться с коллегами по бывшей команде (нечего таскаться по сборищам, где полно альф, которые будут на тебя пялиться, ты теперь занятый омега), Шарль впервые попытался возразить. Это были его друзья, его почти что семья, Пьер, с которым они гонялись с детства, Антонио, который всегда мог подбодрить шуткой, Джордж, их молодой инженер, который обожал разбирать тактику гонок до мельчайших деталей. Жан выслушал его возражения молча, с каменным лицом, а потом спокойно сказал: «Ты забываешься, Шарль. Я твой альфа, и я решаю, что для тебя лучше». И Шарль снова замолчал. Снова проглотил комок в горле. Снова убедил себя, что Жан прав. Запретов становилось больше. Ему нельзя было выходить из дома без предварительного согласования (куда ты собрался, зачем тебе одному шляться по городу, хочешь неприятностей?). Ему нельзя было общаться с семьёй чаще раза в неделю (они плохо на тебя влияют, твоя мать до сих пор считает, что ты мог бы выступать, а это уже не твой путь). Ему нельзя было носить одежду, которая нравилась ему самому, а не Жану (этот свитер слишком вызывающий, он подчёркивает талию, а тебе ни к чему привлекать внимание). Ему нельзя было красить волосы, слушать громкую музыку, смотреть фильмы позже десяти вечера. Маленькие правила, маленькие ограничения, они сплетались в золотую клетку, с каждым днём всё более тесную, и прутья этой клетки постепенно сжимались, впивались в рёбра, мешали дышать полной грудью. Шарль просыпался по ночам с ощущением паники, лежал в темноте, слушая мерное дыхание спящего рядом альфы, и думал: неужели это и есть та самая счастливая семейная жизнь, о которой он мечтал? Где она, эта радость? Где чувство защищённости? Где любовь? Любовь. Шарль уже не был уверен, что знает, что это слово значит. Когда-то ему казалось, что любовь это когда сердце замирает при виде человека, когда каждое его прикосновение, как электрический разряд, когда одно его присутствие делает мир ярче и теплее. Так у него было однажды, очень давно, в юности, когда он ещё гонялся в картинге и делил трассу с упрямым голландским мальчишкой, который вечно дышал ему в спину и никогда не уступал без боя. Макс. Имя отозвалось тупой болью где-то в солнечном сплетении. Макс Ферстаппен, его лучший друг, его главный соперник, его самый близкий человек с тех пор, как им обоим было по восемь лет. Они прошли вместе через все младшие серии, карты, Формула-4, Формула-3, и между ними всегда было что-то большее, чем просто дружба, но они никогда не говорили об этом вслух. Может быть, из страха сломать то, что уже имели, может быть, из юношеской глупости, а может быть, потому что оба были альфами по первым прогнозам и не знали, что делать с тем, что зарождалось между ними. А потом всё изменилось: Шарль прошёл финальное тестирование и выяснил, что он омега. Идеальный омега с устойчивым гормональным фоном, высокой фертильностью и прекрасными физическими данными для профессионального спорта, редкое сочетание, но не уникальное. Макс же подтвердил свой альфа-статус почти одновременно с ним. Их друзья шутили, что теперь им придётся жениться, чтобы разногласия на трассе решались дома, но Шарль и Макс просто отмахивались и продолжали гоняться бок о бок, ничего не меняя. А потом в жизнь Шарля вошёл Жан. Красивый, уверенный, успешный альфа старше его на двенадцать лет, солидный бизнесмен из старой французской семьи, который появился на одном из светских приёмов и сразу же обратил внимание на молодого гонщика. Он ухаживал красиво: цветы, рестораны, прогулки на яхте, неожиданные подарки и много обещаний. Шарль, выросший без отца и тосковавший по мужской заботе, попал в эту ловушку с головой. Жан казался ему воплощением всего, чего ему не хватало, стабильности, защищённости, взрослой уверенности в завтрашнем дне. Макс не одобрял этот роман с самого начала, и они ссорились из-за этого снова и снова. «Он тебя не ценит, Шарль, разве ты не видишь? Он хочет тебя переделать. Ты ему нужен как красивая картинка, а не личность». Шарль огрызался в ответ, обвинял Макса в зависти, в том, что он просто не хочет видеть своего друга счастливым с кем-то другим. Их последний разговор закончился криком и хлопаньем дверью. Через месяц после этого Шарль принял предложение Жана и переехал к нему, а с Максом они больше не разговаривали. Ни разу за все эти почти два года. Он часто думал о Максе. Иногда, когда становилось совсем невыносимо, он представлял, что бы сказал его друг, если бы увидел, во что превратилась его жизнь. Представлял его лицо, его хмурые брови, его голос с лёгким голландским акцентом: «Я же тебе говорил, идиот». И от этого воображаемого диалога становилось ещё горше, потому что Шарль понимал: да, говорил. И да, он идиот. Он сам отдал ключи от своей золотой клетки и сам захлопнул дверь изнутри, слушая сладкие речи и веря в красивые обещания. Теперь клетка сузилась так, что он едва мог пошевелиться, и единственным выходом казалось полное исчезновение, раствориться, стать тенью, перестать хотеть, мечтать, дышать. В тот день всё рухнуло окончательно. Шарль провёл утро, наводя порядок в кабинете, и наткнулся на старую коробку с памятными вещами, которую спрятал на верхней полке шкафа. В коробке лежали его гоночные перчатки, истрёпанные и пахнущие кожей и бензином, несколько фотографий с подиумов, картографическая карта трассы в Спа, которую он хранил с детства, и, он чуть не задохнулся, увидев это, небольшая деревянная фигурка гоночного болида, вырезанная вручную. Макс подарил ему эту фигурку на пятнадцатилетие, сказав: «Когда-нибудь мы оба будем гоняться в Формуле-1, и эта машинка будет напоминать, с чего всё начиналось». Шарль держал фигурку в ладонях и чувствовал, как внутри что-то трещит, ломается, прорывается наружу горячей волной. Он сел на пол прямо там, в кабинете, и просидел, наверное, час, глядя на этот маленький деревянный болид и вспоминая запах трассы после дождя, визг шин на прогревочном круге и смех Макса, когда они дрались подушками в гостиничном номере перед квалификацией в Монце. Всё это было у него. Всё это он потерял. Жан вернулся домой раньше обычного и застал его в кабинете, с коробкой на коленях и заплаканными глазами. Шарль попытался спрятать коробку, но альфа уже заметил её. «Что это?» спросил он, и Шарль, запинаясь, объяснил: старые вещи, просто воспоминания, он случайно нашёл и решил перебрать, ничего важного. Жан подошёл ближе, взял коробку из его рук и начал методично перебирать содержимое, перчатки, фотографии, фигурку. Его лицо не выражало никаких эмоций. «Я думал, мы с тобой договорились, что эта часть твоей жизни осталась позади», сказал он ровным голосом, и Шарль почувствовал, как пол уходит из-под ног. «Это просто вещи, Жан, просто…», «Просто? Ты сидишь здесь и оплакиваешь свою бывшую жизнь, пока меня нет дома. Ты хочешь вернуться? Скажи мне прямо». Шарль замотал головой, вскочил на ноги, начал объяснять, что он не хочет возвращаться, что это просто ностальгия, слабость, минутная блажь. Жан слушал его молча, а потом спросил: «Чья это фигурка?» И Шарль, не успев что-либо придумать, ответил правду: «Макса. Друга детства». Имя Макса повисло в воздухе, как приговор. Жан ничего не сказал. Он положил фигурку обратно в коробку, закрыл крышку и вышел из кабинета. Шарль стоял, не зная, что делать, бежать за ним, извиняться, объяснять? Минуты тянулись бесконечно. Потом Жан вернулся. Без коробки. «Я выбросил это, сказал он тем же ровным голосом. Больше не будет никаких воспоминаний. Ты мой омега, и твоё прошлое меня не интересует. Оно не должно интересовать и тебя». Шарль смотрел на него, не веря своим ушам. Выбросил. Перчатки, в которых он выиграл свой первый Гран-при. Фотографию с подиума в Монако, где он стоял с кубком и плакал от счастья. Фигурку, которую Макс вырезал для него. Всё. Выбросил. Просто взял и выбросил, потому что имел на это право, потому что это была его территория, его дом, его правила, и Шарль здесь был никем, просто приложением к альфе, просто украшением, просто функцией. Внутри что-то щёлкнуло. Тихо так, едва слышно, словно лопнула туго натянутая струна. Шарль поднял глаза на Жана и впервые за долгое время увидел его по-настоящему, без розовой пелены влюблённости и самообмана. Он увидел чужого человека, которому наплевать на него. На его чувства, на его прошлое, на его мечты. Человека, которому нужна была не личность, а послушная кукла. И вместе с этим осознанием пришло другое, простое и ясное, как удар молнии: так больше нельзя. Так больше не будет. Если он останется здесь ещё на день, ещё на час, он просто перестанет существовать, не физически, но как человек, как личность, как Шарль Леклер, который когда-то мечтал стать чемпионом мира. Жан, видимо, что-то почувствовал в его молчании, потому что его тон стал жёстче. «Сядь и успокойся, приказал он. Твоя истерика никому не нужна. Я вернулся домой уставший, а ты устраиваешь сцены из-за какого-то мусора. Это просто вещи, Шарль. Просто вещи. И ты должен быть благодарен мне за то, что я забочусь о тебе, а не разводишь трагедию из-за ерунды». Он протянул руку и взял со стола фарфоровую чашку, ту самую, лиможскую, мамину, семейную реликвию. Взвесил её в ладони, глядя Шарлю прямо в глаза. «Ты меня слышишь? Ты. Должен. Быть. Благодарен». И на последнем слове разжал пальцы. Чашка полетела вниз. Шарль увидел это как в замедленной съёмке, как белый фарфор ударяется о мраморный пол и разлетается осколками, крошечными белыми брызгами, которые катятся в разные стороны, к его ногам, под кресло, под книжный шкаф. И вместе с этим звоном внутри него разбилось что-то ещё, последний осколок надежды, последний самообман, последний страх. Он поднял глаза на Жана, и альфа, вероятно, увидел в них что-то такое, чего не ожидал, потому что его лицо на мгновение дрогнуло. А потом Шарль просто развернулся и пошёл к двери. — Ты куда? — голос Жана зазвучал резче. — Я с тобой не закончил. Вернись немедленно. Шарль не обернулся. Он открыл входную дверь и шагнул в коридор. Босиком. Он даже не заметил, что на нём нет обуви, не заметил, что на улице холодно и моросит дождь, не заметил, что оставил в квартире телефон, бумажник, ключи, всё. Он просто шёл. Сначала по лестнице, не стал ждать лифта, потом через холл, где консьерж удивлённо посмотрел на него, но ничего не сказал, потом через стеклянные двери на улицу. Холодный воздух обжёг лицо, дождь мгновенно промочил свитер на плечах, асфальт ледяным ожогом коснулся босых ступней. Шарль не чувствовал ничего. Его тело двигалось на автопилоте, повинуясь глубинному, животному инстинкту самосохранения: беги. Беги, пока не поздно. Беги, пока он тебя не догнал, не вернул, не закрыл снова. Он бежал по вечерним улицам, и редкие прохожие оборачивались ему вслед, босой парень в дорогом кашемировом свитере, с мокрыми волосами и совершенно пустым взглядом. Шарль не знал, куда бежит. У него не было плана, не было убежища, не было никого, к кому он мог бы обратиться. Его семья жила в другой стране. Его друзья по команде, бывшие друзья, наверное, уже забыли о нём. Его телефон остался в квартире Жана, и даже если бы он хотел позвонить кому-то, он не помнил ни одного номера наизусть. Двадцать первый век, вся жизнь в смартфоне, а без него ты никто и нигде. У него не было денег, не было документов, не было обуви. Была только ночь, дождь и отчаяние, которое гнало его вперёд неразборчивой командой: куда-нибудь, куда угодно, только не обратно. Ноги сами вынесли его к метро. Он спустился по ступенькам, протиснулся мимо турникетов, никто его не остановил, то ли не заметили, то ли просто не захотели связываться с сумасшедшим. В вагоне было тепло, и Шарль опустился на свободное место, съёжившись в комок, поджав под себя босые грязные ноги. Пассажиры косились на него с опаской и отводили глаза. Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле напротив и не узнавал себя. Худой, бледный, с кругами под глазами, с мокрыми прядями, прилипшими ко лбу, с искусанными до крови губами. Он был похож на бездомного. И он действительно был бездомным, впервые в жизни ему было совершенно некуда идти. Он ехал, пересаживался с линии на линию, не задумываясь о направлении, и только когда поезд вынырнул на поверхность и за окном замелькали огни знакомого района, Шарль внезапно осознал, куда он подсознательно держит путь. Это был жилой квартал в престижной части города, где селились в основном состоятельные люди, спортсмены, бизнесмены, знаменитости. Шарль знал этот район, потому что несколько раз был здесь раньше, когда ещё работал с командой. Здесь жил один из его бывших напарников по тренировкам. А ещё, он знал это со страниц светской хроники, которые листал иногда украдкой, пока Жана не было дома, здесь жил Макс. Макс Ферстаппен со своими мужьями, альфой Оскаром Пиастри и омегой Ландо Норрисом. Шарль много раз видел их фотографии в журналах: трое молодых, красивых, успешных, всегда улыбающихся, всегда держащихся за руки. Идеальная семья, идеальный союз, идеальный пример того, как можно жить иначе. Шарль никогда не позволял себе завидовать, но каждый раз, глядя на эти фотографии, чувствовал странную смесь тоски и надежды: значит, так тоже можно. Значит, бывает и так. Он вышел на нужной станции, поднялся в город и побрёл по улицам, узнавая повороты. Дождь усилился, теперь это был настоящий ливень, который хлестал по лицу и плечам, и Шарль наконец начал замерзать, дрожь пробирала до костей, зубы стучали, пальцы онемели. Он уже не понимал, что делает. Наверное, это было глупостью, безумием, ошибкой. Макс не ждал его. Макс, наверное, даже не думал о нём все эти два года. У него своя жизнь, своя семья, свои заботы. Шарль сам оборвал их дружбу, сам перестал отвечать на звонки, сам исчез, не оставив объяснений. Какое он имел право вот так заявляться на порог, посреди ночи, мокрый, грязный, жалкий, и просить о помощи? Никакого. Совершенно никакого. Но ноги всё равно несли его вперёд, потому что больше идти было некуда. У него не было сил ни на гордость, ни на рациональные размышления. Только инстинкт, первобытный и безошибочный, который вёл его к единственному человеку в мире, которому он когда-то доверял как себе. Дом, в котором жил Макс, оказался небольшим особняком в частном секторе, скрытом от главной улицы рядом старых платанов. Шарль миновал кованые ворота и подошёл к крыльцу. Свет в окнах горел, на первом этаже, в гостиной, мягкий оранжевый свет, такой уютный, что у Шарля защипало в глазах. Он поднялся на крыльцо и застыл перед дверью, не решаясь позвонить. Что он скажет? «Привет, Макс, это я, Шарль, помнишь меня? Я тут подумал, может, пустишь переночевать?» Бред. Сюр. Полный провал. Он уже почти развернулся, чтобы уйти, почти заставил себя спуститься по ступенькам обратно в дождь, но тут дверь распахнулась сама, и на пороге показался Макс. — Шарль? — голос Макса прозвучал недоверчиво, почти испуганно. Он стоял в дверном проёме в домашней футболке и спортивных штанах, с мусорным пакетом в руке, и смотрел на Шарля так, словно перед ним было привидение. — Шарль, это правда ты? Шарль хотел что-то сказать, заготовить какую-нибудь легкомысленную фразу, извиниться, объяснить, но из горла вырвался только странный, сдавленный звук, похожий на всхлип. Макс отложил пакет куда-то в сторону, шагнул вперёд и одним движением притянул его к себе, крепко, сильно, зарываясь носом в мокрые волосы на его макушке. Шарль почувствовал тепло его тела, его запах, такой знакомый, такой родной, и сломался окончательно. Он заревел, уткнувшись лицом в плечо Макса, вцепившись пальцами в его футболку, дрожа всем телом, захлёбываясь слезами, которых не позволял себе все эти месяцы, все эти чёртовы годы. А Макс просто стоял и держал его, гладил по спине, что-то тихо говорил по-голландски, какие-то успокаивающие глупости, которые сам Шарль не раз слышал от него в детстве после тяжёлых гонок или ссор с родителями. — Я думал, ты уже никогда не придёшь, — прошептал Макс ему в волосы. — Я так долго ждал, что ты откроешь глаза. Я боялся, что опоздаю, что ты там исчезнешь совсем, понимаешь? Я следил за новостями, читал про твой уход из гонок, и я знал, знал, чьих это рук дело, но ничего не мог сделать. Ты бы меня не послушал. Ты должен был сам. — Он отстранился на мгновение, заглянул в заплаканное лицо Шарля и добавил почти сурово: — Но если бы ты не пришёл сегодня, я бы завтра сам за тобой явился. Честное слово. Шарль только мотнул головой, не в силах вымолвить ни слова. Макс придержал его за плечи, вглядываясь в лицо, и постепенно его выражение менялось, от облегчения к тревоге и дальше, к плохо скрываемой ярости. Он заметил синяки на запястьях, выглядывавшие из-под рукавов промокшего свитера, заметил босые, израненные ступни, заметил общее состояние, истощение, болезненную худобу, след от укуса на нижней губе. — Он тебя бил? — голос Макса стал жёстким, несмотря на всю его показную расслабленность. — Шарль, посмотри на меня. Он тебя бил? — Нет, — выдавил Шарль. — Не бил. Не то чтобы. Синяки это… Он просто сильно меня хватал. Когда злился. Так, чтобы было больно. Но это не важно. Важно то, что я ушёл. Я убежал. Я не могу вернуться. Я не могу. Пожалуйста, Макс, можно я побуду здесь хотя бы до утра? Я знаю, что у тебя семья, я знаю, что ты занят, что это неудобно, и твои мужья меня не знают, и они, наверное, будут против, и… — Заткнись, — перебил его Макс, но в голосе не было злости, только тепло и лёгкая улыбка. — Заткнись и заходи в дом. Ты весь дрожишь, ты простудишься. Живо внутрь, Леклер, у меня приказы не обсуждаются. Он буквально втянул Шарля в прихожую, захлопнул дверь за его спиной и сразу же засуетился: достал из шкафа полотенца, включил подогрев пола, побежал наверх за сухой одеждой. Шарль стоял посреди холла, закутавшись в огромное махровое полотенце, и оглядывал дом, в котором оказался. Здесь было красиво и очень уютно, мягкий свет, деревянные панели на стенах, живые растения в горшках и фотографии. Фотографии были везде: на стенах, на полках, на комоде. Макс и Оскар в гоночных комбинезонах, Макс и Ландо на пляже, Ландо и Оскар в обнимку на диване, все трое на каком-то семейном ужине. И среди них нельзя было не заметить одну старую фотографию в простой чёрной рамке: два мальчишки-подростка с шлемами, стоят бок о бок, грязные после гонки, и улыбаются до ушей. Один светлый, другой темноволосый. Шарль и Макс, четырнадцатилетние, на какой-то юниорской гонке. Шарль замер, глядя на это фото. Макс сохранил его. Повесил на стену в своём доме. — Ты всё ещё держишь это, — прошептал он, когда Макс вернулся с охапкой одежды и полотенцами. — Конечно, — пожал плечами Макс так, будто это было само собой разумеющимся. — А ты думал, я выброшу? Ты мой друг. Ты всегда был моим другом, даже когда сам об этом забыл. — Он мягко подтолкнул Шарля в сторону ванной. — Иди, грейся. Смоешь с себя весь этот ужасный запах. Когда выйдешь, будет готов ужин. Ну, или завтрак, смотря как посмотреть. Горячая вода почти обожгла после холода, но Шарль терпеливо стоял под душем, чувствуя, как постепенно оттаивают не только мышцы, но и что-то глубоко внутри, скованное ледяным панцирем страха и отчаяния. Он отмывался долго и тщательно, словно пытаясь смыть не только грязь с улиц, но и сам запах дома Жана, который, казалось, въелся в кожу за эти два года. Он тёр мочалкой запястья, плечи, шею, там, где пряталась метка. Шарль не хотел, чтобы Макс её увидел, но знал, что от этого не уйти. Макс уже всё видел. Макс всё понимал. Когда он вышел из ванной, закутанный в сухую одежду, она была немного велика, наверное, принадлежала Оскару, внизу уже пахло горячей едой, чем-то пряным и домашним. Макс стоял у плиты и помешивал что-то в кастрюле. — Это мамин рецепт, — объяснил он, не оборачиваясь. — Ты, наверное, не помнишь, но когда-то ты обожал этот суп. Мы тогда ездили к нам, и мама готовила его, а ты просил добавки четыре раза и после этого не мог встать из-за стола. Помнишь? Шарль помнил. Это было лето перед его пятнадцатым днём рожденья, их последнее совместное межсезонье перед тем, как оба перешли в более серьёзную серию и начали гоняться уже по-настоящему. Он не думал об этом лете долгие годы, запрятал воспоминания так глубоко, что они стёрлись, а теперь они нахлынули разом. Дом Ферстаппенов, просторный и солнечный, всегда полный народа, смеха, запахов выпечки и бензина. Мама Макса, Софи, которая обращалась с Шарлем как с родным, называла его «зайчик» и всегда гладила по голове. Отец Макса, Йос, с его суровым лицом, который тем не менее разговаривал с Шарлем о гонках на равных, не делая скидок на возраст. Маленькая сестра Макса, которая бегала за ними хвостиком. И сам Макс, упрямый, бесстрашный, всегда готовый поддержать и всегда готовый поспорить до хрипоты. — Я всё помню, — тихо сказал Шарль. — Я просто… старался не вспоминать. Слишком больно было. Макс кивнул, приняв это объяснение. Он разлил суп по тарелкам, нарезал хлеб, разложил приборы, указал Шарлю на стул. Шарль сел и осознал, что, кажется, ничего не ел больше суток. Он почти забыл, когда в последний раз чувствовал голод, в доме Жана его аппетит пропал постепенно и незаметно, заменённый постоянным напряжением. Сейчас, глядя на тарелку горячего супа, он почувствовал, как желудок скручивается спазмом. Макс, внимательно наблюдавший за ним, нахмурился. — Ешь, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Медленно. Я знаю, что ты давно не ел нормально. Если тебе станет плохо, сразу скажи. Шарль послушался. Первые несколько ложек дались с трудом, но потом вкус, да, тот самый, мамин рецепт, растопил последние заслоны, и он просто начал есть, жадно, не поднимая головы. Макс сидел напротив, ел свою порцию и ничего не говорил. В тишине кухни было уютно и безопасно. Тикали часы на стене. Дождь за окном сменился на тихую морось. Потом, когда тарелки опустели, Макс налил им обоим чаю с мятой и сел напротив, глядя на Шарля серьёзно и выжидательно. — Теперь рассказывай, — сказал он. — Всё. С самого начала. И Шарль начал говорить. Сначала запинаясь, подбирая слова, потом всё быстрее и свободнее. Он рассказал про помолвку, про то, как Жан был очарователен и заботлив, про то, как постепенно менялось его поведение, сначала маленькие запреты, потом контроль, потом обесценивание всего, что было дорого Шарлю. Про то, как Жан высмеивал гонки, называя их «детской забавой». Про то, как заставил его уйти из спорта. Про то, как изолировал от друзей, от коллег, от семьи. — Он никогда не бил меня по-настоящему, — повторил Шарль. — Но он мог схватить так, что оставались синяки. Мог толкнуть. Мог запереть в спальне на несколько часов, если был очень зол. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что он заставил меня поверить, что я никто. Понимаешь, Макс? Что я никто без него. Что мои мечты это мусор. Что я должен быть благодарен ему за то, что он вообще обратил на меня внимание. И я верил. Я правда верил. Макс слушал молча, и его лицо становилось всё более каменным. Когда Шарль закончил, прошло несколько долгих секунд, прежде чем он заговорил. — Если бы ты не пришёл ко мне, — медленно проговорил Макс, — и если бы с тобой что-то случилось, я бы никогда себе этого не простил. Я должен был вмешаться раньше. Но я надеялся, что ты сам. Ты очень гордый, Шарль, ты всегда был таким, и я знал, что если я приду и скажу тебе уйти от него, ты просто пошлёшь меня. Но я следил. Всё это время я следил. — Ты не виноват, — покачал головой Шарль. — Это я оборвал общение. Это я тебя вычеркнул. — Ты испугался. Ты был один, а он давил на тебя. Я понимаю. — Макс протянул руку через стол и накрыл ладонь Шарля своей. — Ты больше не один, слышишь? И ты никуда не уйдёшь, пока не будешь готов. Это не обсуждается. И вот как раз в этот момент, момент почти спокойного, тихого облегчения, когда Шарль уже начал верить, что самое страшное позади, в тишине дома раздался звук, от которого его сердце пропустило удар. Звук ключа, вставляемого в замочную скважину. Щелчок замка. Шарль замер. Чашка с чаем дрогнула в его пальцах. Он вскинул глаза на Макса. — Это Оскар, — спокойно сказал Макс. — Он был на поздней тренировке. Всё нормально, это Оскар. Дверь открылась, и в прихожую шагнул Оскар Пиастри. Шарль видел его раньше только на фотографиях и в телевизионных трансляциях. В реальности он оказался выше, чем Шарль представлял, и значительно более… внушительным. В нём не было агрессивной маскулинности, которой Шарль подсознательно ожидал, но была какая-то спокойная сила, уверенность в каждом движении. Оскар стряхнул дождевые капли с куртки, повесил её на крючок, разулся. Его движения были размеренными, и Шарль понял, что он уже знает или как минимум догадывается о присутствии постороннего по запаху в доме. И действительно, Оскар, разувшись и подняв глаза, остановился в дверях кухни. Увидел Шарля. Его взгляд скользнул по чужому омеге, в домашней одежде (его собственной одежде, понял Шарль с запоздалым стыдом), с мокрыми волосами, с опухшими от слёз глазами, с чашкой чая в дрожащих руках. Оскар перевёл взгляд на Макса. — Всё в порядке, — сразу сказал Макс тем тоном, которым говорят с настороженными альфами. — Это Шарль. Мой старый друг, я тебе о нём рассказывал. Ему нужна помощь, и он останется у нас на какое-то время. Пожалуйста, не пугай его. Но Шарль уже был напуган. Он вскочил со стула, чуть не опрокинув чашку, и начал тараторить, отчаянно, захлёбываясь словами, не давая себе паузы, чтобы вздохнуть. — Простите, пожалуйста, я не помешаю, я знаю, что это ваш дом, и я не имею права здесь быть, я только на одну ночь, может быть, до утра, я не доставлю проблем, я умею быть незаметным, правда, я не буду путаться под ногами. Вы, наверное, не ожидали увидеть постороннего омегу на своей кухне, и вы имеете полное право злиться, я понимаю. Если вы скажете мне уйти, я уйду прямо сейчас, я нисколько не обижусь, это ваш дом, ваша семья, я всё понимаю… Оскар молча смотрел на него. Его лицо выражало лёгкое замешательство, он явно пытался разобрать слова в этом потоке невнятной, почти истерической речи, произносимой с сильным акцентом. Шарль говорил всё быстрее, чувствуя, как паника поднимается в груди, как дыхание сбивается. Ему казалось, что ещё секунда и Оскар прикажет ему убираться, и тогда он останется один на улице, без обуви, под дождём, без надежды. Он не знал этого альфу. Альфы вообще казались ему теперь опасными существами, от которых можно ожидать чего угодно. — Шарль, — перебил его Макс, вставая между ним и Оскаром. — Шарль, посмотри на меня. Дыши. Шарль попытался вдохнуть и не смог, горло сжалось спазмом. Чёрт, только не сейчас. Только не паническая атака, он не хотел выглядеть ещё более жалким в глазах мужа Макса. Он зажмурился, пытаясь сосредоточиться на дыхании, вдох, выдох. Тишина на кухне затянулась. — Погоди, — голос Оскара прозвучал спокойно, без угрозы. — Я ничего не понял. Давайте по порядку. — Это Шарль Леклер, — сказал Макс, не оборачиваясь к Оскару и продолжая держать ладони на плечах Шарля. — Мой друг, о котором я тебе много говорил. Он попал в плохую ситуацию, сбежал из дома, ему некуда идти. Он остаётся у нас. — Окей, — сказал Оскар после небольшой паузы, и в этом «окей» не было ни злости, ни неприязни, только осознание и принятие факта. — Привет, Шарль. Я Оскар. Ты можешь не извиняться. Шарль открыл глаза и уставился на него. Оскар не выглядел злым. Он выглядел немного уставшим после тренировки и слегка озадаченным, но не враждебным. Он перевёл взгляд на Макса, и между ними произошёл тот безмолвный обмен репликами, который бывает только у людей, живущих вместе долгое время. Макс чуть качнул головой, потом объясню. Оскар чуть прищурился, хорошо. — Я поставлю чайник ещё раз, — сказал Оскар и прошёл к плите. — И достану печенье, оно где-то было. Шарль медленно опустился обратно на стул. Его всё ещё трясло, но паника отступала, сменяясь опустошённостью. Он смотрел, как Оскар движется по кухне, размеренно, уверенно, и не мог совместить этот образ с тем, чего он ожидал. Оскар не выгонял его. Оскар ставил чайник и искал печенье, как будто присутствие постороннего омеги в его доме было хоть и неожиданным, но не катастрофичным. — Ты голоден? — спросил Оскар, и Шарль помотал головой. — Макс, он покушал? — Покушал, — подтвердил Макс. — Мамин суп доел. Я следил. — Хорошо. Тогда просто чай. Успокаивает. Оскар поставил перед Шарлем новую кружку, а сам сел на свободный стул. Макс налил чай себе и Оскару и остался стоять, прислонившись к столешнице. Атмосфера постепенно становилась менее наэлектризованной. Шарль грел ладони о кружку и пытался собраться с мыслями. Ему нужно было как-то оправдаться за свою истерику, но Оскар, кажется, не ждал оправданий. — Я слышал о тебе, — сказал Оскар. — Не только от Макса. Вообще. Ты был быстрым. Очень быстрым. — Был, — эхом откликнулся Шарль. — Теперь нет. — Это не исчезает просто так, — пожал плечами Оскар. — Скорость либо есть, либо нет. Если есть, то она никуда не денется. Шарль не нашёлся, что на это ответить. Он отвёл глаза и заметил на комоде в углу кухни ещё одну фотографию в рамке. Он не видел её раньше, потому что сидел спиной, но теперь, повернувшись, заметил. На фотографии были все трое, Макс, Оскар и Ландо, где-то на отдыхе, на фоне заката, все трое улыбались в камеру. Они были такими красивыми и счастливыми, что у Шарля снова защемило в груди. Ландо. Омега. Главный омега в этой семье. Шарль знал о Ландо Норрисе, невозможно было не знать, если ты хоть немного интересуешься гонками. Ландо прорвался в Формулу-1 в двадцать лет, для омеги это было почти немыслимо, спорт высших достижений до сих пор считался преимущественно альфским и бетским миром. Омеги-пилоты были единичными исключениями, и каждого из них знали по именам. Ландо был шумным, ярким, эксцентричным, и при этом чертовски быстрым. Шарль помнил его дебютный сезон, помнил, как комментаторы до хрипоты спорили, может ли омега соревноваться на равных с альфами. А Ландо просто выходил на трассу и доказывал. Шаг за шагом. Гонка за гонкой. Человек с таким характером не мог быть мягким и покладистым. Омеги такого уровня это скала, это стальная воля, это готовность биться насмерть за своё. Шарль знал это по себе, когда-то он сам был таким, пока не позволил себя сломать. И теперь ему предстояло встретиться с Ландо, и эта мысль пугала его едва ли не больше, чем перспектива вернуться к Жану. — Ландо… — начал Шарль и запнулся. — Он знает? Что я здесь? — Ещё нет, — ответил Макс. — Он уехал в гости к другу, будет только утром. Я позвоню ему, конечно, предупрежу. Но я не могу обещать, что он сразу обрадуется. Шарль кивнул, и это прозвучало так обречённо, что Оскар счёл нужным добавить: — Ландо хороший. Он иногда вспыхивает, но он отходчивый. Главное не пытайся ему врать. И не пытайся быть незаметным. Он такое чует сразу и начинает подозревать неизвестно что. — Я не умею врать, — признался Шарль. — У меня всё на лице написано. — Это заметно, — хмыкнул Оскар, и это «заметно» прозвучало почти как насмешка, но беззлобная, почти дружеская. Шарль даже позволил себе слабую улыбку в ответ. Вечер подошёл к концу медленно и уютно. Они ещё посидели на кухне, потом Макс показал Шарлю гостевую комнату, небольшую, уютную, с кроватью, застеленной мягким пледом, и с окном, выходящим в сад. Он принёс дополнительную подушку, потому что «знаю, ты любишь спать в обнимку с подушкой, не надо делать такое лицо, я всё помню». Шарль действительно не мог уснуть без второй подушки с детства, и от этой маленькой детали, от этой памяти, которую Макс сохранил через все годы разлуки, у него защипало в носу. — Если что-то понадобится, мы с Оскаром в спальне направо, — сказал Макс уже с порога. — Если приснится кошмар, буди. Я серьёзно, не стесняйся. Ландо приедет утром, и мы все вместе позавтракаем и спокойно поговорим. Не думай о плохом. Ты в безопасности, слышишь? Здесь ты в безопасности. Шарль заснул почти сразу, как только голова коснулась подушки. Сказались измотанность, стресс, тепло и сытость, он провалился в сон, как в тёмную воду, без сновидений, без привычных кошмаров. Когда он проснулся, за окном было светло, и где-то внизу слышались голоса, звон посуды, бытовые утренние звуки. Он не сразу понял, где находится, и несколько секунд лежал, глядя в потолок и восстанавливая события вчерашнего дня. Потом нахлынуло, бегство, Макс на пороге, суп, Оскар, чай. Он здесь. Он действительно здесь. Спустился он осторожно, всё ещё чувствуя себя неловко. На кухне уже были Макс и Оскар, Макс раскладывал по тарелкам омлет, Оскар наливал кофе. Они оба обернулись к нему одновременно, две пары глаз, голубые и карие, и синхронно кивнули в сторону стула. — Садись, — велел Макс. — Кофе? Чай? — Чай, если можно. — Можно. Завтрак проходил в почти расслабленной обстановке, и Шарль начал понемногу оттаивать. Оскар оказался спокойным и ненавязчивым собеседником, Макс, как всегда, заполнял паузы лёгкой болтовнёй, и Шарль чувствовал, как внутри что-то ослабевает, туго скрученная пружина тревоги, которая не отпускала его все последние месяцы. Он почти поверил, что всё будет хорошо. Почти. А потом в замке входной двери снова заскрежетал ключ. Звук был другим, не такой, как вчера, когда пришёл Оскар. Более быстрый, более резкий. Дверь распахнулась, и в дом буквально ворвался ураган. — Я забыл ключи от машины, представляете! Оставил их у Киггса на тумбочке, специально же положил, чтобы не забыть, и всё равно забыл, пришлось возвращаться к нему, а он спит до обеда, и я его разбудил звонком, и он был такая злой. А ещё я купил по дороге эти дурацкие круассаны, которые Оскар просил, но в итоге купил не те, они с шоколадом, а ты просил без, но они всё равно вкусные. Ещё я попал в пробку, и у меня сел телефон, а зарядка в машине сломалась, а ещё этот дождь… Голос был высоким, быстрым, перескакивающим с темы на тему с такой скоростью, что Шарль едва успевал улавливать смысл. В прихожей что-то падало, кажется, зонт, потом стукнула дверца шкафа, зашуршала одежда, загремели ключи, брошенные на комод. Топот ног, лёгкий и быстрый, перебегал из угла в угол. Шарль замер, сжав вилку в кулаке. Это был Ландо. Конечно, это был Ландо, кто же ещё. — Оскар, я закинул твои штаны в стирку, те, которые ты аккуратно сложил на стуле, я знаю, что ты хотел их ещё раз надеть, но они пахли, извини, я не удержался! И ещё я купил молоко, его не было в списке, но мне показалось, что оно заканчивается… Шарль смотрел на кухонный проём, не в силах отвести глаз. Когда Ландо наконец появился на пороге кухни, Шарль на мгновение подумал, что перед ним ребёнок в теле взрослого омеги. Ландо был невысоким, стройным, с растрёпанными кудрявыми волосами и яркими глазами, которые сейчас сияли энергией. Одет он был в какие-то безумные носки в полоску и растянутую домашнюю футболку с логотипом давно забытого музыкального фестиваля. В одной руке он держал пакет с продуктами, в другой телефон с разбитым экраном, которым он для чего-то размахивал, иллюстрируя монолог. Хаос. Абсолютный, восхитительный, неконтролируемый хаос в обличии омеги. Шарль на мгновение позволил себе подумать, что этот человек не может быть тем самым Ландо Норрисом, который побеждал на Гран-при и боролся с лучшими гонщиками мира. В эту секунду Ландо был похож на рассеянного студента, который проспал пару и теперь пытается собраться за три минуты. Но в следующую секунду Ландо вошёл в кухню, поднял глаза и заметил Шарля. Хаос выключили. Словно кто-то щёлкнул рубильником. Ландо замер на месте, пакет повис в опущенной руке, телефон перестал размахиваться. Его тело напряглось, плечи расправились, подбородок чуть вздёрнулся. И глаза, те самые яркие глаза, которые только что сияли беспечностью, изменились. Они стали цепкими, прохладными, оценивающими. Взгляд скользнул по лицу Шарля, быстро, профессионально, без единой эмоции, потом спустился ниже, задержался на запястьях, где из-под длинных рукавов одолженной рубашки всё ещё виднелись синяки. Шарль инстинктивно одёрнул рукава, но было поздно. Тишина на кухне стала почти осязаемой. Макс уже открыл рот, чтобы начать объяснять, и Оскар осторожно поднялся со своего места и начал собирать вещи, разбросанные Ландо в прихожей, куртку, шарф, зонт, которые ураган оставил на полу. — Ландо, — начал Макс тихо и спокойно, — это Шарль. Мой старый друг, я тебе о нём рассказывал. Ему пришлось уйти из дома, и он пробудет у нас какое-то время. Я предупреждал тебя в сообщении. — Я не читал сообщения, — ответил Ландо тихо и безэмоционально. — Телефон сел. Он продолжал смотреть на Шарля. Не на Макса, не на Оскара, только на Шарля. И под этим взглядом Шарль чувствовал себя так, словно его разбирают на молекулы. Никакой агрессии в этом взгляде не было, ни злости, ни ревности, но была интенсивность, которая пугала сильнее любой прямой угрозы. — Это тот самый Шарль Леклер? — спросил Ландо всё тем же ровным тоном. — Да, — ответил Макс. — Тот самый, который был твоим лучшим другом, а потом пропал на два года и не отвечал ни на звонки, ни на сообщения? Макс вздохнул. — Да. Ландо кивнул. Коротко, резко. Потом его взгляд снова скользнул по Шарлю, по его бледному лицу, по напряжённым плечам, по рукам, стиснувшим вилку. Шарль буквально чувствовал, как его сканируют, и под этим сканированием он уже не казался себе взрослым человеком с гоночным прошлым, он казался себе разбитым и жалким, ничтожным нарушителем, вторгшимся на чужую территорию. — Я понимаю, что ты, наверное, не рад меня видеть, — начал Шарль, и голос его дрогнул. — Я всё понимаю. Я не претендую ни на что. Я только на короткое время, пока не… Договорить он не успел. Ландо резко развернулся и выбежал из кухни. Его шаги, быстрые, почти бегом, застучали по лестнице, ведущей на второй этаж. Через мгновение наверху хлопнула дверь спальни. Шарль замер, глядя на пустой кухонный проём. Внутри у него всё оборвалось. Он знал, что так будет. Он знал, что любой омега на месте Ландо отреагирует плохо. Омеги собственники, особенно когда речь идёт об их гнезде, об их альфах, об их территории. Шарль сам был таким когда-то, в начале отношений с Жаном он ревновал его к каждому косому взгляду, к каждой случайной встрече. Это было инстинктивно, это было глубже рационального мышления. И теперь этот инстинкт, пробуждённый в Ландо вторжением чужого омеги, вылился в гнев или, что хуже, в холодное отторжение. — Простите, — прошептал Шарль, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Простите, я не должен был приходить. Это была ошибка. Я сейчас соберусь и уйду, правда, я не хотел создавать проблемы. — Шарль, подожди, — начал Макс, но Шарль уже встал из-за стола. — Я правда думал, что… Не важно. Это ваш дом. Ваша семья. Вы не обязаны меня принимать. Я сейчас уйду, и всё будет как было, простите, что потревожил. Оскар, вернувшийся в кухню с охапкой вещей Ландо, посмотрел на него с лёгким беспокойством. — Шарль, сядь. Никто тебя не выгоняет. — Ландо… он… — Ландо нужно время, — сказал Оскар. — Он всегда так. Сначала реагирует, потом думает. Посиди. Дай ему пять минут. Шарль опустился обратно на стул, но внутри всё дрожало. Он смотрел на лестницу, ожидая, что Ландо спустится обратно с криками или потребует, чтобы он ушёл. Вместо этого наверху послышался грохот, что-то упало, кажется, стул или коробка, потом шаги, звук открываемого шкафа, ещё какой-то шум. А потом шаги застучали по лестнице вниз, быстрые и лёгкие. Ландо вернулся на кухню так же внезапно, как и ушёл. В его руках была куча вещей, в которой угадывались мягкие плюшевые штаны, просторная футболка и тёплая толстовка с капюшоном. Всё это было в пастельных, спокойных тонах, голубой, серый, мятный. Ландо молча подошёл к Шарлю и протянул ему эту охапку. Шарль уставился на него, ничего не понимая. — Это тебе, — сказал Ландо всё тем же ровным, бесстрастным голосом. — Ты вчера пришёл в чём был, я так понимаю. Одежда Оскара на тебе болтается, ты в ней как в мешке. Моя должна подойти. — Он бросил быстрый взгляд на Шарля, оценивая его размеры, и кивнул каким-то своим мыслям. — Да, подойдёт. Бери. Переоденешься после завтрака. И, не дожидаясь ответа, он снова развернулся и убежал наверх. Шарль остался стоять с охапкой мягких вещей в руках. Ткань пахла чем-то цветочным, легкий аромат кондиционера для белья, и была невероятно тёплой, словно её только что достали из сушилки. Он смотрел на эту одежду и чувствовал, как в глазах снова начинает щипать. — Ну вот, — сказал Макс, и в его голосе явственно прозвучало облегчение. — Оскар же говорил. Ему нужно время, но он разрешает тебе остаться. — Это его способ сказать «добро пожаловать», — добавил Оскар, расставляя чистые тарелки в сушилке. — Ландо не всегда умеет говорить словами. Он говорит действиями. Шарль прижал мягкую ткань к груди. Это было так неожиданно, так не вязалось с его ожиданиями, что он просто стоял и молча смотрел то на вещи в своих руках, то на лестницу, куда убежал Ландо. Не было ни криков, ни ревности, ни обвинений. Была одежда. Мягкая, тёплая, пахнущая цветами. Было молчаливое разрешение остаться. — Я не понимаю, — прошептал Шарль. — Я думал, он меня выгонит. Он не должен был… Я ведь никто для него. — Ты друг Макса, — пожал плечами Оскар. — А Макс его альфа. И, кроме того, — Оскар бросил взгляд на лестницу и добавил чуть тише, — Ландо очень хорошо знает, каково это, когда тебя не принимают только потому, что ты омега. Он прошёл через это в паддоке. Он чует чужие раны за версту. Дай ему время переварить, и он сам к тебе выйдет. А пока просто прими то, что он даёт. Шарль прижал вещи к лицу и вдохнул цветочный запах. Впервые за долгое, очень долгое время у него появилось чувство, робкое, хрупкое, почти невесомое, что всё действительно может быть хорошо. Что он не один. Что его не выгонят, не обидят, не заставят вернуться в золотую клетку. Что здесь, в этом незнакомом доме с чужими людьми, он нашёл убежище. Макс подошёл к нему и молча обнял за плечи. — Ты справишься, — сказал он тихо. — Мы все справимся. Ты только не убегай больше, ладно? Шарль кивнул. Он пообещал себе, что больше никогда не убежит, по крайней мере, не от тех, кто готов его принять. Что бы ни случилось дальше, он больше не позволит никому запереть себя в клетке, золотой, серебряной, какой угодно. Он снова научится дышать. Он вернёт себе себя, шаг за шагом, день за днём, с помощью этих людей, которые открыли ему дверь посреди ночи. И однажды, возможно, он снова сядет за руль гоночной машины. Но это будет потом. А сейчас у него в руках была мягкая толстовка Ландо Норриса, на плите закипал чайник, и дождь за окном наконец-то закончился.