Сны инквизитора

Рейно Павиусу снятся кошмары. Он уже забыл, когда видел обычные сны или хотя бы спал без сновидений. И в каждом сне она. То оборачивается прогнившим мертвецом, то рассыпается в его объятиях пеплом, то убивает его. Павиус почти привык. Страшно было только во сне. Инквизитор привык брать свои эмоции под контроль и держать страх в узде. Когда он открывал глаза и обнаруживал себя в своей постели, страх уходил. Это все не по-настоящему, шутки подсознания, ведьмин морок. Но сегодня он проснулся в холодном поту и долго не мог отдышаться. Ему снова снилась Мия. Ему снилось, как Мия уходит. Во сне он крепко сжимал обеими руками шкатулку с ее сердцем. Пальцы болели от напряжения, костяшки побелели, сухие искусанные губы дрожали. Паучиха смотрела ему прямо в глаза так внимательно, больно и тоскливо, словно читала его мысли, которые он сам не мог понять. В голове роились сотни слов и он не мог ухватить за хвост ни одно из них, чтобы составить предложение. А вот она смогла. — Я ухожу, Рейно, – тихо, но твердо сказала Мия. Как она смеет? Как она может? Так просто называть его по имени и утверждать, будто уходит. Это было невозможно! Ведь шкатулка с ее сердцем у него, он может в любую секунду заставить ее почувствовать такую мучительную боль, что она и шагу сделать не сможет. Но вместо этого Павиус только до боли сжимал шкатулку в руках и смотрел, как она уходит. Ее спина постепенно удалялась и в конце концов растворилась в тумане. Мия не обернулась. Он почему-то был уверен, что она оглянется хоть раз, хоть раз посмотрит на него своими пугающими красноватыми глазами и он прочтет в ее взгляде... а что прочтёт? Радость? Тоску? Извинение? Любовь? Даже не смешно! Зачем ей оборачиваться, уходя? Почему ему так хочется, чтобы она обернулась? Во сне Павиус начал задыхаться. Как только спина Мии растворилась в тумане, ему стало не хватать воздуха. В носу защипало, глаза подернулись влажной соленой пеленой. Он не собирался плакать. Он бы лучше умер, чем заплакал. О чем ему плакать? О том, что безумная некромантка больше не вернётся? Бред, полный бред, ведьмин морок! Он должен радоваться, что эта проблема исчезла из его жизни! Радуйся, придурок, сейчас же радуйся! Павиус злился на себя за это никчемное чувство бессилия, охватившее его. В руках он все еще сжимал шкатулку до боли в скрюченных пальцах. Вот ведь мертвая дура! Она что, рассчитывала на его благородство? Неужели она думала, что он не воспользуется бесчестным приемом, когда окажется абсолютно бессилен? Рейно Павиус упал на колени, беспомощный как дитя и почему-то ужасно напуганный, и с яростью и отчаянием, каких он не ощущал никогда в жизни, он размахнулся и со всей силы грохнул шкатулку об землю. Он не разжал пальцы и острые щепки впились в его ладонь, но он не чувствовал боли, только страшную и голодную пустоту в груди, словно это его сердце было вынуто из груди и спрятано в шкатулку. Павиус уже успел подумать, что Мия могла как-то выкрасть свое сердце или подменить его. Но, посмотрев вниз, он понял, что она этого не сделала. Она действительно ушла, рассчитывая лишь на его порядочность. Как глупо, как опрометчиво. Павиус поднял сердце Мии с земли и долго держал его в ладонях, не решаясь даже дышать. Это был обычный кусок мяса, засохший и мумифицированный. Но когда-то это сердце билось в клетке ее ребер, прямо под нежными, мягкими округлостями ее грудей, к которым так хотелось припасть губами... Павиус дёрнул головой, отгоняя наваждение, когда понял, что уже почти прижался губами к куску засушенного мяса. Это было отвратительно. Это было мерзко. Это было так странно и так... притягательно. Это снова колдовство или его истинные желания рванулись наружу, пока его разум отвлекся? Со злостью он изо всех сил сжал сердце обеими руками, мысленно крича. На его мысленный крик отозвался душераздирающий вопль. Вопил голос Мии, такой знакомый, такой... родной. Павиус с облегчением выдохнул, по его обычно каменному лицу расплылась нежная улыбка. Никто никогда не видел инквизитора с таким странным, нежным и расслабленным выражением лица. Сейчас он мог себе это позволить. Сейчас его тоже никто не видел. Он прижал сердце Мии к груди собственническим жестом, продолжая сжимать мёртвую иссохшую плоть с такой силой, что костяшки пальцев задрожали и скрючились так, словно суставы заклинило как плохо смазанный механизм. Туман перед глазами словно стал менее густым. Страшный вопль стал громче и ближе, превращаясь в нечеловеческий вой. Павиус улыбался. Улыбка стала хищной и торжествующей. Он знал, что она придет. Мия не пришла. Она приползла, корчась от боли и глядя Павиусу в глаза с ужасом, разочарованием и обвинением. Не с мольбой прекратить это. Он хотел оправдаться перед ней, хотел объяснить... Но что бы он сказал? Что хотел, чтобы она вернулась? Зачем? Он и сам не знал, не мог понять, не мог объяснить даже самому себе... На что ему сдалась эта некромантка? Почему ему стало так больно и пусто без нее? Ответов не было, было лишь ее сердце в его руках. Мия выла, как раненый зверь и хрипела от боли. Она ползла к нему из последних сил, преодолевая страшную муку. Собиралась ли она умолять его прекратить? Нет, вряд ли. Она смотрела на его так, словно собиралась зубами вгрызться ему в горло, чтобы прекратит пытку. Сердце Павиуса сжалось, когда он по-настоящему осознал, насколько ей больно. Он смотрел на ее сердце в ладонях и чувствовал неловкость, вину и страх. На секунду ему показалось, что он держит в руках не ее сердце, а свое. В конце концов он неловко выронил сердце и с сожалением посмотрел на свои руки. Он был почти удивлен тем, что его действия причинили Мие настоящую боль. Он увидел, как она болезненно содрогнулась всем телом, когда сердце ударилось об землю. Павиус тоже невольно вздрогнул, словно почувствовав отголосок ее боли. Это стало последней каплей, он не выдержал, рванулся к ней, вырывая Мию из объятий тумана. Он прижал ее к груди так крепко, что она не могла пошевелиться. Нос и глаза защипало, словно слёзы подкатывали к его горлу. С привычным усилием подавив эмоции, Павиус наконец решился взглянуть Мие в лицо. Половина ее лица выглядела как обычно, но вторая половина ее прекрасного лица прогнила так сильно, что было видно кость скулы. Почему-то наполовину гниющий труп не вызвал у Павиуса отвращения. Он смотрел в ее глаза, полные горьких слез, и нежно вытирал текущие по щекам влажные дорожки. Он смотрел ей в глаза, надеясь, что проницательная некромантка сама поймет то, что он был не способен сформулировать. Но Мия смотрела на него с укором и разочарованием. Было бы легче, если бы она ненавидела его за подлость, которую он сотворил. Было бы легче, если бы она ударила его, накричала, попыталась убить. Павиус в отчаянии прижался губами к ее лбу, к закрытым глазам, к скулам и щекам, не обращая внимания на гниль, поразившую половину ее милого лица. Он назвал ее лицо милым? Да, в его мыслях так и было. Мия не вписывалась ни в один канон красоты, при любом дворе ее сочли бы скорее шутом, чем леди. Забавная диковинка, девчонка-альбиноска, не более. Но Павиусу было плевать на каноны. Он смотрел в ее лицо, наполовину обезображенное разложением, и не видел уродства. Он видел Мию и готов был смотреть на нее вечно. Рейно тоскливо застонал, как человек, проигравший последнюю ставку в казино, притянул ее безвольно обмякшее тело ближе и прижался губами к ее губам. Мия не ответила. Но и не отстранилась. Она не напряглась в его руках, не вздрогнула, не скривилась, и ее неподвижные губы оставались мягкими и податливыми. Павиус думал, что это хороший знак, до тех пор, пока не оторвался от ее губ, чтобы вдохнуть, и не открыл глаза. Мия смотрела на него с презрением. И это было настолько больно, реально, физически больно, что он закричал, задыхаясь и схватившись за грудь. Мия делала с его сердцем то же самое, что он делал с ее сердцем. Только ей для этого не нужно было вырывать его из груди Павиуса. Он проснулся, задыхаясь от боли и ужаса. Сев на постели он долго и жадно глотал воздух и в темноте шарил рукой по груди, чтобы убедиться, что там нет раны. Страх сковал его по рукам и ногам. Он испугался не вида наполовину сгнившей некромантки. Он испугался самого себя, такого кактм был во сне. После пробуждения этот страх никуда не делся. Рейно бросил взгляд на письменный стол. Шкатулка с сердцем некромантки стояла там. Он никогда не разбивал ее в порыве ярости и не сжимал иссохшееся сердце дрожащими руками. На самом деле он бы так не поступил. На самом деле он не нуждался в ней настолько, чтобы подло вернуть ее под угрозой боли. Он вообще в ней не нуждался! Если бы не задание, он послал бы ее ко всем чертям на все четыре стороны. Да даже если бы она и была ему нужна, он не стал бы причинять ей боль в качестве угрозы! Ведь не стал бы, верно? Конечно, не стал бы. Рейно Павиус не такой человек. Да, он жестокий и беспринципный, таким его сделала жизнь, но у него еще была гордость. Гордость не позволила бы ему радоваться возвращению девушки, которая, вернулась лишь из-за угрозы. Да, это бы его не порадовало. Даже если это была Мия? Да, не порадовало бы... наверное. Рой мелких мерзких мыслей пронесся, в голове у Павиуса. Сердце некромантки давало власть над ней. Хотел ли он такой власти? Да, черт возьми, да, мать его, хрен знает почему, но да! Но не так... Инквизитор откинулся на постель, не в силах закрыть глаза. Он бессмысленно пялился в потолок, отгоняя от себя мысленные образы Паучихи. Рейно Павиус не был хорошим человеком. Но почему-то ему было очень важно быть уверенным, что он бы так не поступил. Сон был настолько реалистичным, что он уже не был в себе уверен. Это подрывло сам фундамент его сути. Ведь кроме уверенности в себе ему не на что было опираться. Проклятая некромантка всё-таки добилась своего. Она лишила его покоя. Но почему-то в этом беспокойстве он ощущал себя лучше, чем в стабильности. Павиус прикрыл глаза и улыбнулся. В темноте спальни некому было увидеть эту светлую и спокойную улыбку. И почему-то ему было слегка жаль, что некому было заглянуть под снятую ненадолго маску инквизитора. Но лишь слегка.