сладкий запах разложения

***

      Пять месяцев — достаточный срок, чтобы забыть, каким был мир до острова.       Солдатик больше не смотрит на море. Море — это напоминание о том, что есть берег. Он смотрит на стены. На бетон. На лампочку, которая моргает в такт его пульсу — или пульс бьётся в такт лампочке, он уже не различает.       Джон лежит на матрасе. Когда-то он спал на боку, свернувшись калачиком. Теперь — на спине — ноги вытянуты, руки вдоль тела, как в гробу. Бен поправляет одеяло. Не потому, что Джону холодно. Потому что если не поправить, нечем будет занять руки.       Ноги Джона не работают уже вторую неделю. Бен массирует их каждый вечер. Не из-за того что верит в чудо. Потому что если не массировать, он не сможет заснуть. Руки будут помнить, что нужно куда-то деться, и потянутся к горлу. К чужому или собственному — он пока не знает.       Он разминает икры — мышцы дряблые, как у старика. Колени — костлявые, холодные. Бёдра — там, где кожа тоньше всего и проступают синие вены. Джон не чувствует ничего, только давление. Глаза закрыты. Дыхание ровное. Он мог бы спать — или притворяться.       Пальцы Бена скользят выше, к чужому белью. Замирают. Кожа там тёплая, мягкая, беззащитная. Он трогает её подушечками — медленно, как слепой, который учится читать шрифтом Брайля. Потом убирает руку.       Встаёт. Идёт к двери. Останавливается. Возвращается. Кладёт ладонь обратно. Давит сильнее.

***

      Бен сидит на стуле, смотрит на спящего Джона. Внутри стоит привычный гул. — Ты гниль, — шепчет старый голос. Но как-то вяло. Без прежней злости. — Знаю, — отвечает Бен вслух. И удивляется — он больше не чувствует отвращения. Только усталость.

***

      Рыба кончилась. Не на острове — в Джоне. Он больше не может её есть. Бен смотрит, как сын выплёвывает кусок в ладонь, как его выворачивает наизнанку, как желчь течёт по подбородку, смешиваясь со слюной. Тело Джона содрогается — мелко, противно, без звука. Слёз нет. Только спазмы, только мокрый рот и пустые глаза.       Бен вытирает его лицо подолом футболки. Футболка пахнет рыбой. Всё вокруг пахнет рыбой — стены, матрас, руки. Он ненавидит этот запах.       На южной стороне острова он находит кусты с плодами, похожими на манго. Сладкие, терпкие, с ярко-оранжевой мякотью. Бен пробует первый — и его передёргивает. Слишком приторно. Гадко. Как сироп, которым поят детей, чтобы они не плакали.       Джон ест их с жадностью. Пальцы дрожат, когда он берёт плод. Зубы вгрызаются в кожуру, сок течёт по подбородку, по шее, за воротник. Облизывает пальцы — медленно, от основания до кончика. Бен смотрит на язык — розовый, влажный, скользящий по коже. И отворачивается.

***

      Бен замечает это спустя почти месяц. Он входит в комнату — и останавливается. В воздухе что-то изменилось. Пропал запах рыбы, пота, мочи. Вместо них — что-то сладкое. Тёплое. Молочное.       Он подходит к матрасу. Наклоняется над Джоном — тот спит, рот приоткрыт, дыхание влажное. Бен втягивает носом воздух у его шеи. Потом у ключиц. Потом у подмышек — там запах сильнее, гуще. — Нравится? — шепчет голос, уже какой-то другой. С хитрой ноткой в каждом произнесённом звуке. Внутри что-то шевелится — не крик, не укор. Просто констатация. — Сладкий, правда?       Бен не понимает, откуда это. Не запах — а голос. Певучий, лукавый, его собственный, но неправильный.       В следующие дни Бен ловит себя на том, что ищет запах, что исходит от Джона. Когда входит в комнату — сначала нюхает, потом смотрит. Когда массирует ноги — прижимается ближе, чем нужно, к пояснице, к плечу, к ямке под коленом. Когда моет Джона в душе — трётся носом о его спину, делая вид, что достаёт до плеча.       Джон не чувствует. Или притворяется. Бен не знает. Он знает только одно, этот запах — сладкий, чуть кисловатый, как скисшее молоко, — застревает в носу, в горле, под языком.

Он хочет попробовать его на вкус.

***

      Джон перестал бриться. Не то чтобы он делал это регулярно раньше — сил хватало только на то, чтобы доползти до туалета и обратно. Но сейчас щетина покрывает щёки, подбородок, забирается на шею — жёсткая, колючая, местами с проплешинами, где кожа шелушится.       Бен смотрит на неё во время кормления. Во время массажа. Ночью, когда Джон спит, а он сидит на стуле и не может заснуть.       Голос не унимается — но не кричит. Наставляет — ласково, приторно, маскируя мерзость заботой. — Посмотри на него. Со щетиной он так похож на тебя. Такого же старого, уставшего. Ты бреешь себя — почему не побрить его? Помоги сыну, Бен.       Бен трёт лицо руками. Голос прав. Джон с щетиной — это не Джон. Это какой-то чужой уставший мужик, который занял место его сына.       Утром Бен достаёт бритву. Не станок — опасную бритву, старую, еще с тех самых времён. Она лежала на дне рюкзака, завёрнутая в кожаную полоску. Тяжёлая. Холодная. Лезвие блестит даже в тусклом свете лампочки.       Берёт миску с тёплой водой, полотенце, мыло. Идёт в комнату. — Я побрею тебя.       Джон открывает глаза. Смотрит на бритву, потом на Бена, ведет ладонью по своему лицу. Морщится. Не отвечает, но откидывает голову обнажая беззащитное бледное горло.       Бен садится на край матраса. Мочит полотенце в тёплой воде, отжимает — вода капает на колени, тёмные пятна на джинсах. Прижимает полотенце к нижней половине лица Джона. Ткань влажная, горячая. — Подожди, — говорит Бен.       Внутренний голос молчит и это пугает. Бен смотрит, как пар поднимается от полотенца, как расслабляются мышцы челюсти. Вспоминает, как выглядел Джон без щетины — гладкий, почти девичий, с тонкой кожей на скулах.

Красивый.

      Через минуту он убирает полотенце. Намыливает щёки Джона — мыло дешёвое, пахнет хвоей и химией. Пальцы скользят по щетине — жёсткой, колючей, царапающей подушечки. Водит по скулам, по подбородку, по шее — от кадыка до яремной впадины. Берёт бритву. — Не дергайся.       Первый раз он проводит по щеке — от виска к подбородку. Медленно. Опасная бритва требует навыка — лезвие идёт под другим углом, чем станок. Ведущая рука почти не дрожит, но вторая, которая натягивает кожу, — мелко трясётся.       Щетина остаётся на лезвии — серая, жёсткая. Бен вытирает бритву о край полотенца.       Второй раз — по подбородку. Там кожа неровная, ямочки. Бен растягивает её пальцами, натягивает до белизны. Джон смотрит в потолок. Не моргает. Только горло поднимается и опускается — глотает слюну. — Замри, — командует Бен. Голос звучит жёстче, чем нужно. Но Джон послушно замирает.       Лезвие скользит по коже — мягко, почти ласково. Бен вытирает бритву снова. Вода в миске мутная, с мелкими волосками.       Третий раз — по шее. Самое опасное. Бен оттягивает кожу у кадыка. Лезвие касается шеи — холодное, острое. Он ведёт снизу вверх — миллиметр за миллиметром. Джон не дышит. Бен тоже. Неясняй страх бьется где-то в район солнечного сплетения.       Лезвие проходит. Кожа чистая, гладкая, без единого пореза. Но Бен не убирает бритву. — Ну давай. Ты же хочешь. Ты всегда хотел. Просто боялся, Бен. — Я не боюсь, — мысленно огрызается Солдатик.       Он замирает. Смотрит на шею — тонкую, беззащитную, с бьющимся пульсом. Смотрит на губы — приоткрытые, влажные, Джон дышит ртом.       Бен наклоняется. Он не думает. Не планирует. Просто делает. Лезвие всё ещё прижато к горлу. Одно движение — и порез. Одно движение — и кровь. Бен накрывает губы Джона своими.       Не поцелуй. Не то, что бывает между любовниками. Просто — губы на губах. Только тепло. Только чужое дыхание, которое сбилось, остановилось, а потом выдохнуло прямо в рот с тяжелым задушенным хрипом.       Джон не двигается. Не целует в ответ. Не отталкивает. Даже не моргает — смотрит в потолок расширенными зрачками. В уголках глаз скапливаются слезы. От напряжения. От бессилия. — Тебе не стыдно, Бен? Бритва у горла… А дальше что? Пистолет у виска и твой член у него во рту? — внутри, из самой глубокой складки сознания, выползает голос. Не крик. Не вой. Тихое, мерзкое хихиканье. Как будто маленькая паскудная тварь, которая всегда сидела в углу и ждала, наконец-то дождалась. — Заткнись, — мысленно шепчет Бен.— Это… Это ты меня подстрекаешь. — Бен, ты не хочешь, чтобы я замолкал. Потому что тогда ты останешься один на один с тем, что сделал. А так — я с тобой. Я всегда буду с тобой. И Джон тоже. Если ты будешь делать все правильно.       Бен растерянно молчит, разглядывает бритву в своих пальцах, наблюдает за тем как напуганно движется чужой кадык, когда Джон вновь пытается сглотнуть вязкую слюну, что обволакивает горло. — Ну вот, — шепчет голос почти ласково. — Гниль — это когда мясо портится. А ты — живее всех живых. И только что поцеловал собственного сына. Гниль пассивна. А ты — активен. Ты — действие. Ты — разложение.       Бен отшатывается. Бритва выскальзывает из пальцев, падает на пол — глухой металлический стук. Джон вздрагивает — в первый раз за все время. Глаза распахиваются сильнее, зрачки сужаются. Он нервно выдыхает и возвращается голову в удобное положение, но избегает взгляда Солдатика.       Бен смотрит на него. На губы — чуть припухшие, влажные. На шею — тонкую, с красной полоской от лезвия. Едва заметная, но застывшая на коже, словно ошейник. — Я… — начинает Солдатик и замолкает. В голове гудит, перед глазами плывут цветные пятна. — Что — ты? Хотел сказать, что это случайно? Что ты не хотел? Бен. Ты хотел. Ты всегда хотел. Просто у тебя наконец-то появилась возможность, — усмехается голос внутри головы.       Солдатик сжимает зубы. Собирает бритву, полотенце, миску. Руки не дрожат — он не позволяет. Выходит. В дверях слышит — или ему кажется — тихий смех у себя в голове. Бен не реагирует.       Он не трогает Джона до самого вечера. Приносит пару фруктов, когда темнота расползается за окнами и вновь возвращается на кухню. Смотрит на свои руки. Они не дрожат.       Воспоминание подкрадывается тихо и бессовестно, словно клещ готовый присосаться к самому слабому месту. Солдатик прокручивает случившееся в голове сотый раз, и понимает, что испытывает то самое тихое, мерзкое удовольствие.       Бен закуривает последнюю сигарету. Смотрит в стену. Думает о том, что завтра Джон снова обрастёт щетиной. И ему снова придётся бриться.

***

      Ночью Солдатик просыпается от того, что его лицо уткнуто в затылок Джона. Он не помнит, как перевернулся. Пальцы сжимают чужую талию, нос зарыт в волосы. Запах — здесь, у корней, самый сильный. Как будто молоко сочится из пор, пропитывает кожу, волосы, подушку.       Бен вдыхает. Выдыхает. Вдыхает снова — глубже, жаднее. Губы сами собой размыкаются, язык скользит по коже — там, где заканчиваются волосы и начинается шея.

Солёная. Сладкая. С привкусом фруктовой кислоты.

      Он лижет снова. Трётся носом, оставляя дорожку слюны. Джон вздыхает во сне — не просыпается, но тело отвечает — мышцы расслабляются, голова откидывается назад, открывая горло.       Бен замирает. Внутренний голос, та самая маленькая тварь, хихикает где-то на периферии, но не вмешивается. Только смотрит. Ждёт.       Бен отстраняется. Ложится на спину. Смотрит в потолок. Тело накрывает волной неконтролируемой дрожи.

***

      Летний душ. Три стены из обычного, потемневшего от воды дерева, щели между досок, сквозь которые видно кусты. Пол — решётчатый, вода уходит в землю под ногами. Пахнет мокрой древесиной, прелыми листьями, чем-то холодным и живым. Вода льётся из ржавого крана — тёплая, почти горячая, пар поднимается к потолку.       Бен втаскивает Джона внутрь. Джон не может идти — ноги волочатся по земле, оставляя борозды в песке. Бен подхватывает его, ставит лицом к стене. Рядом — старый стул, который Бен принёс сюда месяц назад — облезлый, с прогнившими ножками и высокой спинкой. Джон хватается за спинку обеими руками. Пальцы скользят по мокрому дереву — он перехватывает, сжимает сильнее, впивается ногтями.       Вода бьёт по спине, по плечам, по затылку. Джон вздрагивает — не от холода, от самого удара. Тело помнит, каково это — быть неуязвимым. Тело врёт.       Бен берёт мочалку — жёсткую, драную. Трёт спину — от лопаток до поясницы. Сильно. До красноты. Пена течёт по бокам, по ногам, собирается в лужи между досок. Джон выдыхает. Сжимает спинку стула так, что костяшки белеют. — Больно.       Солдатик хмыкает, впервые за долго время слыша голос сына. Отбрасывает мочалку, намыливает руки — масло для душа — пахнет кокосом и химией. Проводит ладонями по груди — рёбра торчат, можно пересчитать. По животу — впалый, но не дряблый. По бёдрам — кожа тонкая, почти прозрачная, видны вены.       Джон стоит, опираясь на стену и стул — вес перенесён на руки, ноги трясутся, колени подгибаются. Бен убирает руку — Джон не падает. Держится сам, но как — на грани, каждую секунду, мышцы дрожат, пальцы скользят по мокрой спинке. — Ну чего ты мнёшься? — шепчет знакомый голос, — Ты уже сделал всё остальное. Бритьё, поцелуй… Чего ты ждёшь? Разрешения? Он сам давал его тебе. Вспомни.       Бен чертыхается сквозь сжатые зубы. Наклоняется ниже, прижимается носом к затылку. Вдыхает. Запах молока — смешанный с кокосом и мокрым деревом, с потом и чем-то сладковато-гнилым, что идёт изнутри. Бен трётся щекой о мокрые волосы. Потом языком — по шее, от линии волос до плеча.

Солёная. Сладкая. С привкусом масла.

      Бен лижет снова — длинно, от плеча до уха. Кожа под языком горячая, влажная, дрожит. Джон не двигается. Только пальцы сильнее впиваются в дерево.       Бен проводит руками по животу Джона — вниз, к паху. Обхватывает член — вялый, холодный, сжавшийся от воды. Джон вздрагивает, но больше никак не реагирует. Бен трёт головку большим пальцем — механически, без цели. Просто трогает. Потом убирает руку.       Хватает флакон с маслом для душа. Выдавливает на ладонь — тёплое, вязкое, маслянистое, с тем же кокосовым запахом. Смазывает пальцы. — Вот так, — шепчет голос внутри головы. — Не спеши. Не делай ему больно. Он стал слишком слабым, после потери способностей.       Бен вводит один палец — медленно, почти осторожно. Джон сжимается — больно, тесно, но масло скользит, не жжёт, не щиплет, только оставляет на коже жирную плёнку.       Второй. Джон открывает рот — без звука, как рыба на песке. Ноги подкашиваются — он висит на стуле, на стене, на пальцах Бена внутри. Солдатик держит его свободной рукой за талию, не даёт упасть.       Третий. Джон всхлипывает — коротко, сдавленно. Глаза мокрые, но он не плачет, лишь сжимается сильнее, будто не жалея пускать.       Бен двигает пальцами — растягивает, разминает. Масло стекает по бёдрам, смешивается с водой, делает кожу скользкой, блестящей. Пахнет кокосом и потом, который уже не смыть.       Солдатик вынимает пальцы с тихим хлюпающим звуком. Смазывает член — много, щедро, так, чтобы не было больно. Приподнимает Джона за бёдра — тот почти висит, но одна рука на стуле, другая — на стене. Ноги не держат — колени подогнуты, ступни скользят по решётчатому полу.       Бен входит. Один плавный толчок — до конца. Джон сбивает дыхание — выдыхает без звука, смотрит в одну точку на деревянной стене, где сучок похож на глаз.

Он мой. Всегда был. Теперь — целиком.

      Солдатик вдруг явственно осознаёт, что действительно хотел это сделать. С первой секунды, как только увидел его. И лишь укрепился в своем желании, когда Джон стал беспомощным. Зависимым.       Бен двигается медленно. Вода льётся на них, заливает лица, глаза, рты. Джон не закрывается — вода течёт по векам, по губам, он не смыкает глаз. Смотрит на сучок. Дышит через раз.       Солдатик утыкается носом в затылок. Вдыхает запах молока — сильный, почти приторный, как будто прокисший йогурт, как будто фрукты, которые начали гнить. Проводит языком по шее, по мокрым волосам.       Внутри — горячо, тесно, пульсирует. Джон чувствует каждый толчок — не как удовольствие, как давление, как напоминание, что внутри ещё что-то живое. И от этого становится дурно.       Солдатик перехватывает его удобнее. Цепляет под коленями, полностью забирая вес обмякшего тела. Угол меняется, и Джон впервые пытается отстраниться. Дыхание становится быстрым, поверхностным, горячие стенки сжимаются сильнее, почти остервенело.       Джон выгибается, хватаясь дрожащими пальцами за свой полувставший член, будто пытаясь прикрыть. Но Бен все равно видит как из него выливается белое, вязкое, быстро сменяясь мочой. Слышит приглушенный вой сына, похожий на плачь раннего животного.       Ему стыдно. Плохо. Отвратительно. Он трясётся от безысходности и сжимает член отца еще сильнее. Сводя с ума окончательно.       Солдатик кончает с рычанием, прикусив шею Джона. Зубы впиваются в кожу — не больно, почти ласково. Тепло разливается внутри, вытекает по ногам, смешивается с водой и маслом. — Какой же ты хороший отец, Бен. Просто замечательный. — шепчет тварь голосом, который когда-то принадлежал ему самому. И смеётся.       Они стоят под душем долго. Бен не выходит. Держит Джона за талию, не даёт упасть. Джон смотрит на деревянную стену. Всё тело висит на руках Бена, на его члене, который все еще стоит. И от этого особенно мерзко.       Бен закрывает воду. Выносит Джона на руках. Укладывает на матрас, укрывает одеялом. Сам садится на стул. Смотрит на свои руки. Пахнут кокосом, деревом, сыном. — Раньше она кричала, — думает Бен. — Голос внутри. Та, что называла меня гнилью. Она верила, что я могу остановиться. Может быть, и я верил.       Теперь совесть молчит. Уступая место тому, кому все это нравится. Приходится по вкусу. — Я не сломался, — шепчет он мысленно, проверяя, отзовётся ли совесть. Но она молит. Ответом становится пустота.       Джон лежит на матрасе, свернувшись калачиком, первые изменения спустя несколько недель. Одеяло сбилось, открывая голые ступни — бледные, с синими венами, с пальцами, которые иногда вздрагивают, когда ему снится что-то страшное. Возможно, Бутчер. Возможно, Бен.       Бен смотрит на свои руки. Они ещё помнят чужую кожу — влажную, горячую, дрожащую. Помнят, как скользили по рёбрам, как сжимали талию, как входили туда, где не должны были быть.       Внутри — тишина. Внутренний голос, маленькая паскудная тварь — молчит. Может быть, устала. Может быть, придумывает что-то другое. Может быть, просто ждёт, когда Бен снова сорвётся. — Понравилось? — шепчет она наконец, когда Бен уже почти засыпает. — Нет. — едва шевеля губами отвечат Бен. — Лжец.       Бен закрывает глаза. Не отвечает. Потому что знает, что она права.       Джон не просыпается, когда отец опускается рядом, но когда Бен обнимает его со спины, прижимается сам — поджимает колени к животу, зарывается затылком в чужую грудь.       Бен утыкается носом в его волосы. Вдыхает. Запах молока — такой же, как был.

Сладкий. Тошнотворный. Притягательный.

      Он закрывает глаза. Время не изменит ничего. Завтра будет то же самое.