Навеки ваш, Адлер

      Адлер останавливается в дверном проёме.       Запах в комнате Хотори спёртый, тяжёлый — смесь выпитого сакэ и чего-то цветочного, что госпожа, по всей видимости, пролила на татами ночью. Он не морщится, просто принимает как данность. Поднос в его руках не дрожит — Адлер всё утро готовил завтрак. Фарфоровая чашка с зелёным чаем полна до краёв: рис и маринованные сливы — всё на своих местах.       Он находит госпожу без труда. Адлер не видит, но слишком тонко чувствует. Её дыхание неровное, тело распластано на татами и съехало в сторону от футона. Хотори не добралась до постели. Так бывает, когда количество выпитого переходит в качество — то качество отчаяния, которое она заливает алкоголем из раза в раз.       Адлер опускается на колени рядом со спящим телом, и ставит поднос на низкий столик у стены. Его пальцы находят её плечо сквозь шёлк спального кимоно. Ткань смята и слегка влажна от пота.       — Госпожа.       Адлер говорит негромко. Не будит, но настойчиво зовёт к реальности. Его ладонь остаётся на её плече.       Хотори шевелится. Он слышит обострённым слухом, как её ресницы разгоняют воздух. Дыхание меняет ритм. Хотори смотрит на него — Адлер знает это по тому, как лёгкий ток воздуха от её движений касается его щеки. А ещё он чувствует тоску. Она исходит от неё чем-то горьким, что его эспер-способности считывают безошибочно. Глухая, застарелая, знакомая тоска.       — Доброе утро, — говорит Хотори хриплым голосом. Даже не пытается сесть.       — Доброе, госпожа. Я принес чай и завтрак.       Она не отвечает. Адлер чувствует, как Хотори продолжает на него смотреть. В комнате тихо, только где-то за окном начинается день. В Этеро тёплое утро. Адлер знает это, потому что слышит пение неугомонных птиц, но жара дня до сих пор не разгорелась.       — Госпожа, вы снова использовали способность.       Это не вопрос, Адлер знает наверняка. Похмелье такого рода наступает только после того, как Хотори останавливает время. Её тело реагирует на собственную силу, как на отравление — головная боль, тошнота, разбитость. Сакэ — лекарство, которое становится ядом, когда она пытается им лечиться.       — Да, — Хотори не говорит больше ничего.       Адлер убирает руку с её плеча. Пора оставить госпожу и позволить прийти в себя. Чай остынет через двадцать минут, и можно будет заварить новый, когда она будет готова. Адлер уже собирается подняться, когда её пальцы сжимаются на его запястье.       — Останься.       Слово короткое и в нём нет каприза. Есть только просьба, тихая и сломленная.       Он садится обратно на пол рядом с ней. Татами чуть продавливаются под его весом, но Хотори тянет его за руку — вниз, к себе. Он не сопротивляется. Позволяет ей уложить себя рядом. Её пальцы поутру слабые, но такие настойчивые. Адлер ложится на спину, и через мгновение её голова оказывается у него на груди. Волосы Хотори пахнут вчерашним сакэ. Горько.       Госпожа лежит тихо. Он чувствует, как её дыхание проникает сквозь ткань его рубашки. Он не обнимает её — руки остаются вдоль тела. Таких вольностей он себе не позволяет… первым. Адлер даёт ей право решать самой — его тело лишь средство обеспечить комфорт.       — Знаешь, — говорит Хотори в его грудь, — мы с тобой уже столько лет вместе. Целая вечность прошла. Помнишь, столько всего пережили?       Он чувствует каждой клеточкой, как двигаются её скулы, когда она говорит.       — Да, госпожа.       — Клановые дрязги… аномалии, смерти, — Хотори вздыхает. — Люди приходят и уходят, а ты здесь. Мы с тобой всегда остаёмся.       Она замолкает, но Адлер ждет. Он знает, что Хотори ещё не закончила тревожащий её монолог.       — Я всегда буду на вашей стороне, — успокаивает он. — Ведь вы — моя госпожа.       Это самая чистая правда. Его держит рядом давно не обязанность и не долг.       Хотори на эти слова поднимает голову.       Адлер знает, потому что её волосы скользят по его рубашке, и поток воздуха меняется — теперь она смотрит ему в лицо. Он чувствует близость так ясно, что обычные люди не понимают — как слепой видит так хорошо? Её тепло, её пульс в венке на шее — Адлер чувствует это биение под собственной кожей. Дыхание Хотори касается его губ. Так близко, что его сенсоры взрываются градом чувств.       Чуть неровный стежок на воротнике кимоно, сухость её губ, легкая дрожь в пальцах, которые всё ещё держат его запястье.       — Ближе тебя у меня никого нет, Адлер, — голос Хотори грустен. — И вряд ли когда-то будет. Мы с тобой словно одни в этом мире.       Адлер кивает, он понимает. Но Хотори решает взорвать их мир.       Её губы касаются его, и под веками взрываются яркие вспышки.       Хотори наклоняется медленно, и Адлер мог бы отстраниться, у него есть в запасе целая секунда. Но он остаётся и впитывает вкус её губ. Сухих, чуть горьких от вчерашнего сакэ. Он ощущает каждую микротрещинку, и внутри поднимается огромная волна.       Обострённое восприятие не щадит его даже сейчас. Каждое прикосновение губ, как ожог. Как вспышка чего-то немыслимо яркого. Хотори целуется нежно, и нежность впивается иглами чувств под кожу. Она несёт стыд, потому что это неправильно. Несёт трепет, который Адлер так давно хранил в себе. Несёт голод всех прожитых вместе лет.       Это безумие. Это неправильно. И одновременно самое верное, что происходило с Адлером за долгую-долгую жизнь.       Жёсткость татами под спиной. Её нежные волосы. Собственное влечение. Вкус её губ.       Адлер поднимает руки и касается её плеч, но Хотори отстраняется. Откидывается обратно на спину и вздыхает.       — Боже, как мне плохо… — Адлер слышит её неровное дыхание и сам дышит на пределе. — Голова раскалывается. Раннее утро — это наказание, Адлер. За всё.       Её кимоно сбилось — одна пола задралась, открывая колено. Адлер не видит, но слышит шорох ткани и чувствует жар, исходящий от распалённой кожи. Океан огня. Хотори сейчас уязвима. Разбита и без привычных защит, которые строит вокруг себя днём.       — Я помогу, моя госпожа, — он уверенно поднимается на локте.       Адлер находит её пояс на ощупь. Оби, завязанный вчера кое-как, уже наполовину распущен. Его пальцы тянут за край, и ткань поддаётся легко. Шёлк скользит, освобождая нагую кожу. Адлер разводит полы кимоно в стороны и чувствует, как Хотори вздрагивает всем телом. Слышит, как учащается пульс.       Адлер наклоняется ниже.       Его губы касаются её ключицы. Тонкая кожа пахнет солью и горьким алкоголем — запах времени и последствий, которое оно несёт. Он целует ключицу медленно. Его губы исследуют каждую неровность кожи. Но пальцы идут впереди губ, прокладывая путь.       Мягкая грудь. Адлер чувствует, как её соски твердеют под его ладонями, ещё до того, как он касается их губами. Он может пересчитать каждую растяжку — его осязание обнажает её до костей. Губы скользят по груди. Ниже вдоль рёбер. Мягкий живот.       Мышцы чуть вздрагивают, когда Адлер проводит языком по ложбинке у пупка.       У Хотори есть маленький шрам на бедре. Крошечный, почти незаметный. Адлер находит его кончиками пальцев. Осколок аномальной вазы из её собственного магазина оставил ей украшение семь лет назад. Он тогда сам перевязывал рану. Сейчас же целует это место, чувствуя каждую неровность кожи на линии губ.       Хотори не сопротивляется. Чуть двигается на татами, когда Адлер разводит в стороны её бедра.       Её ноги тяжелеют в его руках — она доверяет ему полностью. Адлер оставляет короткие поцелуи, опускается ниже. Низ живота. Внутренняя часть бедра. Тёплый лобок. Он чувствует жар, исходящий от неё ещё до того, как касается языком.       Его рецепторы взрываются искрами. От мягкости и влаги, которая уже успела проступить. Адлер раскрывает её большими пальцами и медленно проводит языком. Дыхание Хотори прерывается над ним. Снова. И снова. Он задерживается на точке вверху, зная — это место самое чувствительное. И Хотори тут же выгибается на татами, подавая бёдра навстречу ему.       Он рисует круги по клитору языком. Медленные, ровные. Его пальцы входят в неё и чувствуют, как напрягаются мышцы влагалища. Каждый её вздох имеет музыкальный ритм: вдох — задержка — выдох.       Адлер не видит лица, но чувствует, как влаги становится больше, и как тело Хотори начинает подыгрывать его языку.       Он не торопится. Время — единственное, что у них есть в избытке. Времени у них больше, чем у обычных людей.       И сейчас он растягивает его так же, как Хотори растягивает паузы своей способностью. Каждое движение языка — тщательно выверенное. Адлер знает, как довести свою госпожу до исступления. До самой искренней мольбы.       Он читает её тело как книгу, которую знает наизусть, но никогда не устает перечитывать. Движение языком вокруг и лёгкое давление внутри обязательно вызовут яркий стон.       Её оргазм начинается с того, что мышцы влагалища крепко сжимают пальцы. Адлер не останавливается, он продолжает мягче, чувствуя пульсацию на своих губах. Звонкий стон разносится по всему магазину «Эйбон».       Хотори обмякает, и Адлер медленно отстраняется. Вытирает губы тыльной стороной ладони и поправляет её кимоно. Не завязывает, просто возвращает полы на место, прикрывая тело.       Хотори лежит раскрасневшаяся на татами. Дыхание всё ещё неровное, но становится всё спокойнее. Адлера это радует.       — Признайся, ты чувствуешь время так же остро, как я, да? — спрашивает Хотори вполголоса и гладит его по плечу.       — Я чувствую его через вас, госпожа.       Она усмехается.       — Мы с тобой — два экспоната, Адлер, — она тянет его к себе на татами и обнимает, прижимаясь грудью к плечу. — Аномалии, задержавшиеся в этом мире дольше положенного. Наблюдающие, медленно стареющие… — она замолкает на секунду. — Спасибо тебе за каждое новое утро.       Хотори переводит дыхание.       — Ты единственный, с кем я не чувствую себя одинокой во времени.       Адлер поворачивает голову и ясно видит её сквозь закрытые веки. Лёгкий румянец на щеках. Неаккуратно растрепавшиеся волосы. Распахнутое кимоно. И вся — его.       — Я всегда буду подле вас, — тихо произносит он. — Всегда, госпожа.       Адлер находит её руку и разрешает себе наклониться к её лицу, оставляя на губах бережный поцелуй.       Чай на столике уже остыл. Но у них есть время, чтобы поставить ещё ни один.