Сбитые спины

Травяной отвар пах календулой и тысячелистником. Вернее, это Хуан считал, что тысячелистником всё-таки пахнет — на взгляд Тьелкормо, календула забивала всё. От неё даже сложенная в несколько раз ткань, которой он размывал кровавую корку на ранах, стала рыжеватой — до тех пор, пока не сделалась бурой от свернувшейся крови. Тогда он её бросил на пол и взял свежую. Майтимо почти не реагировал — ни слова, ни лишнего звука, только медленное, тяжёлое дыхание, которое иногда замирало, если Тьелкормо слишком увлекался. Молчание и глухой заслон аванирэ. Словно с углом дома разговариваешь. Он так не привык. Привык спрашивать — напрямую или исподволь, касаясь мыслей, чувств, ощущая чужую боль как жар в кончиках пальцев. Здесь больно? Здесь? Можно дотронуться? А тут было глухо. Из-за этого Майтимо казался почти неживым. Если бы не тяжёлое дыхание, Тьелкормо и вовсе начал бы его тормошить, проверяя, не потерял ли брат сознание. Лежал он на животе, повернув голову на бок и здоровой рукой обнимая подушки. Обнажённая спина была теперь у Тьелкормо перед глазами во всём своём ужасе. Он не сразу понял, почему она так выглядит. Почему, когда промываешь раны, кровит там, где вроде бы не должно, почему так странно ощущается кожа, почему так страшно к ней прикасаться. Потом, когда осторожно смыл кровь и высохшую сукровицу, которая сочилась из не закрывшихся ран, наконец сообразил. На спине Майтимо на самом деле не было кожи. Точнее, не было здоровой кожи, такой, какая должна быть на теле, которая не кровоточит от малейшего прикосновения. Здесь осталась только сплошная изъязвленная рубцовая ткань. Он росла как хотела и соединялась как хотела, изо всех сил пытаясь закрыть раны, которых было слишком много. Но поверх неё кто-то нанёс новые. Что-то сорвало эту ткань, содрало с тела, открывая новые раны — и она снова разрасталась, пытаясь их залатать, до тех пор, пока здоровая кожа на спине не исчезла совсем. И спина не превратилась в один сплошной шрам. А потом… Рука Тьелкормо дрогнула, когда он снова принялся омывать, очень осторожно, эту кожу, вернее, отсутствие кожи. А потом, как сказал Финдекано, он нашёл Майтимо прикованным к Тангородриму. Моринготто приковал его к скальной стенке полосой зачарованного железа. И те шрамы, что успели схватиться — он надеялся, что успели, очень хотел надеяться — снова были разодраны о камень. Отросшие волосы прилипли к ране, склеились от крови в надёжный панцирь и превратились в подобие повязки на истерзанной спине. Когда их срезали до лопаток и осторожно отмачивали таким же травяным отваром, чтобы очистить рану, Майтимо тоже не кричал. Только стонал сквозь стиснутые зубы — тихо, глухо, сразу живо напомнив Тьелкормо раненых лошадей. Те тоже не умели кричать от боли, даже когда ноги подгибались и мыло текло по шее и бокам ручьями. Умирали молча. Он в первую ночь страшно боялся, что Майтимо тоже сделает так — молча, без крика, стиснув зубы. Закроет глаза и больше уже не будет открывать, и его не дозовёшься — никогда. Потом уже Тьелкормо понял, что брат гораздо крепче любых лошадей, и огонь жизни в нём горит так ярко, что не зальёшь никакой кровью. Только боль свою теперь никому не хочет показывать, и поэтому закрывается и молчит. — Ты хоть говори иногда, как себя чувствуешь, — не выдержал он в конце концов. — Если уж не хочешь открыться. А то, может, ты и вовсе спишь. — Прости, — тут же отозвался Майтимо, не открывая глаз. — Я не сплю. Всё в порядке. — Больно или нет? — Всё в порядке, — повторил брат. — Продолжай, пожалуйста. Значит, болит, перевёл про себя Тьелкормо. Но, должно быть, терпимо. А впрочем, сложно представить, чтобы такое могло не болеть. Раны почти очистились, и он осторожно промокнул самые глубокие мягкой тряпочкой. Здесь местами до сих пор подкравливало, особенно вблизи лопаток, где не зажившие следы были глубже. Некоторые раны походили на следы когтей. Они вспороли не только кожу, но и мышцы под ней, до самой кости. И не все они закрылись. — Нельо, — позвал он, нерешительно занеся руку над такой раной, которая прочертила глубокую борозду наискосок от правой лопатки через половину спины. — Мм? Тьелкормо помедлил, но потом всё-таки спросил: — Это от чего? — Кнут, — коротко пояснил брат. — Больно? Вопрос, наверное, звучал очень глупо. Хорошо, что не слышал Курво, он бы точно не удержался от комментариев — мол, конечно, ему больно, а ты как думал, это приятно? Когда тебе спину до мяса рассекают, до костей — это удовольствие? Давай, ещё о чём-нибудь спроси. Но Майтимо только вздохнул. — Было больно, когда пороли, — отрывисто произнёс он. — Теперь уже нет. Это старая рана, Турко. — Она кровоточит, — возразил Тьелкормо. — Они, наверное, все кровоточат, — согласился брат. — Я их постоянно сдирал о камень. Теперь уже не заживает. Тьелкормо ощутил, как к горлу подступает плотный ком, а на глаза наворачиваются слёзы, и украдкой вытер их рукавом. Не хватало ещё, чтобы случайная слезинка упала Майтимо на истерзанную спину. — Я сделаю так, что заживёт, — заявил он упрямо. Бальзам пах мёдом и розовым маслом. Это уже по мнению Тьелкормо — Хуан как раз считал, что розовое масло заглушает любые другие запахи. В том, что касается нюха, они регулярно не сходились во мнениях. — Турко, — тихо сказал Майтимо, пока он наносил мазь на самые глубокие следы, — я ведь не один из твоих коней, которому съехало на бок седло с вьюками. Тьелкормо вздохнул — и не удержался. — Вообще-то, ты на них похож, — заявил он. — Вернее, они на тебя. Тоже ни звука, ни крика, а потом седло снимаешь вместе с кожей — вот как так можно? Только у них шкура потолще твоей, уж прости. — Прощаю, — согласился Майтимо. — У них, наверное, и бока потолще. Здесь Тьелкормо вздохнул снова. Это уже младшие были виноваты, конечно. Первые дни, пока Майтимо был совсем слаб, его согревали как могли, а когда не помогали шерстяные одеяла — подкладывали в постель тёплые грелки. Просто оборачивали нагретые камни в плотную ткань, чтобы не обжечь, и клали под одеяло. Позже, когда раненый достаточно пришёл в себя, чтобы осознавать окружающее, он спросил, зачем эти булыжники. Тельво не растерялся ни на секунду. — Как зачем? — удивился он. — Тебя к кровати придавливать, чтобы ветром не унесло. — А то сквозняк какой-нибудь подует и закатишься в угол, ищи тебя потом, — добавил Питьо. У Майтимо на глазах блестели слёзы, когда он смеялся — потому что смеяться было больно, а не смеяться невозможно. А Макалаурэ, ставший свидетелем этой сцены, обещал прибить обоих близнецов, чтобы не издевались над братом, которому и так тяжело. Бальзам впитывался в израненную спину медленно, укутывая раны влажной масляной плёнкой. — Тебе удобно? — спросил Тьелкормо. — Вот так лежать, я имею в виду. — Вполне, — отозвался Майтимо. — На самом деле, мне как угодно удобно. Лишь бы лежать, а не висеть, мысленно закончил за него Тьелкормо. Думать об этом не хотелось, но мысли упорно сворачивали в эту сторону. — Тогда полежи ещё, — сказал он вслух. — Пусть кожа немного подышит без повязок. — Угу, — последовал ответ, и он снова невольно подумал, что вот так, ничком, уж точно удобнее, чем прикованным к скале. Майтимо не мог сказать точно, сколько он там пробыл. Он вёл счёт времени по звёздам, когда они были видны — прежде чем дымы и ядовитые туманы Тангородрима скрыли от него небо. Однако его сознание часто блуждало, и точно подсчитать прожитые дни было нелегко. Единственное, о чём он говорил с уверенностью — что до восхода Луны времени прошло больше, чем от её восхода до появления Финдекано. Думать об этом было нельзя, потому что такие мысли неизбежно вели к глухому отчаянию и злости на себя — почему он послушал Кано? Почему не пошёл искать лазейку в Ангамандо сам, только с Хуаном — они бы нашли! Если бы только знать… Но Тьелкормо не знал, не думал и не сделал ничего. Сожалеть о несделанном было ещё бесполезнее, чем о содеянном, и он запретил себе сожаления. Нет смысла сокрушаться о прошлом, когда так много дел в настоящем. Надо было позвать кого-то, чтобы помогли перевязать спину — сидеть без поддержки Майтимо пока ещё не мог. Говорил, что голова кружится и мутит — и это было очень хорошо, что говорил, потому что в первые дни он даже на прямые вопросы только крепче стискивал зубы. Очень скоро как-то само собой решилось, что заниматься перевязками будет Тьелкормо — ему к молчанию пациентов было не привыкать, хотя с Майтимо, пожалуй, иной раз договориться было сложнее. В присутствии целительниц брат сильно тревожился, и в конце концов Тьелкормо махнул рукой, решив, что будет ухаживать за его ранами сам, насколько хватит навыков. Ещё очень помогал Финдекано, этого нельзя было отрицать — в его руках Майтимо явно чувствовал себя спокойнее. Но сейчас Финдекано спал как убитый после ночного дежурства у постели раненого, и лучше бы ему было спать дальше. Лежавший на полу Хуан вдруг встрепенулся и поднял голову. Через мгновение до половину отодвинулся занавес, закрывавший дверной проём, и Курво заглянул в комнату. — Как у вас тут дела? — осведомился он таким тоном, словно речь шла о погоде. — Почти закончили, — ответил Майтимо, немного поднимая голову от подушки. — Заходи, — добавил Тьелкормо. — Мне как раз нужна ещё одна пара рук. — Ты многого хочешь, — проворчал Майтимо. — В наш век и одна пара — уже роскошь. Курво хмыкнул, показывая, что оценил мрачную шутку. — А с дверью что случилось? — спросил он, перешагивая через хвост Хуана. Чтобы подойти к постели, неизбежно нужно было перешагнуть через какую-то часть Хуана — он занимал почти всё доступное пространство на полу. Иногда на него наступали, спотыкались, ругались и извинялись — пёс ко всей этой суете относился с вежливым безразличием. Сейчас каждый делал то, что мог. Хуан мог охранять, он и охранял в своей обычной манере, лёжа рядом и без слов показывая, что он здесь. Собаке вроде Хуана не нужно подавать голос, чтобы с её присутствием считались. — Нельо не нравятся закрытые двери, — пояснил Тьелкормо. — И ты решил её снять с петель? — Нет, это Морьо сделал. Вдвоём они помогли брату сесть на постели, и Курво придерживал его за плечи, пока Тьелкормо торопливо накладывал повязку, которая полностью закрыла бы истерзанную спину. Он старался делать это ровно, но ровно не получалось — в основном потому что у Майтимо не выходило ровно сесть. Он заваливался влево, а опереться на левую руку не мог, потому что ею придерживал забинтованную правую так, чтобы культя была выше локтя. Когда Тьелкормо увидел это в первый раз, то спросил, зачем. Брат тогда пояснил, что, если руку опустить ниже, то к ней приливает кровь, и пульсирующая боль в предплечье постепенно нарастает, пока не станет невыносимой. А согнуть её без поддержки другой руки он не мог — растянутые мышцы не слушались. По правде говоря, если что-то выглядело хуже его спины, на которой просто не осталось кожи, то это была правая рука. Казалось чудом уже то, что Майтимо мог ею хоть как-то двигать. А он мог — иногда даже слишком хорошо, по его собственному мрачному выражению. Разорванные связки больше не держали плечевую кость там, где ей полагалось находиться. И рука держалась на одних мышцах, как передняя лапа у кролика, которую можно легко отрезать от тушки ножом. В результате, ничем больше не удерживаемая, кость свободно могла как вращаться во впадине сустава, так и уходить за ее пределы — назад, вверх или вниз под ключицу, а потом так же возвращаться обратно. Карнистир, когда впервые увидел такую акробатику, как-то странно поменялся в лице и ушёл на свежий воздух. Никто, включая самого Майтимо, его за это не упрекнул — зрелище и в самом деле было кошмарное. За последние годы им чего только не доводилось видеть — и сломанные кости, и раздробленные, и даже торчащие наружу с оборванным волчьими челюстями мясом, причем на ещё живом теле. Но вот зрелище кости, свободно блуждающей под кожей куда угодно, когда она должна быть закреплена на положенном месте, оказалось в новинку. По сравнению с плечом обрубок предплечья выглядел не так уж страшно. По крайней мере, это была обычная рана, на дне которой белел срез костей. Да, ужасная, да, калечащая, но просто рана, а к виду ран можно привыкнуть. Курво смотрел на прижатую к груди увечную руку долго, а потом всё-таки сказал: — Это должен был сделать кто-нибудь из нас. — Нет, — тихо, но твёрдо произнёс раненый, — не должен был. Тьелкормо вздохнул, потому что сам столько раз думал о том же самом, только вслух не говорил, и спросил: — Почему? Думаешь, мы бы не смогли? Он имел в виду, конечно, не только это, но взгляд упрямо сползал на покалеченную руку. Смог бы он сам разомкнуть зачарованные оковы? Едва ли, но вот Курво бы, пожалуй, справился. — Думаю, — тихо ответил Майтимо, — никто из вас не стал бы просить о благословении Валар, и ни к кому из вас не прилетел бы орёл. — Нашли бы другой способ, — возразил Тьелкормо упрямо. — Мы бы тебя там не оставили, если бы знали… Курво молчал некоторое время, и выражение лица у него было сложное. — Орлы летают быстро, — произнёс он наконец, — но не мгновенно. Чтобы орёл прилетел вовремя, он должен быть где-то неподалёку. — Они строят гнёзда в этих горах, — пояснил Майтимо. — И там же охотятся. И… Он вдруг замолчал, и Тьелкормо, забеспокоившись, заглянул ему в лицо. — Нельо? — Долго ещё?.. — выдохнул тот. Губы у него были лиловые. — Почти всё, — заверил его Тьелкормо, поспешно закрепляя последние туры бинта. — Вот, теперь можно ложиться, давай аккуратно… Истощённое тело в его руках вдруг оказалось неожиданно тяжёлым. Если бы они вдвоём не держали Майтимо, тот бы просто рухнул обратно на постель. Но такого допустить было нельзя, поэтому они осторожно уложили раненого на бок, накрыли одеялами, подложили подушку под изувеченную руку. Ещё несколько минут Тьелкормо следил, как постепенно выравнивается тяжёлое дыхание. Наконец Майтимо снова открыл глаза. — Спасибо, — шепнул он, и Тьелкормо не стал спрашивать, за что — за то, что перевязали, или за то, что наконец оставили в покое. Хуан завозился, неторопливо поднялся, обошёл кровать и водрузил передние лапы на свободную половину. Потом осторожно подтянул задние и заполз на широкое ложе, разом заняв всё оставшееся место. Не поместившийся хвост так и остался свисать с края. Майтимо протянул ему здоровую руку, и пёс, вздохнув, лизнул его пальцы, а потом подсунул морду под ладонь и замер. — Поспишь немного? — спросил Курво, пока Тьелкормо собирал расставленные в беспорядке мази и бальзамы. — Если что-то будет нужно — зови. Хуан заворчал в ответ. — Он позовёт, — заверил Майтимо, почёсывая пса за ухом. И ведь правда, позовёт, подумал Тьелкормо с горечью. Пёс-то от него свои мысли не прятал, в отличие от брата. Присутствие Хуана он всегда ощущал так же ясно, как если бы тот сидел рядом — а от Майтимо теперь впечатление было такое, словно того вовсе не было в комнате. Физически он был здесь, рядом, а разумом где-то далеко. Он пожаловался на это Курво, когда они ненадолго вышли из комнаты, оставив раненого под присмотром Хуана. Тот лишь пожал плечами. — Нельо тебе не хочет показывать свою боль, — пояснил он. — Как и никому из нас, так что не думай, будто ты особенный. Может быть, оно и к лучшему… Он замолчал, глядя в пустоту, и Тьелкормо толкнул его локтем. — Ты со мной тоже мыслями делиться не спешишь. Курво поморщился. — А тебе нужны такие мысли? Я думаю, что всё время, которое Майтимо провёл там на скале, орлы жили рядом. Они видят мышь в траве с высоты своего полёта, и я сомневаюсь, что они бы не разглядели прикованного узника. Тьелкормо посмотрел на него долгим взглядом. — Но ни один из них… — Вот именно. Ни один не посчитал нужным долететь до озера и сообщить нам. И не только нам. Можешь себе представить такое в Амане — чтобы кто-то из птиц Манвэ или зверей Оромэ знал, что случилось несчастье, и никого не предупредил? Некоторое время Тьелкормо молчал, потому что брат был прав. Тысячу раз прав. — Нас предупреждали, что мы встретим мало жалости, — заключил он в конце концов. — Думаю, нам следует к этому привыкнуть.