Анатомия покорности

Частная психиатрическая лечебница «Муген» славилась своей стерильностью, запредельными ценами и тем, что отсюда никогда и ничего не просачивалось в прессу. Коридоры закрытого блока VIP-пациентов были погружены в глухую, давящую тишину, которую нарушал лишь тихий гул дорогой системы вентиляции.Доктор Мудзан Кибуцуджи — светило современной психотерапии, чей безупречный авторитет не вызывал вопросов ни у коллег, ни у полиции, — медленно шел к палате номер один. На нем был идеально выглаженный белоснежный медицинский халат поверх дорогого черного костюма-тройки. На руках — тонкие латексные перчатки. Внешне Кибуцуджи казался воплощением абсолютного хладнокровия и контроля, но внутри него уже долгое время выгорала ледяная, садистская социопатия. Он ненавидел своих пациентов, презирал их слабости, а его собственный разум давно требовал изощренной встряски, которую не мог прописать ни один врач. Ему до смерти надоели стандартные случаи депрессий богатых бездельников.Сегодня был особый день. Ему передали дело нового, крайне тяжелого и эксцентричного пациента. Парню по имени Энму недавно исполнилось девятнадцать, и его перевели из государственной лечебницы строгого режима под личный надзор Мудзана. Кибуцуджи еще не видел его вживую, лишь мельком просмотрел пухлую медицинскую карту. Все права на ведение этого дела и изменение записей принадлежали исключительно доктору Кибуцуджи — администрация предоставила ему полную автономию в методах лечения.Мудзан остановился у тяжелой двери. Щелкнул электронный замок, и доктор впервые переступил порог этой палаты.Комната встретила его мягкими белыми стенами и тусклым светом из узкого окна. В самом центре, прямо на полу, сидел тот самый новый пациент. Его вид идеально контрастировал со стерильностью лечебницы. Пугающе худой из-за затяжной болезни, мертвенно-бледный, со следами от капельниц на бледных лодыжках. Отросшие разноцветные волосы — с грязными розовыми и бирюзовыми прядями — хаотично падали на лицо. Он был намертво заперт в тяжелую, плотную смирительную рубашку. Рукава были туго завязаны за спиной, лишая его малейшей возможности пошевелиться.Услышав шаги, незнакомец медленно поднял голову. Из-за длинной челки на Мудзана уставились два широко раскрытых, туманных и абсолютно безумных глаза. Энму не просто посмотрел на вошедшего врача — на его бледных, искусанных в кровь губах расцвела широкая, фанатичная и жуткая улыбка. Он не закричал и не испугался новой обстановки. Парень тихо, сладострастно рассмеялся, и этот хриплый звук эхом отразился от мягких стен.Энму, ведомый своим безумным чутьем, с первой же секунды увидел доктора Кибуцуджи насквозь. Он мгновенно считал его скрытую, подавленную жестокость по мимике, по запаху, по тяжелому, хищному ритму шагов. И эта тайная тьма внутри безупречного терапевта манила психа сильнее любого наркотика. Перед ним стоял не просто врач. Перед ним стоял его будущий бог.Мудзан остановился в паре шагов от парня. Его ледяной взгляд цвета спелой вишни сверху вниз окинул скованную, нелепую фигуру. Доктор медленно достал из кармана халата дорогую перьевую ручку и открыл чистый блокнот. Лицо Кибуцуджи оставалось каменным, но внутри него впервые за долгие годы шевельнулось опасное, темное любопытство. Этот пациент не был похож на остальных.— Итак, — тихим, бархатным, но вибрирующим от скрытой угрозы голосом произнес Мудзан, делая первую пометку в блокноте. — Твое имя Энму, верно? Я твой новый лечащий врач, доктор Кибуцуджи. Расскажи мне, почему ты так смотришь на меня? И что заставило тебя так сладостно рассмеяться при моем появлении? Энму не стал отвечать сразу. Он лишь сильнее запрокнул голову, из-за чего разноцветные пряди открыли его мертвенно-бледное лицо. Его безумный, туманный взгляд заскользил по безупречной фигуре Мудзана: от начищенных до зеркального блеска черных туфель до идеально выглаженного медицинского халата. Но дольше всего 19-летний парень задерживался на глазах доктора. Рубиновые, леденящие душу зрачки Кибуцуджи манили его, словно открытое пламя — мотылька.Энму сделал судорожный, рваный вдох. Из-за туго завязанных за спиной рукавов смирительной рубашки он не мог пошевелиться, но он подался всем телом вперед, практически падая на колени к ногам Мудзана. На его искусанных губах снова расцвела широкая, фанатичная улыбка.— О-о-о, доктор Кибуцуджи… — хрипло, со сладострастным придыханием прошептал Энму, и в его голосе послышалась дрожь чистого экстаза. — Какой потрясающий… какой восхитительный запах. Вы пахнете не лекарствами и не этой душной, стерильной больницей. От вас пахнет кровью, доктор. Настоящей, холодной, изысканной жестокостью.Парень тихо, безумно рассмеялся, подаваясь еще ближе к туфлям мужчины, почти касаясь их своим бледным лбом.— Вы спрашиваете, почему я смеюсь? Потому что я наконец-то нашел его… Моего истинного палача. Моего бога. Вы ведь презираете меня, верно? Вы хотите уничтожить меня, стереть в порошок за мою ненормальность. О, пожалуйста… сделайте это. Мне так надоели эти глупые врачи, которые пытаются меня «вылечить». Мне не нужно лечение, доктор Кибуцуджи. Мне нужно ваше наказание. Вы ведь подарите мне его? Я вижу эту темную, зловещую ярость в ваших глазах… Она прекрасна.Мудзан Кибуцуджи замер, и его пальцы в тонкой латексной перчатке сильнее сжали дорогую перьевую ручку. Его лицо оставалось маской ледяного спокойствия, но внутри, в самых потаенных уголках его извращенного, социопатичного разума, закипел настоящий, дикий восторг. Этот жалкий, скованный по рукам и ногам псих за одну минуту умудрился заглянуть под все его титановые маски. Он считал его суть. Он не испугался чудовища, скрывающегося под белым халатом — он добровольно приполз, умоляя стать его жертвой.Кибуцуджи медленно опустил блокнот. Он сделал шаг вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между ними, и носком своей туфли грубо, властно приподнял подбородок Энму, заставляя парня смотреть себе прямо в глаза.— Ты действительно безумен, Энму, — тихо, бархатным и пугающе низким голосом произнес Мудзан, и на его губах проскользнула первая, хищная и опасная ухмылка. — Ты позволяешь себе слишком много дерзости на первом же сеансе. Но твоя… проницательность делает эту палату куда интереснее, чем я думал.Мудзан слегка надавил туфлей на бледную шею парня, проверяя его реакцию, заставляя его хрипеть от нехватки воздуха.— Если ты так жаждешь моей тьмы, то тебе придется заслужить её. И поверь мне, доктор Кибуцуджи лечит очень… специфическими методами.Энму зажмурился от легкого удушья, и из его горла вырвался тихий, прерывистый стон чистого, мазохистского блаженства. Мудзан медленно убрал ногу, позволяя Энму сделать глубокий, судорожный вдох. На бледной шее парня остался отчетливый след от мыска дорогой туфли, и Энму проводил взглядом отступившего доктора с выражением чистейшего, преданного сожаления — ему хотелось, чтобы это удушение длилось вечно.Кибуцуджи аккуратно спрятал ручку в карман халата и подошел к настенному терминалу связи. Нажав кнопку, он холодным, не терпящим возражений тоном отдал приказ дежурным санитарам:— Пациента из первой палаты перевести в мою личную процедурную на подземном этаже. Оставьте смирительную рубашку. Я проведу глубокий психоанализ без посторонних. До конца смены меня не беспокоить.Спустя пятнадцать минут Энму уже сидел на жестком металлическом стуле в полумраке подвального кабинета Мудзана. Здесь не было мягких стен — только холодный кафель, шкафы с медицинскими инструментами и тяжелый хирургический стол в углу. Сюда не доносились звуки лечебницы, а абсолютная звукоизоляция позволяла делать с пациентами все, что угодно.Мудзан запер массивную дверь на ключ и неторопливо снял белый халат, оставшись в строгой черной жилетке и белоснежной рубашке, рукава которой он закатал до локтей. Тонкие латексные перчатки на его руках тихо зашуршали, когда он подошел к Энму со спины.— Ну же, Энму, — вкрадчиво, почти шепотом произнес Мудзан, и его ледяное дыхание опалило разноцветные пряди на затылке парня. — Ты так много говорил о наказании. Давай проверим, насколько далеко простирается твое желание подчиняться.Мужчина крепко схватил длинные завязки смирительной рубашки на спине Энму и с силой потянул их на себя, заставляя парня выгнуть грудь вперед и запрокинуть голову. Металлическая фурнитура рубашки больно врезалась в бледную кожу девятнадцатилетнего юноши, но Энму лишь сладострастно зажмурился, ловя губами воздух.Мудзан обошел стул и встал прямо перед ним. Его рубиновые глаза опасно полыхнули в полумраке. Он не стал трогать идеальное, красивое лицо пациента. Вместо этого доктор медленно опустил ладони на бледную, открытую шею Энму. Тонкий латекс перчаток коснулся кожи, и пальцы Мудзана собственнически, скользящим движением опустились к его ключицам, с силой надавливая на хрупкие кости и заставляя парня прогнуться в спине еще сильнее. Хватка была стальной, фиксирующей, полностью лишающей Энму возможности пошевелиться.— Если ты издашь хотя бы один лишний звук без моего приказа, я запру тебя в карцере на неделю, — тихо прорычал доктор Кибуцуджи, лениво оглаживая чувствительную кожу у основания его шеи и упиваясь тем, как безумный парень крупно дрожит от экстаза под его руками. — Расскажи мне, что ты чувствуешь, когда твой «бог» забирает твою свободу? Приказ доктора Кибуцуджи эхом отозвался в затуманенном сознании Энму, превратившись в абсолютный, нерушимый закон. Запрет на звуки стал для него новой, невероятно сладкой формой изощренной пытки. Каждая клеточка его тела умоляла о хриплом стоне экстаза, но парень лишь судорожно сжал искусанные в кровь губы, сдерживая рвущиеся наружу звуки. На его бледных щеках выступил лихорадочный, чахоточный румянец, а по фарфоровой коже скатилась одинокая капля пота.Энму широко раскрыл свои туманные, безумные глаза, преданно уставившись на Мудзана. Он не мог говорить, но весь его вид, каждая судорожная дрожь его пугающе худого тела кричали об одном: он чувствовал себя на своем истинном месте — в руках своего жестокого, непреклонного бога. Юноша послушно подался шеей вперед, сильнее вжимаясь в латексные перчатки доктора, добровольно усиливая давление на собственное горло.Мудзан внимательно, с холодным клиническим интересом наблюдал за этой безмолвной борьбой. Его нарциссическое эго пело от восторга: этот 19-летний псих ломал все медицинские шаблоны. Он не просто подчинялся — он упивался своим бесправием.Кибуцуджи медленно, не разжимая стальной хватки на ключицах, потянул Энму за завязки смирительной рубашки, заставляя его подняться со стула. Парень, качаясь от нахлынувшего экстаза, послушно встал на колени прямо у ног врача, на холодный кафельный пол процедурной. Его разноцветные волосы растрепались, открывая безупречное, красивое лицо.Мудзан плавно опустился перед ним на одно колено, выравнивая уровни их глаз. Его рубиновый взгляд цвета спелой вишни прожигал Энму насквозь.— Прекрасно, — вкрадчиво, почти нежно прошептал Мудзан, и его пальцы переместились на бледный затылок юноши, крепко сжимая бирюзовые и розовые пряди. — Ты оказался очень послушной игрушкой, Энму. Ты сдержал голос. А за хорошее поведение в моей клинике всегда полагается... особая терапия.Мужчина наклонился ближе, и его губы жестко, требовательно впились в бледные губы Энму. В этом поцелуе не было ни капли сострадания или докторской этики — это было чистое, порочное заявление прав на чужой разум и чужую свободу. Мудзан глубоко и властно сминал его рот, выплескивая всю свою садистскую социопатию, а Энму, запертый в коконе смирительной рубашки, мог лишь покорно принимать эту агрессивную ласку, задыхаясь от переизбытка эндорфинов и сладко плача без единого звука.