Encore un verre, monsieur Jones?

Альфред спускался по лестнице как призрак самого себя — каждый шаг отдавался в висках пушечным ударом. Шаги были вялыми, волочащимися по полу. Похмелье сегодня было особенным: не тупым и мутным, а острым, почти болезненно-ясным. Он слышал всё. Скрип половиц под своими ногами. Гудение ламп дневного света. И — главное — грохот, доносившийся снизу. Как вновь и вновь включается музыка, слышны громкие голоса и бесконечный топот десятков ног. Кордебалет и балет репетировали так, будто готовились к концу света. Или к аншлагу. Джонс пока не понял. Альфред спустился на три пролёта, потом ещё на на пару ступеней и приостановился. Голова гудела, желудок напоминал о себе едкой кислотой. Он хотел было свернуть в уборную — плеснуть в лицо водой, прийти в себя, — но передумал. Идти и так тяжело, а танцоры и так привыкли. К его запаху. К его красным глазам по утрам. К тому, что босс иногда шатается, но никогда не падает. (Почти никогда.) Он толкнул дверь балетного зала со стороны королевской ложи. Вдохнул запах Ступеньки вниз вели прямо к паркету. Альфред спускался медленно, цепляясь за перила — не потому, что шатало, а потому, что хотелось оттянуть момент. Звуки становились всё громче. Рояль, топот пуантов, резкие команды на итальянском и русском, хлопки, счёты, вздохи. А потом он ступил на паркет и замер. Потому что в центре зала, спиной к нему, стоял человек, которого здесь не должно было быть. Высокий. Светловолосый. В чёрной водолазке, подчёркивающей широкие плечи и ту самую тонкую талию, которую Альфред мог обхватить ладонями — помнил, помнил, как это было, чёрт возьми. Иван Брагинский. Разве ОН должен был быть уже сегодня? Альфред внутренне замер. А потом запаниковал — той тихой, панической паникой, которая случается, когда мир идёт вразнос, а ты стоишь посреди него с похмельной рожей и мятым костюмом. Руки дёрнулись сами. Пригладить золотистые волосы, вечно торчащие в разные стороны. Потом судорожно нашарить в кармане пиджака мятный спрей — отвратительная штука, которую он ненавидел, но которая хотя бы перебивала табачный дух. Пшикнуть в рот. Протереть глаза под очками, убрать мешки, красноту, следы трёхчасового сидения у окна с видом на баннер. Он не успел ничего. Потому что в ту же секунду репетиция кончилась. Рояль умолк. Танцоры выдохнули, потянулись, заговорили, засмеялись — и потоком потекли к реквезиту, к бутылкам с водой, к полотенцам. Кто-то кивнул Альфреду, кто-то сделал вид, что не заметил. Обычное дело., Альфред стоял не двигаясь. Иван не заметил его. Вообще. Он стоял вполоборота к королевской ложе, положив руку на плечо Феличиано Варгаса, и смотрел на итальянца с улыбкой. Не той — дежурной, вежливой, холодноватой. Другой. Тёплой. Почти нежной. Феличиано сиял. По-настоящему сиял — как ребёнок, которому подарили весь мир. Каштановые кудри растрепаны, щёки розовые от танца, глаза горят. Он что-то быстро-быстро говорил, жестикулировал, смеялся. А Иван слушал. И улыбался. И эта улыбка резала Альфреда по живому, потому что когда-то такой же сиял он сам. Альфред Ф. Джонс, владелец трёх театров и полудюжины ресторанов, мужчина, который не сдавался никогда, стоял посреди пустеющего зала и чувствовал себя лишним. Ненужным. Тем, кого даже не заметили. Он сжал зубы так, что заныла челюсть. И сделал шаг назад. К лестнице. К королевской ложе. К кабинету, где на столе ждал новый стакан вискаря. — Мистер Джонс? Он замер. Голос был не Ивана — одного из танцоров, который задержался у станка. Парень смотрел на него с лёгкой тревогой. — Вы в порядке? У вас лицо… — В полном, — отрезал Альфред. — Отдыхай, парень. Он развернулся и пошёл наверх. Ни разу не обернулся. А внизу, в центре зала, Иван наконец поднял голову. Посмотрел на королевскую ложу. Пусто. — Что-то не так? — спросил Феличиано. — Ничего, — тихо ответил Иван. Аметистовые глаза сузились. — Показалось. Он убрал руку с плеча итальянца. И едва заметно — так, что никто не увидел бы — коснулся собственного запястья с тыльной стороны. Там, где белел шрам. Иван потер это место, вспоминая, кто нанес его. Затем впился ногтями и от раздражения начал чесать это место. Красные полосы появились на белой коже мгновенно, перекрывая собой белесый шрам. Шрам, оставленный им. Альфредом. На него накатили не самые приятные воспоминания. Запах алкоголя, что казалось мерещился, громкий звон бутылки, осколки, крики до полуночи. — Иван? Ты в порядке? — Феличиано прильнул, пытаясь заглянуть ему в лицо. Брагинский отмахнулся и попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой, не дошла до глаз. — Продолжим завтра, — сказал Иван, обращаясь ко всему штату танцоров. — Я устал. Феличиано кивнул и ушёл, напевая под нос мелодию партии, что они ставили сегодня. А Иван остался стоять посреди пустого зала. И смотрел на лестницу, ведущую в ложу. Долго. Очень долго. Потом развернулся и вышел через другую дверь. Раздражение съедало его заживо, рука горела, но ему нужно было успокоиться. Как никак у него завтра вечером уже привычный балет Чайковского, но с нововведениями и с новым подходом к музыке. Именно этот балет должен стать примером и гордостью. У Ивана был стиль - брать старое, перекраивать на современные ритмы, изящно исполнять любые сложные роли и добиваться аншлагов. Он пригласил итальянца и с намёком дал ему два билета. Иван надеялся, что его намёк понят не будет, и парниша приведёт какую-то девушку или, на крайняк, парня. А не… Американца. *** К сожалению Ивана, намёк на директора Феличиано уловил сразу. Он не был глуп и так легкомысленен, как казалось — Варгас тонко чувствовал отношения между людьми. Он уловил намёк Ивана с полуслова — и понял его ровно наоборот. Или, возможно, именно так, как Брагинский боялся. — Мистер Джонс! — итальянец ворвался в кабинет Альфреда за день до премьеры, сияя и размахивая двумя билетами. — У меня для вас сюрприз! Завтра вечером мы идём на балет. Мой коллега, Иван Брагинский, пригласил меня, а я приглашаю вас. Как директор театра, вы обязаны увидеть, что ставит конкурент! Альфред поднял глаза от бумаг. Желудок скрутило. — Мы, что? — Он сконфуженно снял очки. — Идем на балет! Вы что, опять пьяны? — Феличиано подколол его, сунул билет и довольно вышел, под раздраженные вопросы директора. *** Зал амфитеатра сиял. Люстры искрились тысячами хрустальных подвесок, бархат кресел отливал глубоким бордовым, а воздух пах дорогими духами, шампанским и предвкушением. Сегодня здесь давали «Лебединое озеро» — но не то, которое видели сотни раз. Другое. С хореографией Брагинского и музыкой, переосмысленной до неузнаваемости. Альфред Ф. Джонс сидел в ложе бенуара — той самой, королевской, с лучшим обзором в зале. Рядом с ним, нервно теребя программку, восседал Феличиано Варгас. — Ты уверен, что ему понравится? — в сотый раз спросил итальянец. — Ему обязано понравиться, — буркнул Альфред, поправляя галстук. Сегодня он был в идеальном чёрном костюме-тройке с тонкой серебряной цепочкой от кармана к пуговице. Волосы уложены, очки блестят. Под глазами — следы бессонницы, но хотя бы скрытые тональным кремом, который ему насильно втерла помощница. — А где цветы? — вдруг спросил Феличиано, оглядывая их пустые руки. — Альфред, ты забыл купить цветы?! — Что? — Джонс нахмурился. — Зачем? — Затем, что это классика, это знать надо! Затем, что я пригласил тебя как своего директора, и ты должен был подарить их балетмейстеру! Который, между прочим… — Я знаю, кто он, — перебил Альфред резче, чем планировал. Феличиано вздохнул и отвернулся к сцене. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Он надеялся, что Альфред хотя бы вспомнит элементарные правила этикета. Но, видимо, это было слишком сложно для человека, чья голова была занята исключительно вискарём и самобичеванием. *** Свет погас. Занавес поднялся. Музыка Чайковского зазвучала иначе — с новыми акцентами, с переосмысленными пассажами. Оркестр играл так, будто каждое дыхание стоило ему жизни. А на сцене творилось чудо. Иван Брагинский вышел в образе Зигфрида. Белый камзол сидел на его широких плечах идеально, подчёркивая тонкую талию и мощную спину. Светлые волосы собраны в низкий пучок, открывая лицо — бледное, аметистовоглазое, совершенно другое, чем в жизни. На сцене он не был Иваном. Он был принцем. Мечтой. Трагедией. Альфред смотрел не дыша. Он забыл, как это — видеть Ивана в движении. Забыл, какими длинными кажутся его ноги в прыжке. Как воздух становится плотнее, когда он замирает в арабеске. Как весь зал превращается в единый вздох, который выдыхается только вместе с финальным аккордом. Но вместе с восторгом пришло и другое. Боль. Потому что Иван на сцене был свободен. Свободен от Альфреда. От их прошлого. От осколков, криков, запаха алкоголя и этого проклятого шрама на запястье, который Альфред видел только раз — и с тех пор не мог забыть. Он сидел. Смотрел. Желудок скрутило. Грудь сдавило. В антракте Альфред не пошёл в буфет. Не выпил. Не сказал ни слова Феличиано, который восторженно обсуждал каждое движение. — Это гениально! — щебетал итальянец. — Ты видел это пируэт? Боже, я хочу поставить такое же… — Выхожу, — сказал Альфред и поднялся. — Куда? Скоро второй акт! — Выйду. Подышу. Он не подышал. Он просто ушёл. Вышел из ложи, спустился по лестнице, прошёл через фойе и остановился у выхода на улицу. Закурил. Руки дрожали. Сигарета выпала из пальцев, и он не стал её поднимать. Иван заметил, что он уходит и отошёл за кулисы. Вытер пот. Его вдруг настигла такая отвратительная боль и тоска, что продолжать свою партию просту не хотелось. Вместо грустной гримасы он натянул улыбку и расправил плечи. Ну и пошёл ты, Альфред. Весь зал подарит ему столько оваций, сколько американцу и не снилось. *** Альфред не вернулся в зал до самого конца спектакля. Феличиано нашёл его уже после оваций, когда зал рукоплескал стоя. — Ты пропустил финал! — воскликнул итальянец. — Самый пронзительный момент! Когда Одетта… — Я знаю, что там, — сказал Альфред тускло. — Я видел это на репетиции. Он видел. Но сейчас смотреть было невыносимо. *** Иван принимал поздравления. Его лицо сияло — искренне, ярко, так, как он умел только на сцене или в редкие минуты настоящей радости. Он обнимал балерин, жал руки музыкантам, целовал Феличиано в обе щёки — тот прибежал, запыхавшийся, с глазами полными слёз. — Ты гений! — кричал итальянец. — Я знал, я знал, что ты… Иван улыбнулся. И в этот момент его взгляд скользнул по фойе за кулисами — и замер. Альфред стоял у выхода. Один. Без цветов. Без букета. Без единого жеста, который мог бы означать «я пришёл ради тебя». Иван сжал челюсть. Плечи напряглись. Он отвернулся, делая вид, что не заметил, но внутри всё оборвалось. Он не принёс цветов. Раньше Альфред всегда приносил. Всегда. Даже когда они ссорились. Даже когда Альфред был пьян в стельку — он находил силы зайти в цветочный и купить что-нибудь, что пахло так же ярко и бесстыдно, как он сам. А сейчас — ничего. Иван принял ещё два букета — от какой-то поклонницы и от директора театра. Улыбнулся. Сказал спасибо. Но рука, в которой держал цветы, сжалась так сильно, что лопнул один стебель. Феличиано заметил. Осторожно коснулся его локтя. — Ты в порядке? — Да, — ответил Иван слишком быстро. — Я устал. Поеду домой. Завтра праздновать не хочу, извини. Он вышел из театра через служебный вход. На улице моросил дождь. Иван стоял под козырьком, не решаясь идти к машине, потому что внутри всё дрожало от злости и обиды. И тут он увидел. На капоте его чёрной волги лежал букет. Огромный. Алые розы, перевязанные белой лентой. Сотня, не меньше. Иван подошёл медленно. Взял букет в руки. Розы пахли остро, сладко, пьяняще. Шипы — необрезанные — впились в ладони через обёртку, и он почувствовал, как кожу предательски защипало. — Не мог хотя бы обрезать? — прошептал он в пустоту. Голос дрогнул. Он обнял букет. Прижал к груди. Шипы вонзились глубже — через тонкую рубашку, до самой кожи. Боль была острой и настоящей. Именно такой, какой он хотел. Потому что боль от Альфреда всегда была настоящей. Слишком настоящей. Иван стоял под дождём и держал розы. Кровь от шипов окрашивала белую ленту тонкими алыми нитями. А в нескольких метрах, за углом, прятался Альфред Ф. Джонс. Он видел, как Иван взял цветы. Как прижал к груди. Как даже не улыбнулся… И Альфреду захотелось разбить кулак о стену. Он не разбил. Просто стоял и смотрел, как Иван садится в машину, как кладёт букет на пассажирское сиденье, как уезжает в ночь. А потом Альфред закурил, прячась от дождя под козырьком цветочного магазина, и сигарета дрожала в пальцах до самого фильтра. *** Он вернулся в пустую квартиру, где на столе ждал вискарь. Не дотронулся до него. Вместо этого взял потертую, но дорогую бумагу и написал пару слов. Всего одну строчку на белом листе. Такую короткую, ёмкую, безусловно полную раздражающей обиды. «Нравятся чужие букеты? Мои были и будут лучше.» Отправил. Закрыл. И просидел до утра, глядя в стену. А в другой части города Иван Брагинский перевязывал израненные ладони бинтом. Букет стоял на столе. Сто роз. Ни одной с порезанными шипами. — Идиот, — сказал он тихо, глядя на красные следы. — Какой же ты идиот. Ненавижу тебя сильнее, чем люблю. Ненависть, в отличии от любви, хотя бы честная.