Право на взлет

Сезон подошел к концу, а значит наступил долгожданный перерыв, когда вся стая дома, никто не нервничает, команды не обрывают телефоны, а слегка напряженная атмосфера, которая клубилась в воздухе весь год, спала. Для Шарля этот год стал временем возвращения к жизни. К тому ритму, который он когда-то считал единственно возможным. Перелёты, отели, паддоки, утренние брифинги и вечерние дебрифинги, запах бензина и жжёной резины, вкус больничного кофе из картонного стаканчика, всё это снова стало его реальностью. Но теперь он был не в кокпите. Теперь он был на пит-уолле, в гостевых зонах, в гаражах , везде, где нужна была поддержка. И он давал её щедро, без остатка, от всего сердца. Он был рядом с Максом, когда тот после тяжёлой квалификации молча сидел в углу гаража и смотрел в одну точку. Шарль ничего не говорил, просто садился рядом, брал его за руку и ждал. И через какое-то время Макс начинал говорить, о том, что пошло не так, о том, что можно улучшить, о том, что он злится на себя. И Шарль слушал, кивал, иногда задавал вопросы, и постепенно напряжение отпускало. Он был рядом с Оскаром, когда тот после аварии на Гран-при Сингапура, не его вина, просто гоночный инцидент, сидел в медицинском центре и ждал результатов обследования. Шарль принёс ему чай (зелёный, без сахара, как любил Оскар), сел напротив и начал рассказывать о том, как однажды сам попал в похожую аварию в Монце и как потом неделю боялся проходить тот поворот. Оскар слушал молча, но его плечи постепенно расслаблялись, а в глазах появлялось что-то, кроме боли и разочарования, понимание. И он был рядом с Ландо. Всегда. Постоянно. Ландо, который после плохой гонки мог час сидеть в гнезде, которое они возили с собой (уменьшенная версия, но всё равно уютная), и молчать, что для него было хуже любых криков. Шарль забирался к нему, обнимал, гладил по волосам и ждал, пока Ландо сам не заговорит. И когда Ландо наконец начинал тараторить, о том, что резина не работала, что стратегия была идиотской, что его выбили в первом повороте, Шарль слушал и думал: «Вот так, выпусти это всё». Но Шарль не просто поддерживал. Он ещё и тренировался. Каждый день, не пропуская ни одного. В отельных спортзалах, на временных трассах, на симуляторах, которые ему предоставляли то Макларен, то Редбулл, обе команды, узнав о его намерении вернуться, казалось, соревновались в том, кто больше поможет. Шарль работал с физиотерапевтами, занимался на тренажёрах, наматывал круги на симуляторе, и его времена становились всё лучше и лучше. Тим-принципал его бывшей команды уже дважды звонил ему, сначала с намёками, потом с прямым предложением. Место на тестах. Контракт на следующий сезон. Возвращение. Ландо орал на всё Монако, когда Шарль дрожащей рукой подписывал контракт на роль тестового пилота в Феррари с гарантией перехода в основной состав в последующих годах. И вот сезон подошёл к концу. Они вернулись домой через два дня после финала, уставшие, но счастливые, с чемоданами, полными грязной одежды, сувениров для друзей и родственников, и с тем особенным чувством опустошения, которое всегда приходит после долгого сезона. Первые дни после возвращения всегда были особенными. Никаких расписаний, никаких брифингов, никаких перелётов. Только долгий сон до полудня, поздние завтраки, переходящие в обеды, и бесконечные часы в гнезде, которые можно было тратить на что угодно, чтение, разговоры, просто объятия. Шарль обожал это время. Оно напоминало ему зимний перерыв, когда он только-только начинал узнавать этих троих по-настоящему. И в один совершенно обычный день их перерыва кое-что произошло. Ландо лежал на диване, закинув ноги на подлокотник и уткнувшись в телефон. Это был один из тех редких тихих вечеров, когда никто никуда не спешил. Макс сидел в своём кресле с журналом по автоспорту, Оскар расположился на полу у журнального столика и перебирал какие-то документы от команды, а Шарль устроился рядом с Ландо на диване, положив голову на его живот и смотрел в экран телефона омеги. Ландо рассеянно перебирал его волосы одной рукой, а второй листал ленту новостей в телефоне. Ему попадались обычные вещи, фотографии друзей, мемы, которые присылал Алекс Албон, обновления от команд, новости о предстоящем сезоне. Ничего особенного. Но потом его палец замер. На экране был пост от крупного спортивного издания, одного из тех, что обычно писали про гонки, но иногда заходили и на территорию личной жизни пилотов. Пост был красиво оформлен, фотография их четверых, та самая, которую они сделали в Барселоне после демонстрационных кругов Шарля. Все четверо стояли на фоне заката, Макс обнимал Шарля за плечи, Оскар держал за руку Ландо, а Ландо, в свою очередь, свободной рукой обнимал Шарля за талию. Они смеялись, настоящим, искренним смехом, потому что фотограф пошутил что-то про четырёх гонщиков и один мозг на всех, и Ландо в ответ закричал, что мозгов у них как минимум два с половиной. Цитата, которую издание вынесло в заголовок поста, принадлежала, кажется, Максу, он сказал её в одном из интервью в конце сезона: «Мы не просто стая. Мы семья, которая выбрала друг друга. И это лучший выбор в моей жизни». А внизу, под фотографией и цитатой, красовалась подпись от самого издания: «Самая идеальная и счастливая стая автоспорта». Ландо улыбнулся. Он поставил лайк, почти автоматически, потому что пост был красивым и тёплым. Шарль, который когда-то боялся даже выходить из дома, теперь смотрел на всё это с тихой радостью. Его имя больше не ассоциировалось со скандалом, с исчезновением, с токсичными отношениями. Теперь оно было частью истории любви. И это было правильно. Шарль поднимается с дивана, чтобы принести всем по чашке чая, и открыть пачку своих любимых макарон, которые прислала его мама. Ландо, не отрываясь от телефона, рассеяно чмокает уходящего Шарля в макушку и вдруг замечает новое уведомление. Оно прилетело в личные сообщения, в ту социальную сеть, которую Ландо проверял реже всего, и поэтому он заметил его не сразу. Сообщение было от старого знакомого, омеги по имени Том, с которым Ландо общался ещё в те времена, когда они оба были молодыми, голодными до жизни и только начинали свой путь. Том не был гонщиком, он работал в сфере моды, но их объединяло то, что оба были омегами, которые отказывались вписываться в рамки. Тогда, много лет назад, Ландо на мгновение подумал, что наконец-то нашел того, кто понимает, но их общение продлилось недолго. «Привет, Ландо! Сто лет не виделись. Я тут подумал, может, встретимся как-нибудь? Посидим где-нибудь, поболтаем. Я в городе на этой неделе, и было бы здорово тебя увидеть. Давай наверстаем упущенное?» Ландо прочитал сообщение и улыбнулся. Они не общались много лет, не из-за ссоры или чего-то такого, а просто их пути разошлись. Том уехал за границу, Ландо с головой ушёл в гонки, и постепенно общение сошло на нет. Но Ландо помнил его как хорошего приятеля, весёлого, острого на язык, с отличным чувством стиля. Он всегда был одним из немногих омег, которые принимали Ландо без слов. «Конечно! — напечатал он в ответ. — Когда и где?» Они договорились встретиться через два дня в небольшом кафе в центре города. Ландо положил телефон и почувствовал, как внутри разливается приятное предвкушение. Он любил свою стаю больше всего на свете, но иногда ему хотелось просто побыть с кем-то, кто знал его до всей этой семейной жизни. С кем-то, кто помнил его другим. Вечером накануне встречи в доме наступил хаос. Ландо, как всегда перед выходом в свет, не мог выбрать, что надеть. Он вытащил из шкафа половину своего гардероба и разложил его по всей спальне, на кровати, на стульях, на подоконнике, создав ландшафт из тканей и цветов, который напоминал абстрактную инсталляцию. — Это выглядит так, будто у нас в спальне взорвался магазин одежды, — заметил Макс, заглядывая в дверь. — Я не могу решить! — воскликнул Ландо, держа в одной руке свитер с брошкой, а в другой классическую рубашку. — Будет холодно или тепло? Идти в ярком или в сдержанном? Вдруг Том стал модным критиком и будет осуждать меня за неправильный выбор? — Если бы он хотел осудить тебя за одежду, он бы сделал это ещё десять лет назад, — отозвался Оскар, который сидел на краю кровати, методично перекладывая вещи, которые Ландо сбрасывал на пол. — За десять лет вкусы меняются! — Надень то, в чём тебе удобно, — предложил Шарль, который сидел в кресле и наблюдал за этим спектаклем с тёплой улыбкой. — Ты всегда выглядишь идеально, что бы ни надел. Ландо замер и уставился на него. — Ты это серьёзно? — Абсолютно. — Шарль, ты не помогаешь! Ты говоришь это на каждый мой образ! «Идеально, Ландо», «Прекрасно, Ландо», «Ты выглядишь потрясающе, Ландо», это не критика, это комплименты, а мне нужна объективность! — Я объективен, — спокойно ответил Шарль. — Ты правда выглядишь идеально в чём угодно. Это не моя вина, что у тебя отличная фигура и врождённое чувство стиля. Ландо застонал и упал лицом в груду одежды. — Вы все бесполезны, — пробормотал он в кашемир. — У меня два альфы и ещё один омега, и никто не может сказать мне, что надеть. — Ты всё равно наденешь то, что выберешь сам, — заметил Макс. — Мы тут просто для моральной поддержки. — От моральной поддержки у меня морщины! — Ландо вскочил и схватил первый попавшийся комплект, тёмно-зелёный свитер крупной вязки и чёрные джинсы. — Вот! Иду в этом! Если Том скажет, что я выгляжу как огородное пугало, я сообщу вам об этом. И вы будете чувствовать себя виноватыми. — Не будем, — сказал Оскар. — Будете! Наконец одевшись, Ландо потребовал чей-нибудь кошелёк. «Зачем тратить свои деньги, когда у меня есть целых два богатых альфы?», заявил он, роясь в ящике прихожей, где обычно лежали их вещи. Он вытащил оттуда кошелёк Макса, проверил его содержимое, там было достаточно наличных, и сунул в карман. — Почему всегда мой? — поинтересовался Макс. — Потому что твой лежал сверху. И потому что ты мой любимый альфа. — Ты говорил Оскару то же самое вчера. — Вчера Оскар был моим любимым альфой. Сегодня ты. Это ротационная система. — Ландо чмокнул Макса в щёку, потом Оскара, потом Шарля. — Всё, я ушёл! Не скучайте! — Ты возвращаешься через три часа, — сказал Шарль. — За три часа можно соскучиться! Я бы соскучился. Поэтому не скучайте сильно, а то я буду чувствовать себя виноватым. И он выбежал за дверь, оставив их в лёгком недоумении и умилении. Кафе, которое выбрал Том, оказалось уютным местом в старом городе, с кирпичными стенами, приглушённым светом и запахом свежей выпечки. Ландо пришёл на десять минут раньше и занял столик у окна. Он немного нервничал, всё-таки они не виделись много лет. Том появился ровно в назначенное время. Он почти не изменился, те же светлые волосы, та же лёгкая улыбка, тот же стиль, элегантный, но не вычурный. Он увидел Ландо и просиял. — Ландо Норрис! — воскликнул он, обнимая его. — Ты совсем не изменился! — Ты тоже, — Ландо обнял его в ответ. — Выглядишь отлично. Как будто и не было этих лет. Они сели, заказали кофе и начали разговор. Сначала это был лёгкий, ни к чему не обязывающий обмен новостями, кто где был, кто чем занимался, кто кого видел. Том рассказал о своей работе в Милане, о том, как он запустил собственную линию аксессуаров, о том, что недавно расстался с партнёром и теперь наслаждается одиночеством. Ландо рассказывал о гонках, о стае, о Шарле, и Том слушал с искренним интересом, задавал вопросы, смеялся его шуткам. Всё шло хорошо. Даже прекрасно. А потом тема зашла о прошлом. — Знаешь, — сказал Том, помешивая свой латте, — я часто вспоминаю наши старые разговоры. Когда мы были моложе, ты был для меня эталоном омеги. Яркий, независимый, свободный. Ты пробился на вершину автоспорта, и делал это не через постель и не через компромиссы, а просто потому что был быстрее. Ты отстоял своё место. Я смотрел на тебя и думал: «Вот так должен жить каждый омега, без оглядки, без страха, без ограничений». Ландо улыбнулся, но что-то в тоне Тома заставило его насторожиться. В его голосе не было ни злости, ни зависти, ни скрытого упрёка, только лёгкая, едва уловимая нота грусти. — А теперь, — продолжил Том, — ты, конечно, всё ещё на вершине, но… не знаю, как сказать. Ты так глубоко погрузился в семейную жизнь. Я помню, сколько у тебя было планов, ты хотел менять мир, запускать проекты для омег в спорте, создавать фонды, делать что-то глобальное. Ты горел этим. И я не говорю, что это плохо, что ты сейчас счастлив в браке. Просто иногда мне немного грустно, что тот Ландо, тот, кто собирался перевернуть мир, кажется, немного затих. Ландо смотрел на Тома и молчал. В кафе играла тихая музыка, за соседним столиком кто-то смеялся, но всё это казалось далёким, нереальным. Слова Тома не были жестокими. Они не были сказаны с желанием задеть или унизить. Они были искренними, и именно это делало их такими острыми. — Я не хотел тебя расстроить, — добавил Том, заметив его молчание. — Правда. Ты выглядишь счастливым. И я рад за тебя. — Ты не расстроил, — ответил Ландо, и это было почти правдой. — Просто… дал пищу для размышлений. Они сменили тему, Том начал рассказывать о своей последней поездке в Японию, и Ландо поддерживал разговор, смеялся в нужных местах, даже рассказал пару своих историй. Но внутри у него что-то изменилось. Что-то маленькое, почти незаметное, как трещинка на стекле, которая пока не видна, но уже есть. Когда они попрощались и Ландо сел в машину, он не сразу завёл двигатель. Он сидел, глядя на огни вечернего города, и прокручивал в голове слова Тома. Тот Ландо, который собирался перевернуть мир, немного затих. Это было правдой? Ландо попытался вспомнить себя десять лет назад. Да, у него были планы. Огромные, амбициозные, почти дерзкие. Он хотел не просто гоняться, он хотел изменить сам подход к омегам в спорте. Он мечтал о фондах, о программах поддержки, о том, чтобы каждый молодой омега знал, что у него есть будущее. Он хотел быть не просто гонщиком, он хотел быть революционером. А что он сделал из этого? Он гонялся. Он выигрывал. Он давал интервью, в которых ставил журналистов на место. Он запустил бренд с Максом Фьютреллом, своим лучшим другом детства, и это было круто. Он иногда вёл стримы, которые смотрели тысячи людей. Он был лицом нескольких компаний. Всё это было масштабно, но по сравнению с тем, о чём он мечтал в юности, это было… мало. Он не менял мир. Он вписывался в уже существующий. С другой стороны, у него была стая. Три человека, которых он любил больше всего на свете. Отношения требовали времени, внимания, присутствия, и он давал это с радостью. Он с головой окунулся в семейную жизнь, потому что хотел этого. Потому что Макс, Оскар и Шарль были для него важнее любых глобальных проектов. И он не жалел об этом, ни на секунду. Но внутри что-то тянуло. Какое-то смутное, неоформленное чувство, которому он пока не мог дать определения. Тоска по чему-то несделанному? Сожаление об упущенных возможностях? Или просто усталость, та особая усталость, которая приходит, когда ты долго счастлив и начинаешь забывать, что счастье тоже требует усилий? Он не стал комментировать слова Тома за ужином. Они славно провели остаток вечера, заказали десерт, обсудили моду, обменялись обещаниями больше не теряться. Когда Ландо наконец попрощался с Томом и поехал домой, он чувствовал себя странно, одновременно и наполненным, и опустошённым. Дома его ждали. Макс, Оскар и Шарль сидели в гостиной. Макс с ноутбуком, Оскар с книгой, Шарль с чашкой чая, и когда Ландо вошёл, все трое одновременно подняли головы. Идентичные выражения лиц, смесь любопытства и теплоты. — Ну что? — спросил Макс. — Как всё прошло? — Ты доволен? — добавил Оскар. — Он тебе понравился? — спросил Шарль. — Ну, в смысле, каким он стал? Ландо посмотрел на них и медленно выдохнул. Внутри всё ещё было смутно, неспокойно, но здесь, дома, в безопасности, это становилось легче. Он улыбнулся. — Всё было отлично, — сказал он, скидывая обувь и забираясь на диван между ними. — Том почти не изменился, такой же стильный, такой же прикольный. Мы были в том кафе, знаете, с кирпичными стенами, и у них было пирожное, вы не представляете, какое это пирожное, оно было с малиной и каким-то муссом, я чуть не заказал второе, но потом подумал, что меня будут осуждать… Он тараторил, перескакивая с одной темы на другую, и они слушали, смеялись, задавали вопросы. Всё было как обычно. Но одну тему он опустил. Тот момент про амбиции, про затихшего революционера, про планы, которые остались нереализованными, Ландо оставил при себе. Не потому что не доверял им. А потому что ему нужно было сначала самому переварить эти мысли. Разложить их по полочкам. Понять, что он чувствует на самом деле, прежде чем делиться этим с кем-то ещё. Ночь наступила тихо и мирно. Они улеглись в гнездо, Макс с одного краю, Оскар с другого, Шарль посередине, а Ландо пристроился рядом с Шарлем, положив голову ему на плечо. Дыхание всех четверых постепенно выровнялось, замедлилось, и вскоре в спальне слышалось только мерное сопение. Ландо не спал. Он лежал на спине и смотрел в потолок, который был едва виден в полумраке. Мысли крутились в голове, как бесконечный гоночный круг. Что он сделал для того, чтобы изменить мир? Достаточно ли того, что он просто есть, омега в Формуле-1, пример для тысяч? Или он должен делать больше? И что значит «больше»? Он не знал ответов. И от этого было неспокойно. А потом случился порыв, тот самый, который Ландо никогда не мог контролировать. Он сам не понял, как это произошло. Только что он лежал и смотрел в потолок, а в следующую секунду уже сидел в телефоне, открыв приложение авиакомпании. Пальцы двигались быстрее, чем мысли. Выбрать рейс. Подтвердить бронь. Оплатить, спасибо кошельку Макса, который он так и не вернул. Билет в Лондон на завтрашнее утро. Ландо замер, глядя на подтверждение бронирования. Билет в Лондон. Завтра. У него не было чёткого плана, только смутное ощущение, что ему нужно увидеть одного человека. Человека, который знал его с детства. Который помнил его и горящим идеями мальчишкой, и взрослым мужчиной, который вроде бы счастлив. Человека, который мог бы помочь разложить всё по полочкам. Макс Фьютрелл. Его лучший друг. Его деловой партнёр. Его молчаливый свидетель. Ландо не знал, как объяснит Оскару, Максу и Шарлю, что ему срочно понадобилось в Лондон. Он не знал, что скажет Максу Фьютреллу, когда приедет. Но он точно знал одно, ему это нужно. Ему нужно вырваться из привычного контекста, из гнезда, из дома, из роли счастливого омеги, и поговорить с кем-то, кто видел его разным. Кто знал Ландо до того, как он стал «Норрисом из Макларена» и «омегой в крепких и любящих отношениях». Он отложил телефон и снова уставился в потолок. Сердце колотилось быстрее обычного, смесь страха и предвкушения. Он не знал, что принесёт этот разговор. Но он знал, что сделал правильный шаг. Утром он скажет, что ему срочно нужно в Лондон. По делам бренда. Или к старому другу. Или просто так надо. Они поймут, они всегда понимали. А он вернётся через день или два, с ответами или без, но точно с чем-то новым внутри. С чем-то, что поможет ему понять, кто он теперь, тот самый Ландо, который собирался перевернуть мир, или кто-то другой. Или, может быть, и то, и другое одновременно.

***

Утро началось с суеты, той самой, которая всегда сопровождала спонтанные решения Ландо. Он проснулся раньше всех, что само по себе было событием, достойным отдельной записи в семейных анналах, и сразу же начал метаться по спальне, пытаясь собрать небольшую сумку и одновременно не разбудить остальных. Получалось плохо. Ландо никогда не умел делать что-либо тихо, даже простое открывание ящика в его исполнении звучало как минимум как запуск ракеты. Шарль проснулся первым. Он приоткрыл один глаз и увидел Ландо, который в полумраке спальни пытался запихнуть в рюкзак какую-то невероятных размеров толстовку, которая явно не хотела туда помещаться. — Ландо? — голос Шарля был хриплым со сна. — Что происходит? Который час? — Шесть утра, — прошептал Ландо, хотя шёпот у него был такой же громкий, как у других людей обычная речь. — Спи, я просто собираюсь. — В шесть утра? Куда? Ландо замер. Он так и не придумал убедительного объяснения. Всю ночь он прокручивал в голове варианты, «деловая встреча», «срочный звонок от партнёра по бренду», «забытое обязательство», но все они звучали фальшиво. Он никогда не умел врать своим. — В Лондон, — сказал он наконец. — Мне нужно встретиться с Максом Фьютреллом. Это срочно. Шарль сел в гнезде, окончательно просыпаясь. Его волосы торчали в разные стороны, а на щеке был след от подушки, но взгляд был ясным и внимательным. — С Фьютреллом? Что-то случилось с брендом? — Нет-нет, ничего такого. Просто… — Ландо запнулся. — Мне нужно кое-что обсудить. Личное. Я не знаю, как объяснить. Я сам ещё не до конца понимаю. Шарль помолчал, разглядывая его лицо. Он видел, что Ландо нервничает, не так, как нервничал перед гонкой или перед важным интервью, а по-другому. Глубже. И он понял, что сейчас не время для расспросов. — Хорошо, — сказал он просто. — Когда ты вернёшься? — Завтра. Или послезавтра. Я не знаю точно. Всё зависит от… — он взмахнул рукой, не в силах подобрать слово. — От разговора, — подсказал Шарль. — Да. От разговора. Шарль кивнул. Потом вылез из гнезда, подошёл к Ландо и обнял его, крепко, тепло, по-домашнему. — Тогда лети, — сказал он. — И возвращайся скорее. Я буду скучать. Мы все будем. Ландо уткнулся носом в его плечо и вздохнул. — Я тоже буду скучать. Вы даже не представляете, как сильно. К тому моменту, как проснулись Макс и Оскар, Ландо уже был почти готов. Он стоял в прихожей с рюкзаком за плечами и вызывал такси до аэропорта. Макс, узнав о внезапной поездке, нахмурился, но не сердито, а скорее озадаченно. Оскар, как всегда, отреагировал спокойно, только спросил, взял ли Ландо тёплую куртку, потому что в Лондоне ожидался дождь. — Ты точно в порядке? — спросил Макс, кладя руку ему на плечо. — Ты какой-то… необычно тихий. — Я всегда тихий, — возразил Ландо. — Ты никогда не тихий. В этом весь смысл. Ландо слабо улыбнулся. — Я в порядке. Просто нужно кое-что прояснить. Для себя. Я расскажу вам, когда разберусь. Макс посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, тем самым, который всегда заставлял Ландо чувствовать себя увиденным насквозь, и кивнул. — Хорошо. Но если что-то случится, сразу звони. Мы прилетим первым же рейсом. — Я знаю. Оскар шагнул вперёд и протянул ему зонт. — В Лондоне дождь. Не промокни. Ландо взял зонт и почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Из-за зонта. Из-за обычного, складного, чёрного зонта, который Оскар протянул ему с тем же спокойным выражением лица, с каким делал всё остальное. Это было так в духе Оскара, выражать любовь через практические вещи. И это разбивало Ландо сердце самым прекрасным образом. — Спасибо, — прошептал он. Такси ждало у ворот. Ландо поцеловал каждого, и вышел в серое декабрьское утро. Когда машина тронулась, он обернулся и увидел, что все трое стоят на крыльце и смотрят ему вслед. Он махнул рукой. Они помахали в ответ. В самолёте Ландо достал телефон и написал Максу Фьютреллу короткое сообщение: «Я лечу в Лондон. Буду через пару часов. Есть разговор. Ничего срочного, но важное. Ты свободен сегодня?» Ответ пришёл почти мгновенно, сказывалась разница в часовых поясах, делавшая утро Ландо днём Фьютрелла: «Всегда свободен для тебя. Приезжай в студию, я тут работаю над новой коллекцией. Кофе будет готов». Ландо улыбнулся и отключил телефон. Лондон встретил его именно так, как и обещал Оскар, дождём. Мелким, нудным, типично английским. Ландо раскрыл зонт, поймал такси и назвал адрес студии Фьютрелла в Восточном Лондоне. За окном проплывали серые улицы, мокрые от дождя, и Ландо чувствовал, как внутри что-то медленно перестраивается. Он не знал, что скажет, когда приедет. У него не было заготовленных фраз. Было только смутное ощущение, что Макс Фьютрелл единственный человек, который сможет понять. Студия Макса Фьютрелла находилась в перестроенном складе в Шордиче, районе, который когда-то был промышленным, а теперь стал местом сосредоточения художников, дизайнеров и прочих творческих душ. Огромные окна, кирпичные стены, бетонные полы и повсюду одежда. Вешалки с прототипами, манекены с недошитыми куртками, рулоны тканей, прислонённые к стенам, и столы, заваленные эскизами. Посреди этого творческого хаоса стоял Макс Фьютрелл. С вечно взъерошенными темными волосами и неизменной чашкой кофе в руке. Они с Ландо дружили с детства, их объединяла общая страсть к созданию чего-то своего. Когда-то они вместе запустили бренд, и эта общая работа стала одной из тех немногих вещей, которые Ландо удалось реализовать из своих юношеских планов. — Ландо Норрис, — произнёс Фьютрелл, растягивая слова с той особой интонацией, которая была только у него. — Ты появляешься в Лондоне без предупреждения, как гроза среди ясного неба. Что случилось? Тебя выгнали из дома? Ты забыл заплатить налоги? Ты в бегах от закона? — Ничего из этого, — Ландо сложил зонт и бросил его в корзину у входа. — Просто нужно поговорить. Фьютрелл посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и его шутливый тон исчез. — Садись, — сказал он, указывая на старый кожаный диван, который стоял в углу студии. — Кофе горячий. Рассказывай. Ландо сел. Взял чашку, которую Фьютрелл ему протянул. Сделал глоток, кофе был именно таким, какой он любил: чёрный, без сахара, крепкий как дизельное топливо. И начал говорить. Сначала он пересказал встречу с Томом. Слова о том, что он затих. О том, что он был эталоном, а теперь просто счастливый семейный омега. О том, что он не реализовал и половины того, о чём мечтал в юности. Он говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но Фьютрелл слушал молча, не перебивая. Он знал Ландо достаточно хорошо, чтобы понимать, ему нужно выговориться. — И вот я сидел ночью в гнезде и думал, — закончил Ландо. — Я не жалею о том, что у меня есть стая. Ни на секунду. Макс, Оскар, Шарль, они лучшее, что случилось в моей жизни. Но где-то внутри сидит чувство, что я… не знаю. Не сделал достаточно. Что я мог бы больше. Что тот парень, который мечтал менять мир, куда-то делся, а вместо него остался я, просто гонщик, просто муж, просто Ландо. В студии повисла тишина. Фьютрелл откинулся на спинку своего кресла и задумчиво помешал кофе. — Знаешь, — сказал он наконец, — я помню того парня. — Какого? — Того, который мечтал менять мир. Мы сидели на скамейке в парке, нам было, сколько, семнадцать? и ты рассказывал, что хочешь создать фонд для омег в спорте. Что ты хочешь, чтобы каждый омега знал, что ему не придётся проходить через то же дерьмо, через которое прошёл ты. Ты говорил об этом с таким огнём в глазах, что я чуть не подписался на это прямо там, хотя понятия не имел, как создавать фонды. — Я помню этот разговор, — тихо сказал Ландо. — Это было летом, перед моим первым сезоном в Формуле-2. — Да. И ещё ты хотел запустить линию гоночной одежды для омег. Потому что все комбинезоны были сшиты под альф и бет, и ты вечно жаловался, что на тебе они сидят неправильно. — Я до сих пор жалуюсь на это. — Я знаю. Ты присылаешь мне голосовые сообщения каждый раз, когда приезжаешь на новую трассу. Они обменялись улыбками, но улыбки быстро погасли. Фьютрелл поставил чашку и подался вперёд, кладя локти на колени. — Ландо, я скажу тебе кое-что, что ты, возможно, не хочешь слышать. Ты действительно не сделал всего, о чём мечтал. Но ты сделал кое-что другое. Ты выжил. Ты пробился. Ты стал одним из немногих омег в Формуле-1, и каждый раз, когда ты выходишь на трассу, ты доказываешь, что это возможно. Этого недостаточно для фондов и программ? Возможно. Но это не ничего. — Я знаю, — сказал Ландо. — Просто иногда мне кажется, что я остановился на полпути. — Может быть. Но полпути это не конец пути. Ты всё ещё можешь вернуться к тому, о чём мечтал. Никто не говорит, что ты должен выбирать между семьёй и амбициями. У тебя есть три человека, которые тебя любят. Как думаешь, они поддержат тебя, если ты захочешь запустить фонд? Ландо подумал о Максе, который всегда говорил: «Если тебе это важно, делай». Об Оскаре, который никогда не отговаривал его ни от одной, даже самой безумной идеи. О Шарле, который сам прошёл через ад и теперь возвращался к жизни, поддерживаемый своей стаей. — Они поддержат, — сказал он. — Они всегда поддерживают. — Тогда в чём проблема? Ландо замолчал. Он смотрел в свою чашку с кофе, словно пытался найти ответ на дне. Проблема была не в них. Проблема была в нём. В том, что он сам не знал, чего хочет. В том, что он запутался между тем Ландо, которым был, и тем Ландо, которым стал. И ему нужно было понять, могут ли эти двое ужиться в одном человеке. — Я не знаю, — честно сказал он. — Я просто… запутался. Фьютрелл кивнул. Он не стал давать советов, он знал, что Ландо сейчас не нужны советы. Ему нужен был кто-то, кто выслушает и не осудит. — Знаешь, — сказал он после паузы, — я всегда восхищался тобой. Не потому что ты гонщик. А потому что ты умеешь быть собой. Даже когда это неудобно. Даже когда это громко. Ты тот же Ландо, что и десять лет назад, просто теперь у тебя есть мужья и чуть больше ответственности. И это не делает тебя хуже. Это делает тебя… полнее. Ландо поднял глаза. Фьютрелл смотрел на него с теплотой, которую редко показывал, обычно он прятал свои чувства за шутками и иронией. — Ты правда так думаешь? — Я правда так думаю. И ещё я думаю, что твой фонд для омег в спорте отличная идея. Я бы на твоём месте поговорил с Шарлем. Ему это тоже близко. Ландо моргнул. Шарль. Он не думал об этом, о том, что его собственный омега, омега, который прошёл через кошмар и вернулся, мог бы быть заинтересован в таком проекте. Что они могли бы делать это вместе. Эта мысль была такой простой и такой очевидной, что Ландо не понимал, как он не додумался до неё раньше. — Ты гений, — сказал он. — Я знаю, — Фьютрелл снова стал самим собой, надменным и очаровательным одновременно. — А теперь допивай кофе и иди звонить своим. Они, наверное, там с ума сходят. Ландо остался в студии ещё на пару часов. Они говорили о бренде, о новых идеях, о том, что можно было бы сделать вместе. Фьютрелл показал ему эскизы новой коллекции мерча, и Ландо, как в старые времена, начал давать комментарии «это слишком скучно, добавь цвета», «этот крой не подойдёт омегам, он жмёт в плечах», «а вот это гениально, сделай ещё три варианта». К тому моменту, как он вышел из студии, дождь уже закончился, и сквозь тучи пробивались робкие солнечные лучи. Он не знал, что будет дальше. Он не знал, запустит ли фонд, вернётся ли к старым мечтам, станет ли тем революционером, которым хотел быть. Но внутри больше не было того тянущего чувства. Оно сменилось чем-то другим, лёгким, почти воздушным. Ощущением, что всё ещё впереди. Что ему не нужно выбирать между Ландо-революционером и Ландо-мужем. Что эти двое могут существовать вместе. Просто нужно дать им шанс. Вечером он сидел в гостиничном номере и звонил домой по видеосвязи. На экране появились трое, Макс, Оскар и Шарль, втиснувшиеся в кадр так, что были видны только их лица. — Ты как? — спросил Макс, и его голос прозвучал обеспокоенно. — Всё нормально? — Всё отлично, — ответил Ландо. — Я скучаю по вам. — Мы тоже скучаем, — сказал Шарль. — Гнездо без тебя холодное. — Я привезу тебе сувенир из Лондона. — Привези лучше себя. Этого достаточно. Ландо улыбнулся. Он смотрел на их лица, на Макса, который хмурился, пытаясь скрыть беспокойство, на Оскара, который молча стоял рядом и просто смотрел, на Шарля, чьи глаза были тёплыми и понимающими. Его люди ждали его. Всегда ждали. — Я скоро вернусь, — сказал он. — И у меня есть идея. Вернее, несколько идей. Я расскажу вам, когда приеду. — Мы слушаем, — хором сказали Макс, Оскар и Шарль. На следующий день Ландо сел на первый же рейс домой. У него в телефоне было несколько заметок с набросками, идеи для фонда, идеи для бренда, идеи для проектов, которые он когда-то отложил в долгий ящик. Он не знал, какие из них реализуются, а какие останутся мечтами. Но он знал, что больше не будет прятать эту часть себя. Потому что его стая заслуживала знать его целиком. И он сам заслуживал быть собой, не усечённой версией, а полной. Громкой, хаотичной, амбициозной. Именно такой, какой он был всегда.

***

Самолёт приземлился ранним утром, когда город ещё только просыпался, окутанный лёгкой дымкой тумана. Ландо вышел из терминала, вдыхая прохладный воздух, и почувствовал, как напряжение последних дней медленно отпускает его. Он был дома. Всю дорогу он прокручивал в голове предстоящий разговор. Что он скажет? Как объяснит? Он не хотел, чтобы его партнеры подумали, будто он сомневается в них или в их союзе. Это было не так. Он любил их так сильно, что иногда сам пугался этой любви, такой огромной, такой всепоглощающей. Но та другая часть, та, что мечтала менять мир, она тоже была реальной. И она заслуживала того, чтобы о ней знали. Когда такси остановилось у знакомых ворот, Ландо на мгновение замер. Дом выглядел так же, как всегда, уютный, тёплый, с цветущими вишнями в саду и горшками лаванды на крыльце. Ландо глубоко вдохнул, взял свой рюкзак, зонт, и направился к двери. Он не успел даже взяться за ручку. Дверь распахнулась сама, и на пороге возник Шарль, растрёпанный, в домашней футболке и тех самых плюшевых штанах, которые когда-то подарил Ландо, с кружкой чая в одной руке и телефоном в другой. Увидев Ландо, он замер на секунду, а потом его лицо озарилось той самой улыбкой, от которой у Ландо каждый раз подкашивались колени. — Ты вернулся! — воскликнул Шарль, и в его голосе было столько радости, что Ландо чуть не расплакался прямо на пороге. — Я же говорил, что вернусь, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Не получилось, голос дрогнул. Шарль шагнул вперёд и обнял его. Кружка с чаем оказалась опасно близко к тому, чтобы пролиться, но Шарль ловко перехватил её одной рукой, а второй прижал Ландо к себе. От него пахло домом, чаем, печеньем, тем самым цветочным шампунем, который он использовал. И Ландо, уткнувшись носом в его плечо, почувствовал, как последние остатки напряжения уходят. — Мы скучали, — прошептал Шарль ему в волосы. — Очень. Гнездо без тебя было неправильным. Как будто не хватало самой важной подушки. — Ты говоришь это только потому, что я позволяю тебе спать на моём плече, — пробормотал Ландо. — И поэтому тоже. Из глубины дома послышались шаги, и через секунду в прихожей появились Макс и Оскар. Макс был в том самом растянутом свитере, который Ландо когда-то купил ему на Рождество и который он отказывался выбрасывать, несмотря на протесты Оскара. Оскар, как всегда, выглядел так, словно только что вышел из каталога мужской моды, даже в домашней одежде он умудрялся быть безупречным. Они оба смотрели на Ландо с одинаковым выражением, смесь облегчения и любопытства. — Ну что, — сказал Макс, скрещивая руки на груди, — расскажешь нам, зачем летал в Лондон? Или это государственная тайна? — Расскажу, — пообещал Ландо, выпрямляясь и отпуская Шарля. — Только дайте мне сначала снять обувь и выпить чаю. Я продрог. — Чай уже готов, — сказал Оскар. — Я поставил чайник, когда Шарль получил твоё сообщение из аэропорта. Ландо посмотрел на Оскара, на его спокойное, тёплое лицо, на его руки, которые уже тянулись, чтобы взять у Ландо рюкзак, и почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от боли, от благодарности. Они всегда ждали его. Всегда. Через пятнадцать минут все четверо сидели в гостиной. Ландо, на своём любимом месте, в углу дивана, поджав ноги и обхватив кружку с чаем. Шарль сидел рядом, положив руку на его колено. Макс занял кресло напротив, а Оскар устроился на полу у журнального столика, он всегда говорил, что так ему удобнее думать. В камине тихо потрескивали дрова, и этот звук создавал ощущение уюта и безопасности. Ландо смотрел на них, на своих трёх людей, и собирался с мыслями. Он репетировал эту речь всю дорогу из Лондона, но теперь, когда они ждали, слова куда-то подевались. Он просто начал говорить, как всегда, сбивчиво и перескакивая с одного на другое. — Когда я встретился с Томом, — начал он, — всё было отлично. Мы болтали, смеялись, он рассказывал про Милан, я рассказывал про гонки. А потом он сказал кое-что. Не со зла, он вообще не хотел меня задеть. Он сказал, что я был для него эталоном омеги. Ярким, свободным, независимым. Что он смотрел на меня и думал: «Вот таким должен быть каждый омега». А потом он сказал, что ему немного грустно, потому что тот Ландо, тот, который мечтал менять мир, куда-то затих. Ландо замолчал, ожидая реакции. Макс нахмурился. Оскар перевёл взгляд на окно и его поза стала задумчивой. Шарль чуть сильнее сжал его колено, молчаливый жест поддержки. — И я сначала не понял, что меня задело, — продолжил Ландо. — Он же не хотел меня обидеть. Он говорил искренне. И именно это меня и зацепило. Потому что он был прав. Не в том, что я стал хуже, я не стал. Я счастлив с вами, вы лучшее, что случилось в моей жизни. Но он был прав в том, что я… затих. В юности у меня было столько планов. Я хотел создавать фонды для омег в спорте, я хотел менять индустрию, я хотел, чтобы каждый молодой омега-спортсмен знал, что ему есть куда идти. И что я сделал из этого? Почти ничего. — Ты основал бренд с Фьютреллом, — заметил Макс. — Это не почти ничего. — Да, основал. И это круто, я правда горжусь этим. Но это не то, о чём я мечтал. Это часть, но не целое. Он сделал глоток чая. Руки чуть дрожали, не от страха, а от волнения. Он боялся не того, что они осудят его, а того, что они не поймут. Что подумают, будто он не ценит то, что у них есть. — Я не жалею о том, что у меня есть вы, — сказал он, глядя по очереди на каждого. — Ни на секунду. Если бы мне пришлось выбирать между вами и любым фондом, любой карьерой, любыми амбициями, я выбрал бы вас. Не думая. Но… — Но тебе не нужно выбирать, — закончил Шарль, и его голос был мягким, понимающим. — Вот именно! — Ландо вскинул руки. — Я знаю это головой, но внутри всё равно есть это чувство. Что я недостаточно делаю. Что я мог бы больше. Что тот парень, который мечтал менять мир, куда-то делся, а вместо него остался я, просто гонщик, просто муж, просто Ландо. И я запутался. Я не знаю, как совместить эти две части себя. Он замолчал. В гостиной повисла тишина, но не напряжённая, не холодная. Скорее задумчивая. Макс сидел, опираясь локтями на колени, и смотрел на огонь. Оскар перестал крутить в пальцах какую-то безделушку с журнального столика и теперь смотрел на Ландо с тем самым внимательным, изучающим выражением, которое означало, что он глубоко обдумывает услышанное. Шарль молча гладил Ландо по колену, и этот простой жест был дороже любых слов. — Я полетел в Лондон, потому что мне нужен был кто-то, кто знает меня с детства, — продолжил Ландо. — Кто помнит того парня, который на скамейке в парке рассказывал, как он перевернёт мир. И Макс Фьютрелл… он выслушал меня. И сказал кое-что важное. Он сказал, что я всё ещё тот же Ландо. Что я не обязан выбирать между семьёй и амбициями. Что вы поддержите меня, если я захочу что-то изменить. И ещё он сказал, что Шарль идеальный партнёр для такого проекта. Потому что ему это тоже близко. Шарль моргнул. — Мне? — Тебе, — подтвердил Ландо. — Ты омега, который прошёл через ад и вернулся. Ты знаешь, каково это, быть сломленным системой. Если мы создадим что-то вместе, фонд, программу, не знаю, это будет не просто мой проект. Это будет наш проект. И это будет иметь смысл. Шарль смотрел на него широко открытыми глазами. В них читалось что-то сложное, смесь удивления, радости и того особого света, который появлялся у него только в самые важные моменты. — Ты правда хочешь делать это со мной? — спросил он тихо. — Конечно, хочу! Ты часть моей стаи. И ты понимаешь то, что альфы, при всей их любви, не всегда могут понять. Кто ещё будет со мной в этом, если не ты? Шарль ничего не ответил, он просто придвинулся ближе и обнял Ландо. Крепко. Очень крепко. И Ландо почувствовал, как его плечо становится мокрым, Шарль плакал, тихо, почти беззвучно, но это были хорошие слёзы. Слёзы человека, которого только что позвали в будущее. — Я всегда хотел что-то менять, — прошептал Шарль. — Когда я вернулся в гонки, я думал, может быть, мой пример поможет кому-то. Но этого недостаточно. А теперь ты предлагаешь делать что-то вместе. И это… это больше, чем я мог мечтать. Макс, который всё это время молчал, наконец подал голос. Когда он заговорил, его голос был низким и серьёзным, тем самым тоном, которым он говорил только о действительно важных вещах. — Ландо, послушай меня, — он подался вперёд, упираясь локтями в колени и глядя Ландо прямо в глаза. — Ты никогда не был просто гонщиком или просто мужем. Никогда. Ты Ландо Норрис, и это значит гораздо больше, чем ты думаешь. Когда мы встретились, я был одиноким, злым альфой, который думал только о гонках. Ты показал мне, что жизнь это не только трасса. Ты научил меня смеяться. Ты научил меня любить. Ты изменил мой мир, и этого уже достаточно, чтобы считать тебя революционером. А всё остальное это детали. Ландо открыл рот, чтобы возразить, сказать, что это не то, что он имел в виду, что он говорит о глобальном, о системном, но Макс ещё не закончил. — Я понимаю, о чём ты говоришь, — продолжил Макс. — Ты хочешь делать больше. Ты хочешь, чтобы твоя жизнь имела значение не только для нас, но и для других. Это прекрасно. Это правильно. И я скажу тебе то, что сказал Фьютрелл, мы поддержим тебя. Всегда. Если тебе нужен фонд, мы поможем с фондом. Если тебе нужна программа, мы поможем с программой. Если тебе нужно летать в Лондон к Фьютреллу каждую неделю, мы будем ждать тебя дома. Потому что ты наш, и мы хотим, чтобы ты был счастлив. Не просто в безопасности, не просто в гнезде, а по-настоящему счастлив. Оскар, который до этого момента молчал, вдруг заговорил. Его голос был тихим, но веским, как всегда. — Я помню, — сказал он, — как ты однажды сказал мне, что боишься быть слишком. Слишком громким, слишком хаотичным, слишком амбициозным. Я тогда ответил, что ты ровно столько, сколько нужно. И это всё ещё правда. Твои амбиции это не недостаток. Это часть тебя. И если ты хочешь изменить мир, я буду рядом. Мы все будем. Ландо почувствовал, как глаза снова начинают щипать. Он моргнул, раз, другой, но слёзы всё равно потекли. Горячие, быстрые, неконтролируемые. Это была реакция не на слова, хотя слова были прекрасны, а на чувство. На то самое чувство, которое он испытывал каждый раз, когда его стая доказывала, что он не один. Что его принимают целиком. Со всеми его амбициями, страхами, сомнениями. — Вы все такие… — начал он и замолк, не в силах подобрать слово. — Какие? — спросил Шарль, всё ещё обнимая его. — Я не знаю. Идеальные? Нет, не идеальные, у Оскара вон носки разные, а Макс храпит… — Я не храплю! — возмутился Макс. — Храпишь, — хором сказали Ландо, Оскар и Шарль. Это был, наверное, единственный вопрос, по которому у них было полное единогласие. Макс обиженно фыркнул и откинулся на спинку кресла, но в его глазах плясали искорки смеха. — Вы не идеальные, — продолжил Ландо, вытирая слёзы рукавом. — Вы настоящие. И вы всегда, всегда поддерживаете меня. Даже когда я сам не понимаю, что мне нужно. Даже когда я улетаю в Лондон без предупреждения и возвращаюсь с какими-то безумными идеями. Оскар подошёл к дивану и сел с другой стороны от Ландо, зажимая его между собой и Шарлем. Макс, видя это, тоже встал с кресла и присел на подлокотник дивана, кладя руку на плечо Ландо. Теперь они были все вместе, кокон из тел и тепла, и Ландо чувствовал себя в полной безопасности. — Расскажи нам о своих идеях, — попросил Оскар. — О фонде, о программах. Что ты хочешь сделать? Ландо глубоко вдохнул. А потом начал говорить. Сначала неуверенно, запинаясь, но чем дальше, тем быстрее и увереннее. Он рассказывал о том, что хотел создать платформу для молодых омег в автоспорте. О том, что мечтал организовать менторскую программу, чтобы те, кто только начинает свой путь в спорте, могли связаться с теми, кто уже прошёл через всё это. О стипендиях для талантливых омег, чьи семьи не могут позволить себе гоночную карьеру. О сотрудничестве с командами, чтобы они учитывали физиологические особенности омег при пошиве комбинезонов. О том, чтобы омеги в автоспорте перестали быть исключением и стали нормой. — Это огромный объём работы, — закончил он. — Я не знаю, сколько времени это займёт. Может быть, годы. И я не знаю, получится ли. Но я знаю, что хочу попробовать. — Мы попробуем вместе, — сказал Шарль. — У меня есть кое-какие связи в Федерации, я могу поговорить с ними о квотах для омег в младших сериях. — А я могу помочь с юридической стороной, — добавил Оскар. — У нас отличные юристы, они специализируются на спортивном праве. И у меня есть кое-какие сбережения, которые я могу вложить в фонд. — У меня тоже есть сбережения, — заявил Макс. — И связи. Много связей. Если нужно будет убедить спонсоров, я могу это сделать. Ландо смотрел на них, на свою стаю, которые за пять минут превратились из слушателей в полноценных участников его плана, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не горячее, обжигающее, а спокойное, ровное, уверенное. Как огонь в камине. Как чай в любимой кружке. Как дом. — Я люблю вас, — сказал он просто. — Я так сильно вас люблю. — Мы тебя тоже, — ответил Шарль за всех. — И мы гордимся тобой. Не только потому что ты гонщик. А потому что ты это ты. Они просидели в гостиной до позднего вечера. Обсуждали детали, спорили о названии фонда, Ландо предлагал что-то вроде «Норрис Фаундейшн», Макс говорил, что это звучит как название больницы, Оскар предлагал что-то нейтральное, а Шарль сказал, что в названии должно быть что-то личное. В итоге они так и не пришли к единому мнению, но это было неважно. Важно было другое, они начали. Ландо больше не был один со своими амбициями. У него была команда. Когда они наконец поднялись в спальню и забрались в гнездо, Ландо устроился в центре, прижавшись к Шарлю и положив ноги на колени Оскара. Макс лёг с краю, обняв всех троих одной рукой, и вскоре все затихли. Ландо лежал с закрытыми глазами, но не спал. Он думал о том, что завтра начнётся новый день, день, в котором у него будет не только семья, но и цель. Не просто гонки, не просто дом, а что-то большее. Что-то, что останется после него. И впервые за долгое время он чувствовал себя цельным. Не разорванным между двумя версиями себя, а единым. Ландо Норрисом, гонщиком, мужем, омегой, мечтателем. Всем сразу.