Дефектность

Бесконечности предел

Где слова теряют власть

Оглянуться не успел

Обещание сдержать

Повзрослеть не повзрослев

Прочитаешь по губам.

Конец — Mujuice

Таблетки, высыпанные на ладонь, были розовыми. В этот раз розовыми. 100мг, тридцать штук. Забавно, что они вообще у него оказались – открыв ящик с препаратами, лениво пробегаясь взглядом по упаковкам, Ричард даже удивился, когда обнаружил пачку. Полезная вещь, удивительно вовремя, жаль только, что не принял её раньше, до этой ужасной, всепоглощающей боли. Две осторожные пилюли запиты щедрым глотком шадди. Лучше так, чем вообще никак, верно? В комнате светло – настолько, насколько это вообще возможно. Из трёх оконных рам зашторены лишь две боковые, чтобы солнце не сожгло тело на постели или за столиком, на котором расположен ноутбук. Хочется спать, но почему-то не засыпается. Мозг устало туп, гудит так же, как и старенький ноут, выбрасывает бессознательным на берег сознательного обрывки мыслей и чувств. Всё ещё больно. Больно сидеть. Больно ходить. Больно лежать. Больно вообще всё, ноги ужасно ноют, неприятно проходятся волнами острого от бёдер и коленей то вверх, то вниз, сводят с ума. Ничего, это простуда, обычная простуда и она пройдёт. Всё однажды проходит. Это состояние впервые пришло к нему в двенадцать – тогда ни один врач не понял, что происходит и он таскался из кабинета в кабинет добрые четыре года. В шестнадцать, когда пухлый доктор размашистым округлым почерком, столь не свойственным врачам, записал диагноз, Дикон смог лишь фыркнуть. “У вас стадия тяжёлая. Молодеют, конечно, болезни… К двадцати бы поменять весь этот кошмар, да-да…” Врач запретил бег, который Ричард так сильно любил, зато настоятельно рекомендовал плавать, что Дикон не жаловал. Врач советовал не набирать вес, ходить на лфк, посетить десятка три врачей, лечь в клинику, до тридцати установить, матерь божья, подумать только, четыре сустава! Окделл сидел на кушетке, кивал, закусив губу, смотрел в окно и ощущал, как что-то внутри болезненно ломается. С хрустом и скрипом. Дефектный. Он родился первым из четырёх детей и с радостью забрал все болячки, которые могли достаться ему от родителей. До шести ходил с аппаратом, который помогал дышать. Потом начались проблемы с позвоночником и закончилось всё на ногах. Ну, как сказать закончилось — Дикон, обнаружив в том же подростковом возрасте проблемы с сердцем, до сих пор очень вежливо их игнорировал, решив, что знаний с него достаточно. Потерял пару раз сознание, кашлял, как ненормальный, после каждой сигареты, ощущал отвратительно громкое биение сердца и мрачно думал, что денег на замену суставов у него просто нет. Тогда, в силу возраста и не самых лучших отношений с семьёй, Окделл заартачился — не искал лечения, не слушал наставлений, забросил остатки спорта в жизни, учился спустя рукава. Ему не верили целых четыре года, а когда обнаружили, что ни тазовых, ни коленных суставов почти что нет, все резко всполошились, матушка плакала, давила… Да что там, все хныкали и давили. Болезнь, понимаете ли, стариков, сгубила вчерашнее дитя. А если бы ему сразу поверили, может… Может, сейчас не было бы больно, не было бы страшно, мучительно стыдно за собственную слабость и мерзко от ничтожности. О болезни он помнил не всегда. Точнее не так. Слабое знание жило где-то в мыслях, но спустя столько лет знание не всплывало на передний план почти никогда. Почти – отличное слово, на самом деле. Вот сейчас, к примеру, подхватив непонятную простуду, он очень хорошо осознавал и степень тяжести, и всю боль. К кошкам больное горло, Чужой бы побрал забитый нос и тяжёлую голову. Ноги. Ноги болели невозможно сильно. Он устало упал на постель, соскочив с кресла. Воспалённые суставы отдались неприятным покалыванием. За сегодня он поспал добрых 15 часов, но помогло это слабо и глупо верить, что поможет сейчас. Дикон тянет на себя мягкое одеяло, зачем-то укрывается — за окнами лето, а он лежит тут, чихает и едет крышей. Острые иглы, резко идущие от правого колена вверх, заставляют на секунду зажмурить глаза, забыться в громком, недовольному выдохе. Надо, наверное, себя чем-то занять. У него непрочитанные статьи пылятся во вкладках, какие-то сообщения от друзей вечно пиликают на экране побитого мобильника, кошка с серыми ушками, которая пытается лечь на него, пока тот на боку. Но всё раздражает, всё бесит, ещё больше бесит эта непроходящая, ноющая боль. Так, наверное, недолго и свихнуться. Вчера он отпросился с работы в середине дня, когда понял, что ужасная слабость и боль в горле не оставляет и шанса для адекватной коммуникации хоть с кем-нибудь, а как только добрался до дома, то понял, что поступил правильно — разваливающиеся суставы мигом напомнили о себе. В нём три таблетки и одна ампула. В нём усталость гор и грусть скал. У него новые маленькие наушники, к которым со дня на день придёт красивый чехол, у него гобелены, поверх которых прибиты зелёные пластиковые лианы, а на его люстре висят четыре смешные медузы, спасибо, Валентин, что не подарил в Излом четырёх осьминогов. У него за плечами два десятка лет, боль в бёдрах и коленях, недопитый шадди, полпачки сигарет и полтора диплома. Неплохой багаж, если так подумать, только думать не выходит. От собственного состояния тошно, от солнца жарко, Дикон ощущает себя сонной глупой мухой. Мерзко. Попытки отвлечься кривые, глупые. Он думал позвонить Альдо – тот прислал голосовое, где полминуты пояснял, куда и зачем увёз его Робер. С Арно вышло не лучше, потому что на простое “чем занят?” Ричард получил аж девять смс, в которых друг слал нахер Вуз, работу, курсовую, а под конец описал сам себя более, чем лаконично – “котёнок в ахуе”. Дикон со всей своей возможной эмпатией его даже пожалел. Пожалел даже Эсти, который, дурак дураком, то ссорился с ним, то мирился, то звал в душ, а то присылал трактаты об ужасной боли в зубах, но беспокоился о помирающем Окделле так, словно без него жить не может. Смешной. Придд, с которым состоялся короткий разговор о тяжёлой морской судьбе, на три сообщения, полных боли, агонии и мата, вообще решил не отвечать. Ему это, конечно, можно было бы и простить — Валентин был не в сети уже час, но прощать не хотелось, а злиться не было сил. Оставалось только ворчать в потолок, что друзья у него, Дикона, чудесные и ничего о них, засранцах, не скажешь. Кошка свалила с комода скотч, – в комнате, стоит сказать, уже неделю был ужасный беспорядок и не пропылесошен пол, – дурёха с серыми ушами пыталась привлечь внимание лишь потому, что Ричард последние дни был слишком занят и мало её гладил. Успеха, впрочем, она не добилась абсолютно, потому что Дикон тяжело вздохнул, устало показал ей фак и повернулся на другой бок, подтянув колени к груди. Так болело чуть меньше. Валяться долго не вышло, пялить в потолок и бесцельно листать ленту очень быстро наскучило. Ричард, тяжело вздохнув, снова уселся за ноутбук, сняв с паузы летсплей какого-то смешного дядьки в прямоугольных очках. Тот, как и всегда, невозможно сильно тупил на очередной загадке, но сейчас Дикон ощущал себя невероятно отсталым и дядьку не осуждал — тот, хотя бы, поднимал настроение из точки “паршиво” в точку “терпимо”. Пальцы несколько раз неудачно скользят по колёсику зажигалки, когда Ричард пытается поджечь сигарету. Выходит раз на четвёртый, дым улетает в приоткрытое окно. На улице светло. На улице жарко, во всю светит солнце, медленно катятся машины, под кроной парочки деревьев спрятались уставшие дворники — им, конечно же, тоже жарко. Вентиляторы магазинов, расположенные на крыше, которую так хорошо видно, равномерно шумят в попытках спасти людей от солнца и тепла. Туда-сюда летают голуби, изредка подгоняемые белёсыми чайками — Ричард удивлялся кричащим птицам только когда переехал, но быстро обнаружил огромный пруд и всё встало на свои места. Никотин расслабляет. Дикон начал курить ещё до совершеннолетия, даже до Лаик. Правда зависим стал уже в академии. Медленный выдох, задержать, посмаковать, потом выдохнуть. Приятно, пусть иногда и оседает горечью на языке, царапает и без того больное горло. “Дом поглощают песок и камни” – звучит откуда-то из динамиков. Летсплеер идёт дальше по игре, на весь экран показывая чёрную двустороннюю карточку. Arena – песок на кэналлийском. Кэналлийский. Кэналлоа. Мысль, такая же острая и неприятная, как боль в ногах, заставляет закусить губу. Ричард тушит бычок в цветастой пепельнице, которую лепил с Айрис. Сестра тогда утащила его в гончарную на собственный день рождения и Дикон не придумал ничего лучше, чем сделать несуразную широкую тарелку, на дне которой гордо вылепил слово “ЖОПА”. Очень быстро недо-тарелка стала хранительницей табака. Телефон со сколом на правом верхнем уголке быстро сканирует усталое лицо, даже не запрашивая пароля. Дикон лезет в контакты, бегло мотает вниз. Матери звонить не хочется, пугать сестёр – тоже. Мимо летят контакты друзей, бывших коллег, случайных знакомых, одногруппников и старых одноклассников… Вот оно! Чёрная аватарка. Узкая ладно с крупной родинкой, тонкие пальцы чуть приподнимают над одеждой подвеску. Кулон в виде головы кабана, объемный, с непонятным знаком на лбу и двумя выпирающими клыками. Дикон знал, что если смотреть сбоку, то этот кабанчик кажется очаровательным и даже милым, но большинство людей он пугал. Они обменялись когда-то дурацкими подарками. Ричарду достался длинный вороний череп синих цветов, а Рокэ пришлось таскаться с этим тяжёлым недоразумением. Хотя Алва не сказал и слова против и всё время носил безделушку на шее. Он почему-то совсем не думал о том, как сильно украшение портит его образ, не думал, что такое едва ли впишешь в повседневный наряд. Просто носил и всё тут. У них было… странно. Непонятно. Они не говорили, что в отношениях, но много целовались, иногда держались за руки и ходили на свидания. Ричарда тянуло к Рокэ с неимоверной силой и точно с такой же — тянуло подальше. Алва был старше, умнее, краше. У него были поклонники и поклонницы, он не всегда следил за языком, носил ужасно дорогую одежду, дарил невозможно дорогие подарки “просто так” и по какой-то дурацкой причине, известной одному только ему, прилип к Дикону как банный лист. С таким, по-хорошему, связываться грешно. Несоздателеугодно. А Ричард возьми да свяжись. Мало же ему, идиоту, проблем в жизни. Палец замирает над кнопкой “вызов”. Надо бы, наверное, послать смс, а то вдруг Алва занят. Хотя, с другой стороны, если Рокэ занят, то может просто не брать трубку!.. А если не возьмёт, то он перезвонит? Или не перезвонит? Они не списывались уже два дня, Дикону и в голову не пришло сказать, что заболел, а Рокэ редко писал первым, вот и вышло, что в переписке повисла тишина. Ричард сводит брови, постукивая по столешнице. Боль стала чутт тише, видимо, разум её отвлёк. За окном пронеслась парочка на самокатах, весело смеясь. Весело им, засранцам, а Дикон тут с ума сходит! — Алло?.. Окделл подскочил на месте. За всеми этими мыслями он не заметил, как нажал на кнопку! Леворукий и все его кошки! Но Алва трубку взял, а значит, всё хорошо. — Ричард? Ты чего молчишь? И почему звонишь?.. — Рокэ!.. Привет, прости, я… я случайно! — Нет, точно идиот! Не случайно же! — Почему голос такой хриплый? Ты заболел? — Я… да, но это не важно. Всё хорошо, ты извини, ты занят был, наверное, а я… — Чушь, не занят. И с чего вдруг болезнь теперь “не важно”? — Уши Ричарда легко порозовели. Рокэ ворчал, но абсолютно не так, как все до него — словно ворковал над ним, глупым и маленьким. В груди разлилось мягкое тепло. — Прости. Нет, важно наверное… Я не из-за этого позвонил. — Не далее, как пять минут назад, ты сказал, что набрал мне случайно, — в трубке послышался мягкий смешок. Дикон закусил губу. — но я тебя понял. Выкладывай давай, партизан. — Я не партизан! А насколько сильно ты “не занят”? Алва на другом конце провода тихо рассмеялся. Дикон даже мог прикрыть глаза и почти что увидеть, как именно. Вот Рокэ прикрывает глаза, чуть жмурится, легко опускает голову и мотает ей — чёрные пряди наверняка выбиваются из пучка на голове… — Что тебе надо? Лекарства? Просто приехать? Не хочу тебя пытать, пока ты там страдаешь. Дикон громко фыркнул. Настроение поднималось выше “терпимо”. С Алвой всегда было так — сначала страшно и непонятно, но стоит ему оказаться рядом, так всё становится почти сразу хорошо. — Ты, может быть, помнишь… Я рассказывал тебе о болячке в ногах? — Ричард дождался тихого “угу” и продолжил. — Так вот. Эта зараза воспаляется при каждой простуде и я медленно еду головой от боли. Решил разделить муки с тобой, потому и звоню. Считай, что ты меня развлекаешь, но с пользой. Доктор-клоун, так сказать. На пару секунд повисла тишина. Дикон тяжело вздохнул, закусив губу. Может, он ошибся, вываливая всё вот так, сразу? Спугнёт ещё… Додумать тяжёлые мысли ему не дали — послышался тихий вздох и такой же тихий мат. — Тамада я ему… Ричард, ты — чудовище. Подождёшь полчаса, страдалец? Заеду, буду развлекать в прямом эфире, а не по железке. И давай-ка мне сразу список, куплю тебе чего надо. У тебя лекарства-то все дома? — У меня бардак! И я грязный! И воняю! И болею! Не надо! — Дикон вскочил с кресла, издал болезненный стон и опустился назад. — Рокэ, не надо! Ну пожалуйста! — Угомонись! — Чужой голос прозвучал почти что командно. — Что я, больных не видел? Беспорядка не видел? Список можешь не скидывать, куплю на свой вкус. Постарайся не уснуть, пока я не приехал. Adiós. Звонок резко прервался. Дикон швырнул телефон на постель и закрыл лицо руками, глухо застонав. Вот так и пытайся выбраться из пучин агонии. Ладно, проблемы, как говорил Арно, надо решать по мере поступления, ведь так? Проблема позвонит в домофон примерно через полчаса, так что у Ричарда как раз есть время нервно докурить сигарету, досмотреть видео и с чистой совестью опозориться перед Рокэ, разрушив всё то хрупкое и непонятное, что между ними было, потому что по собственному мнению Дикон сейчас выглядел хуже, чем любое пугало. Пять часов, один укол обезболивающего в бедро и несколько десятков поцелуев спустя Ричард тихо дремал на чужом плече, ощущая, как боль медленно уходит.