Тишка

      Когда я убил своего кота, я надеялся лишь только на то, что это поможет вернуть маму домой.       Мне было восемь в то лето, оно было солнечным и жарким. Мама покупала мне пломбир на палочке в ларьке «Славица», а папа водил меня в парк развлечений. Конечно, сейчас бы я это парком не назвал — из аттракционов на нашей набережной была только карусель, а все остальное было заставлено кафешками и ларьками с кукурузой, сладкой ватой и мороженым. Горячий ветер дул в лицо, а из соседней «Вкусно и точка» все выходили и выходили более старшие, но еще не повзрослевшие до конца дети. Им было лет по тринадцать или пятнадцать, но для меня они тогда казались большими и умными, а заодно и крутыми. Я хотел быть как они в будущем.       В один из таких дней, возвращаясь домой по людным улицам, разглядывая высаженные петунии и читая по слогам очередное высказывание жителя одного из домов, что постоянно писал разные гадости про людей из власти — причем одно из них я запомнил навсегда: там было написано: «Главврач Б.Сабов Юсупов жулик» — я услышал тонкое мяуканье. У самого поребрика, сжимаясь в облезлый и грязный комочек, лежал испуганный котенок. Он до того боялся шума вокруг, людей и внимания, что дрожал настолько крупной дрожью, что мне самому стало в тот момент страшно. Я никогда не знал, что животные могут дрожать. А этот котенок дрожал.       Мама и папа ушли вперед, а я все смотрел на котенка. Я подошел к нему, а он вдруг попятился, но так неловко и с таким вымученным визгом, что я аж дернулся. Он не мог двигать своими лапами. Они были сломаны.       Тогда, я не думая подхватил котенка на руки. Я давно хотел котика, но мама никогда не разрешала. Говорила, что мне нельзя трогать котов, что они будут для меня вредны. Тогда я очень обижался и злился. И в этот день я не смог пересилить запреты мамы, котенок оказался в моих руках.       Я спрятал его под свою джинсовую курточку и побежал за родителями в надежде, что они ничего не заметят. Поначалу так и было: они лишь изредка поглядывали на меня, примечая отстал я или нет, а сами разговаривали, кажется, о ценах на квартиры. Они давно хотели продать свою и купить новую, в новостройке ближе к окраине города, где воздух намного чище и свежее, чем здесь, в центре, наполненном людьми, машинами и выхлопными газами.       Но присутствие кота все же было замечено, причем раньше чем я бы хотел тогда. Родители обратили внимание на мою куртку, когда мы подошли к подъезду. Мама потребовала показать, что я прячу. Сначала я не хотел его показывать, но мама смотрела на меня так серьезно и пристально, что я уже было задумывался сдаться. Хотя очень не хотелось.       Мама уже было хотела самолично посмотреть, что у меня под курткой. Я уворачивался, убегал. Если она узнает про котенка, то точно запретит его брать домой.       Вдруг на курточке появилось мокрое пятно, а котенок громко-громко запищал. Мама ахнула, бросилась ко мне и с возмущением вырвала у меня из рук котенка, травмированного, больного. Она закричала. Ее расстроила испорченная кошкой курточка и присутствие котенка. Папа молчал. Он всегда молчал.       Мама, не говоря ни слова, развернулась и решительно зашагала к мусорному баку у подъезда. Я побежал за ней, хватая за руку, крича, что не надо, что я больше так не буду, что курточку можно постирать. Она отмахнулась, как от назойливой мухи. Бах — крышка бака откинулась, и котенок, жалобно пискнув в последний раз, исчез в темноте, среди гнилых очистков и сырых газет.       — Будешь знать, — сказала мама, отряхивая руки. — Нечего всякую заразу домой тащить.       Папа, как всегда, промолчал. Только посмотрел на меня странно, будто хотел что-то сказать, но не сказал. И мы пошли домой.       Я не плакал. Внутри всё сжалось в тугой, колючий комок, как тот котенок, только без голоса. Вечером я почти не ел, сидел над тарелкой с гречкой и копался в ней ложкой. Мама вздыхала, говорила, что я зря дуюсь, что это мне на пользу, что от котов одна аллергия и грязь. Я кивал, но не слышал. Я слышал, как за окном ветер шевелит жестяную крышку мусорного бака. Мне казалось, что оттуда все еще доносится писк.       Ночью я долго лежал с открытыми глазами. Мама и папа спали в своей комнате, дверь была чуть приоткрыта, и оттуда доносилось ровное папино похрапывание. Я ждал, пока свет в их комнате погаснет окончательно, ждал, пока перестанут скрипеть половицы. Потом осторожно спустил ноги с кровати, босиком, чтобы не стучать. В коридоре было темно и страшно, но я знал, что надо идти.       Дверь входная щелкнула тише, чем я думал. Я выскользнул на лестницу, потом во двор. Луна висела над деревьями, как плафон в кабинете у врача. Мусорный бак стоял там же, где и днем, но теперь он вонял намного сильнее: гнилыми огрызками, мокрой кожурой и еще чем-то кислым, от чего сразу заслезились глаза.       Я подставил ящик, который валялся у стены, полез вверх. Крышка откинулась с громким лязгом; я замер на секунду, прислушиваясь, не проснулись ли родители. Тишина. Тогда я сунул руку внутрь.       Оттуда пахло смертью. Мои пальцы нащупали влажные пакеты, какие-то ошметки, размокшую газету с надписью «жулик», которая расплылась и стала нечитаемой. Я шарил, не дыша, боясь наткнуться на крысу или еще на что-нибудь живое. И уже почти отчаялся, как вдруг под самой стенкой, у днища, я нашел теплый, слабо вздрагивающий комок. Он был жив.       Котенок даже не пискнул. Только задрожал мелко-мелко, когда я вытащил его наружу. Он весь пропах помоями, шерсть слиплась в колтуны, на мордочке запеклась какая-то черная грязь. Лапки его висели плетьми, как тряпичные. Но он дышал.       Я засунул его под футболку, прижал к голому животу — так теплее. И почти бегом, не чуя под собой ног, бросился обратно. Дверь, коридор, ванная — я включил свет, набрал в раковину чуть теплой воды. Котенок не сопротивлялся, когда я опустил его в воду. Только смотрел на меня мутными, полуживыми глазами. Я тер его своими ладонями, отмывал вонь, грязь, слизь. Вода становилась бурой, потом серой, потом почти прозрачной. Я намыливал его кусочком хозяйственного мыла и смывал, смывал, пока он не стал чистым. И тогда я увидел: лапки у него страшно перекручены, одна под неестественным углом, как засохшая ветка.       Он был еще совсем маленький. Белый с рыжими пятнами, как мороженое из ларька «Славица», только поломанное.       Я замотал его в чистую тряпку, какую нашел в шкафу, и отнес в свою комнату. Шкаф стоял у стены, полный моего старья из прошлогодних штанов, свитеров, которые уже малы, и коробок от игрушек. Я освободил нижнюю полку, постелил сложенную в несколько раз футболку, уложил котенка. Он дрожал, но уже не так сильно. Я тихонько погладил его по голове, и он вдруг, в первый раз лизнул меня в палец. Язык у него был шершавый, как наждак.       — Тише, — прошептал я. — Никто тебя не найдет.       Я притворил дверцу шкафа, оставив щелочку для воздуха, и лег на кровать. Уши были натянуты как струны. Каждую минуту казалось, что вот-вот скрипнет дверь родителей, и мама в ночной рубашке войдет, включит свет, увидит мокрые полотенца, а потом откроет шкаф.       Но она не пришла. И папа не пришел. Дом спал.