Считается спасённым?

Дверь поддалась со второго удара. Мужчина в полицейской форме перешагнул через вырванные петли и остановился. Запах ударил первым. Застарелый. Моча, смешанная с чем-то сладковато-гнилым, железо и прелые тряпки. Такие запахи не выветриваются. Луч фонарика нашёл кровать. Металлическая спинка, краска облупилась. Поручень в изголовье. И верёвка обычная, бельевая, в несколько оборотов, серая от въевшейся грязи. Мальчик лежал на матрасе без простыни. Андрей не мог сказать, сколько ему лет. Тело - слишком маленькое для подростка, слишком измождённое для ребёнка. Кожа не просто бледная. Белая. Бумажная. Как у восковых фигур в музее, только здесь она просвечивала, под ней угадывались мышцы, которых почти не осталось, и тонкие, как спички, кости. Руки заведены за голову, притянуты верёвкой к поручню. Туго, верёвка не болталась. Запястья превратились в две открытые раны, кожа стёрта до мяса, края ран подсохли, но в глубине ещё влажное, розовое, живое. Оно не успело затянуться. Тело вытянуто. Выпрямлено настолько, что это кажется неестественным, как будто его насильно распластали и оставили. Торс чуть вдавливался в матрас. Ребра считаются через кожу, как клавиши. Ноги раскрыты в стороны, но не широко. Они лежат плоско, расслабленно, колени чуть согнуты наружу, стопы упираются в матрас пятками. Эта поза выглядит почти безобидной, пока луч фонарика не скользит ниже. Внутренняя сторона бёдер вся в засохших разводах: буром, тёмно-коричневым, местами чёрным. Кровь. Какие-то белёсые разводы. И другие цвета. Всё вместе. Наслоениями. Промежность - одна сплошная корка. Полицейский, Андрей, не может разобрать, где что. Засохшая кровь смешалась с чем-то ещё, с какими-то крошками, с тканью, которая уже не отделима от кожи. На матрасе вокруг было огромное пятно. Неразборчивое. Моча, кровь, гной, семя, всё, что может вытечь из человека. Пятно въелось в поролон, расползлось неровными кругами почти до краёв кровати. Гематомы по всему телу. Но странные, края у них расплылись, фиолетовый перешёл в жёлто-зелёный. Дня три-четыре, может, пять. Синяки старые. Большие остались на животе, на почках, огромный фиолетовый виднелся из-под тела на пояснице. Но мелкие уже пожелтели и съехали в лимонный, как осенние листья перед тем, как сгнить. Это значит, их наносили давно. Систематически. И перестали не потому, что пожалели, а потому что преступник пойман. На шее чёткие отпечатки пальцев. Пять на одной стороне, большой палец — на другой. Жёлтые. Края расплылись. Руки сжимали сильно. Несколько раз. Не один. На талии два полукружья гематом. Пальцы. Ладони, которые держали, пока… Андрей не стал додумывать, перевёл взгляд. На бёдрах было то же самое. Симметрично. Расплывшиеся жёлтые отпечатки десяти пальцев. Укусы. На плече, на груди, на внутренней стороне бедра - тот самый, который уже загноился. Края раны припухли, сочится жёлтое. Зубы входили глубоко, несколько раз в одно место. Андрей поднял фонарик выше. Луч дрогнул. Мальчик смотрел на него. Не испуг. Не боль. Не надежда. Глаз открыт, один, второй заплыл из-за гематомы. Зрачок огромный, чёрный, занимает почти всю радужку. Взгляд проходит сквозь Андрея. В стену. В потолок. В пустоту, которая уже не имеет формы. Он не плакал. Не просил. Не дрожал. Только тихий, ровный звук дыхания через рот, слишком частое, поверхностное. Собака так дышит, когда умирает от жажды. "Всё хорошо," - сказал Андрей, подойдя ближе. Голос сел на первом слоге. "Я из полиции. Ты в безопасности. Всё кончилось." Мальчик не моргнул. Андрей потянулся к верёвке. Пальцы не слушались, но он заставил их работать. Узел был затянут намертво, очевидно, преступник не торопился, завязывал аккуратно, чтобы не соскочило. Пришлось резать. Верёвка лопнула. Руки упали вниз за головой, тяжело, как мешки с костями. Мальчик не дёрнулся. Даже пальцы не шевельнулись. "Слышишь меня?" - спросил Андрей. Громче, чем собирался. Голос чуть дрогнул на последнем слоге. Никакой реакции. Тот же пустой, распахнутый глаз. Веко не моргнуло. Андрей нашарил пульс. Сонная артерия под челюстью, где кожа совсем тонкая и горячая от воспаления. Толчки были. Слабые, слишком частые, почти нитевидные, но были. Дышит. Поверхностно, с хрипом, но самостоятельно. В мыслях проскользнуло облегчение: "Хорошо. Живой. Дальше," - протокол вспоминался на ходу. Полицейский провёл рукой по позвоночнику, осторожно, кончиками пальцев, не отрывая их от кожи. Шейный отдел. Грудной. Позвонки прощупывались через кожу как чётки. Нигде не хрустнуло, не провалилось. Рёбра слева третий или четвёртый отдавали под пальцами чем-то подвижным, но это мог быть вывих. Андрей не врач, он не мог знать наверняка. Главное, что нет перелома таза и шеи. Они были целыми. По крайней мере, позвонки не смещались. Если нет подозрения на перелом позвоночника, можно менять положение. Но зачем рисковать? Проще перенести так, как есть, зафиксировав голову. Глаза мальчика на секунду скосились на руки Андрея, когда тот подсунул одну руку дальше мальчику под спину. Движение глаз было без страха. Без интереса. Просто в поле зрения. "Всё правильно," - сказал Андрей: "Я тебя забираю." Полицейский приподнял корпус мальчика, поддерживая голову локтевым сгибом. Вторую руку под колени. Вес был страшным. Страшно лёгким, страшно маленьким. Столько не может весить живой человек. Мальчик даже не охнул, когда Андрей поднял его. Голова не откинулась, локоть держал её в нужном положении. Вытянутое, неестественно прямое тело повисло на руках Андрея как мокрая тряпка на вешалке. В коридоре стояли двое. Серёга и молодой, Завьялов. Завьялов сделал шаг навстречу, протянул руки, чтобы взять, помочь. "Я сам," - сказал Андрей. Вышло слишком резко: "Открой дверь. И не стой столбом." Мужчина в форме нёс мальчика через гостиную, через кухню, к выходу. Левая рука держала голову за затылок, и шею, не отпуская ни на секунду. На крыльце в глаза ударил дневной свет. Мальчик зажмурился, но голова не дёрнулась. Андрей придерживал её чуть крепче, пока Серёжа, второй полицейский, открывал дверь машины. "Нива" Заднее сиденье. Андрей положил мальчика на спину, так же вытянуто, как на кровати. Голову на свёрнутую куртку, не давая ей запрокидываться. Ноги пришлось подвинуть, согнув колени, иначе не помещались. Мальчик не сопротивлялся. Только дышал, тот же частый, поверхностный ритм. "Сейчас. Держись," - сказал Андрей, захлопнул дверцу и сел за руль. Перед тем как завести мотор, он обернулся. Проверил, не съехала ли куртка. Не свалилась ли голова набок. Не съехала. Он поехал по просёлку, объезжая ямы, стараясь не трясти. Каждый бугор отдавался в спину. Андрей стиснул зубы и сбросил скорость до тридцати. В зеркало заднего вида мальчика почти не было видно, только бледная щека и закрытый глаз. Но Андрей слышал дыхание. То же. Частое, со свистом. Двадцать пять минут, сначала по разбитой грунтовке. Андрей не гнал. Он знал: тряска с таким подозрением на травму хуже, чем лишние минуты. Лучше доехать позже, но довезти живым. Когда оказались на месте, у близжайшей больницы, Андрей понёс мальчика в приёмный покой. В холле было светло и тесно. Он перешагнул порог с мальчиком на руках и сразу попал в запах медицины: спирт, хлорка, кипячёные простыни. Старшая медсестра в белом халате, пожилая, с короткой стрижкой и усталыми глазами, подбежала и махнула рукой на каталку. Андрей сам донёс мальчика, сам положил головой на подушку. Медсестра начинает задавать вопросы. Андрей не отвечает. Он ещё не здесь. Он всё ещё там, в доме. Работники больницы что-то кричали, требовали отойти. Андрей отошёл. На шаг. "Имя? Возраст? Что случилось?" - в торопях спрашивала медсестра, глядя на полицейского. Он слышал голоса, но не мог ответить. Слова не складывались. Просто стоял у стены, прижимая к груди согнутую руку, и смотрел, как сёстры суетятся. Локоть ныл. Андрей только сейчас заметил, что всё это время держал его согнутым, там, где минуту назад лежал затылок ребёнка. Горячая, живая, невесомая голова. Он боялся её уронить. И продолжал бояться, даже когда мальчика уже на руках не было. Андрей медленно, очень медленно разогнул руку. Посмотрел на неё. Верёвочные волокна на ладони. Тёмные пятна на пальцах. Не его...