Знаю тебя наизусть

      В ванной тесно. Для двоих — точно. Для нас с тобой — особенно. Ты включила горячую воду, и зеркало затянуло паром. Воздуха и так не хватало, а теперь он вообще куда-то исчез. Голос в голове настойчиво советует не делать глупостей.       Поздно. Я уже здесь.       Ты повернулась ко мне лицом.       — Я, э-э... — переступаешь с ноги на ногу, прижимая гипс к груди. — Помоги снять. Сама не могу.       Можешь. Но я на всё согласен.       Пижамная рубашка. Мягкая, с длинным рукавом. Та, в которой ты спишь, когда холодно, зимой кутаешься как в кокон. Стоило тебе надеть её — и я хотел обнять. Чтобы ты больше не мёрзла. Тогда ещё не понимал, что желаю не только этого. Думал, достаточно будет просто быть рядом. Теперь знаю: достаточно не будет. Хочу, чтобы и ты смотрела на меня.       Тяну за край снизу, но останавливаешь:       — Нет, так неудобно. Спереди расстегни.       Спереди. Лицом к лицу. Ты специально? Или тебе всё равно? Или ты не подумала об этом?       Пуговицы. Маленькие, перламутровые. Не знаю, за что хвататься. Сверху — упрусь взглядом в твои губы — и всё, приехали. В детстве возился с застёжкой куртки, пока ты стояла смирно и смотрела в потолок. Теперь же ты не просишь застегнуть — ты просишь расстегнуть. Так что начинаю снизу. Там, по крайней мере, можно делать вид, что я занят рубашкой, а не тем, что под ней. И не нужно встречаться с тобой глазами.       — Руди, — теряешь терпение.       — Я делаю.       Неудобно. Дурацки. Чувствую себя идиотом, который впервые видит пуговицы. Руки не слушаются, но ткань расходится в стороны. Я даже не смотрю, просто ощущаю, как она перестаёт быть преградой. Под ней несколько сантиметров голой кожи между топом и поясом штанов. Не касаюсь. Притворяюсь, что всё контролирую. Но пальцы уже скользят по животу, их не остановить.       Джентльмен из меня никакой.       Вода шумит, а я уверен, что слышу, как ты перестала дышать. Расстёгиваю следующую, уже не глядя. Снизу вверх — и замираю на уровне твоего сердца. Оно колотится, отдаётся в венах на шее, в ямочке у самого её основания.       Ты тоже это чувствуешь? Слышишь, как громко?       Не выговариваю ни слова. Стягиваю рубашку. Ключицы — острые и хрупкие — бретельки топа сползают с плеч. Ты сама или я задел? Не помню. Помню только, как трудно дышать.       — Так нормально? — спрашиваю и не узнаю свой голос.       Ты киваешь. Молча. Наклоняешься и каждая линия твоего тела сейчас передо мной — открытая, беззащитная — мне кажется неприличной в своей простоте. Не могу моргнуть, даже не пытаюсь. Ты не специально, знаю, но это ничего не меняет. Волосы падают вперёд, открывая тонкую шею, с мелкими завитками на затылке, с хрупкими позвонками, которые хочется пересчитать губами. Как долго можно смотреть на чужую шею, чтобы это перестало считаться невинным?       Наверное, уже нельзя.       Кладу ладонь между лопаток. Медленно, очень медленно надавливаю, помогая опуститься ниже. Боже, что я делаю? Твоё тело слушается, прогибается сильнее — я веду, а ты доверяешь. В зеркале наши отражения — не оторваться. Чем дольше гляжу, тем острее ощущаю: между нами нет ничего, кроме воздуха. И воздуха почти не осталось.       — Так?       — М-м, — выдыхаешь, и это даже не слово, это звук.       Лейка в руке дрожит. Струя воды падает на затылок, и ты вздрагиваешь. Чувствую, хотя не касаюсь. Обтекает каждый изгиб шеи, и мурашки бегут за ухо. Ты всегда трогаешь его, когда нервничаешь. Волосы темнеют прядь за прядью, становятся мокрыми, тяжёлыми — а тону я.       Вода окатывает с головы до пояса, шланг со звоном падает в ванну. Засмотрелся на тебя.       Идиот.       Оборачиваешься. Я весь мокрый. Свитшот прилип к груди, тянет, мешает дышать. Стягиваю через голову, не думая, как это выглядит. Футболка задирается, открывая живот. Одёргиваю её, но поздно — ты уже всё видела. Украдкой, боковым взглядом. Быстрым и жадным. Таким ты никогда на меня не смотрела. Губы приоткрылись, но не сказала ни слова.       Стоит тебе задержать на мне внимание чуть дольше, чем на других, и я уже твержу себе: не может быть. Вдруг тебе просто жарко, или неудобно, или ты искала Большую Медведицу на моих рёбрах — они у меня там звёздным скоплением — или снова убедилась, что я придурок. Вариантов масса. А может, надеялась, что если сделать вид, что не разглядывала меня, то ничего и не было? Не знаю, снова подыгрываю.       Но не могу я молчать об этом вечно.       Набираю шампунь в ладонь. Пальцы входят в волосы — плавно, будто время застыло. Скольжу вокруг висков, за ушами, там, где ты особенно чувствительная. Знаю это место. В детстве ты не давала никому прикасаться к нему. Даже мне. А сейчас позволяешь. Перебираю пряди с осторожностью. Это даётся с трудом — внутри всё кричит. Хочется запустить их глубже, сжать, притянуть тебя к себе.       Смываю пену, и волосы становятся гладкими, блестящими. Всякий раз, когда провожу от корней до кончиков, твоё дыхание сбивается. Полотенце впитало твой запах — тот, что всегда остаётся на твоих вещах, который я узнаю среди сотни других. Он не отпускает меня, даже когда тебя нет рядом. И кожа помнит каждое прикосновение — оно уже не сотрётся. Я бы остался в этом моменте навсегда, если бы мог. Но что если уберу руки и всё исчезнет?       Стоим друг напротив друга. Ты с полотенцем на голове, а я не знаю, что делать и что сказать. Хочу отвести взгляд, но не могу. Хочу шагнуть назад, но ноги не слушаются. Не выходит дышать.       И, кажется, у тебя — тоже?       Капля медленно ползёт от виска по щеке, напоминая, что мы застряли в этой дурацкой ванной на грани. Дразнит, и я слежу за каждым её изгибом: вот она у уголка губ, скользит к подбородку, срывается вниз, к ключице, где под тонкой кожей бьётся пульс. Пальцы уже сами — даже не думаю — тянутся к шее, стереть, остановить это издевательство. Вздрагиваешь и закрываешь глаза.       Я не буду тебя целовать.       И не планировал. Но касаюсь губ. Мягких, тёплых, чуть солёных от шампуня. Ты не отстраняешься. Вообще. Только коротко выдыхаешь, и этот выдох остаётся на моих губах. Продолжу — не смогу остановиться. Но и остановиться не могу. Не понимаю, хочешь ли ты, правильно ли это, и постоянно кажется, что я всё выдумал.       Сердце не унимается. Отрываюсь на сантиметр, и тот становится пропастью, забирая всё, что было между нами. Замираю у твоих губ, не поднимая глаз. Боюсь увидеть равнодушие, или то, во что не смогу поверить. Но должен. Я должен посмотреть, что бы там ни было. Дышу твоим воздухом — медленно, осторожно, чтобы не разрушить этот хрупкий нереальный мир, который мы создали в тишине. Но она становится невыносимой, и вот-вот лопнет, как мыльный пузырь, оставив наедине с тем, что ни один из нас не смеет произнести.       Пожалуйста, не молчи.       — Я... — начинаю, но не могу закончить. Ты целуешь меня. Не даёшь договорить, утонуть в сомнениях. Губы — нежно, робко, но не колеблясь — приоткрываются, и я чувствую твой язык. Лёгкое, стеснительное касание, от которого всё внутри переворачивается. Ты хочешь большего, но не решаешься. Ладонь на моём затылке сжимается, притягивает ближе, будто боишься, что я отступлю. Будто я могу. Пальцы перебирают волосы, задерживаются у корней, и импульс пронизывает меня до самой глубины, где всё внутри бьётся в такт с тобой. Тону в ощущении её близости. Хочется ещё. Ещё. Ещё одного такого прикосновения.       Но ты медленно отстраняешься. Даже осознать ничего не успеваю — твои губы исчезают. Утыкаешься лбом в моё плечо, в ямочку между шеей и ключицей. Полотенце на полу. Влажные локоны касаются моей кожи, оставляя на ней жгучий след. И эта дрожь — твоя, но отдаётся во мне. Ты вцепилась в футболку, держишься, чтобы не упасть. Прячешь лицо, но не прячешься. Растерялась? Не знаешь, куда деть себя?       Я тоже.       Молчишь, и этот звук заполняет всё. Глажу по спине, глядя на наши размытые отражения в зеркале и считаю секунды, которые уже ничего не значат. Время остановилось. Снова. Ну и пусть стоит.       — Теперь ты будешь каждый день мыть мне голову? — произносишь тихо и отчётливо, но смысл доходит не сразу.       Вот оно, то самое «после». Ты напугана, не знаешь, что делать. Пытаешься шутить, но получается не очень. Беги. Спрячься. От меня, от себя, от того, что случилось между нами. Сделай вид, что ничего не было. И завтра, и послезавтра, если тебе так легче. Бегай сколько захочешь.       Я остаюсь.       Зажмуриваюсь на секунду — внутри паника. Не скажу, как мне страшно, что уйдёшь, если узнаешь, как сильно хочу, чтобы ты осталась. Ты и так на пределе, вижу. Но это не случайность. Я этого хотел, по-настоящему.       — Каждый, — улыбаюсь. Не потому что смешно, потому что это так на тебя похоже. — Если попросишь.       Ты смотришь на меня, и я вижу тебя впервые, хотя знаю наизусть — каждый жест, все твои привычки — всё. Время, проведённое вместе, больше не умещается в нашу дружбу. Не знаю, кто мы теперь и что будет дальше.       Но поздно. Я уже здесь.       — Завтра, — говоришь ты. — Завтра попрошу.