«Я ведь тебя ждала...»

      Готический зал, утопающий в полумраке и отблесках сотен свечей, гудел, как растревоженный улей. Тяжелые бархатные портьеры, казалось, впитывали в себя эмоции, витавшие в воздухе: азарт, предвкушение, легкую зависть и искреннюю радость. Сегодня был финал. Тот самый вечер, когда маски будут сорваны, а истинные способности получат свою награду. Огромная хрустальная люстра, вопреки общему антуражу, сияла ярко, высвечивая лица тех, кто еще вчера сражался плечом к плечу, а сегодня превратился в соперников. Или просто в зрителей, пришедших поддержать сильнейших.       Владислав Череватый, как всегда, был душой этого хаотичного оркестра. Его голос, перекрывающий гул, разносился по залу, когда он, жестикулируя, что-то доказывал Александру Шепсу. Шепс, в своей неизменной темной водолазке, слушал с легкой, снисходительной улыбкой мудреца, иногда вставляя короткие, но веские замечания, от которых Влад лишь закатывал глаза. — Саш, ну ты понимаешь, что уровень в этом сезоне просто космический! — Влад хлопнул себя по колену, сидя на краю ампирного кресла. — Я, честно, не могу предсказать. Каждый из четверки достоин. — У Вселенной нет понятия «достоин», Влад, — спокойно ответил Александр, поправляя манжет рубашки. — У нее есть понятие «время». И чье время пришло — тот и возьмет. Не гадай, просто наблюдай. Энергия в зале сейчас очень чистая, не засоряй её своей суетой.       Рядом с ними, словно сотканная из лунного света и серебра, сидела Надежда Шевченко. Она пришла не как участница, а как хранительница традиций, и её взгляд был устремлен сквозь присутствующих, в какие-то иные, лишь ей ведомые дали. Иногда она переводила глаза на сцену и едва заметно кивала, будто соглашаясь с беззвучным голосом духов.       В центре всеобщего внимания, но при этом в своем собственном мире, находились финалисты. Семён Лесков, нервно теребящий край своего пиджака, пытался шутить с Варварой Петрович, но шутки выходили натянутыми. Варвара, величественная и непоколебимая, как египетская статуя, лишь изредка дарила ему тяжелый, многозначительный взгляд, от которого Семён сжимался и замолкал. — Семён, не части, — прогудела Варвара низким голосом. — Ты сейчас своей суетой всю структуру поля разобьешь. Дыши глубже. Победа — она тишину любит.       Чуть поодаль, сверкая глазами, стояла Полина Книна. Она была напряжена, как струна, но её напряжение было хищным, охотничьим. Она ловила каждое слово, каждый вздох, сканируя пространство на предмет угрозы. Сергей Руфлядко, стоявший рядом, был её полной противоположностью — внешне спокойный, даже флегматичный, он с интересом разглядывал лепнину на потолке, словно исход финала его волновал меньше, чем архитектурные изыски. — Артём, ну скажи ей! — звонко рассмеялась Дженифер Бьянки, легкая и воздушная, словно мотылек, залетевший в этот мрачный зал. Она порхала от одной группы к другой, но неизменно возвращалась к Артёму Бесову.       Артём стоял, прислонившись плечом к колонне. Он был собран, сосредоточен. В его взгляде читалась не бравада, а какая-то глубокая, осознанная готовность. Он не суетился, не искал поддержки у зрителей. Он был здесь и сейчас, каждой клеткой своего существа. — Джен, я не букмекер, чтобы прогнозы давать, — отозвался Артём, но уголки его губ дрогнули в улыбке. — Я просто сделал всё, что мог. А решение уже не за нами. — Ой, да ладно тебе! — Дженифер взяла его под руку. — Ты чувствуешь эту энергию? Она же твоя! Я вижу, как вокруг тебя всё светится.       И лишь один человек в этом зале, полном света, страстей и магии, казался нездешним. Ангелина Изосимова стояла у высокого стрельчатого окна, за которым сгущались осенние сумерки. Она была одета безупречно, её осанка была по-королевски прямой, но в глазах, устремленных на темную аллею парка, плескалась тревога. Пальцы нервно сжимали клатч, в котором лежал телефон, ставший за последний час центром её вселенной.

«Да где он? Договаривались ведь вместе прийти», — эта мысль пульсировала в висках, заглушая и разговоры коллег, и торжественную музыку, льющуюся из скрытых динамиков. Она видела свое отражение в холодном стекле — бледное лицо, нахмуренные брови. Она пыталась уговорить себя, что ничего страшного не случилось. Пробки. Проспал. Телефон разрядился. Да мало ли что? Но червь сомнения, поселившийся в душе после вчерашнего вечера, грыз изнутри с неумолимой жестокостью.

      Вчера. Она сидела дома, перебирала заметки к книге, когда телефон завибрировал уведомлением. Макс опубликовал новое видео в своем телеграм-канале. Она, улыбнувшись предвкушению, открыла его. Но улыбка сползла с лица мгновенно.       На экране Максим был не один. Они сидели в каком-то прокуренном помещении, похожем на гараж или старую студию. Рядом с ним, осунувшийся, с трясущимися руками и мутным взглядом, сидел его друг детства. Ангелина не помнила его имени, но сразу поняла — беда. Друг выглядел так, словно сама жизнь медленно покидала его тело, оставляя лишь оболочку, наполненную страданием. Макс же, напротив, был непривычно серьезен и тих. Никаких искрометных шуток, никакого эпатажа. Только усталая решимость. — Ты же понимаешь, что это конец? — хрипел друг, зажигая дрожащей рукой очередную сигарету. — Я уже ничего не контролирую…       И тут Макс поднял голову, глядя прямо в камеру, но на самом деле — сквозь неё, в глаза Ангелины, которая смотрела это видео. Или ей так показалось. Его голос прозвучал глухо, но в нем звенела такая сталь, что у неё мурашки побежали по коже: — Я сделаю переклад на себя твоего алкоголизма.       Видео оборвалось резко, как будто кто-то выдернул шнур. Ангелина тогда вскочила с дивана. Переклад на себя? Алкоголизма? Это же не просто опасная игра, это черная, самоубийственная магия. Это работа с такими низкочастотными сущностями, которые могут раздавить даже сильного практика. Макс, с его бесшабашностью и вечным стремлением спасти всех и вся, лез в пекло, из которого мог не вернуться.       Она звонила ему весь вечер и всю ночь. Длинные гудки. Тишина.       И вот теперь финал. Он обещал быть здесь. Обещал, что они войдут в этот зал вместе. И она ждала, вглядываясь в темноту, цепляясь за надежду, как за тонкую нить. — Мам Гель, всё хорошо?       От неожиданного голоса она вздрогнула и обернулась. Рядом стоял Влад. Сейчас, в полутьме зала, он не был похож на вечного возмутителя спокойствия. Он смотрел на неё с неприкрытой, сыновьей заботой. Он видел, как она отделилась от группы, как замерла у окна, выпав из праздничной суеты. Он знал, что Макса нет, и знал, кого именно она ждет.       Ангелина на долю секунды прикрыла глаза, беря себя в руки. Маска совершенного спокойствия вернулась на лицо. Она не имела права сейчас срываться, не здесь и не при них. Она — Изосимова. Она — символ силы, а не тревоги. Она чуть приподняла уголки губ в легкой, едва уловимой улыбке, которая не коснулась её печальных глаз, и просто кивнула. Ни слова. Ей не хватило бы голоса, чтобы солгать убедительно. Влад понял. Он не стал настаивать, лишь легонько коснулся её локтя, молчаливо предлагая свою поддержку, и отошел. — Дамы и господа! — прогремел голос ведущего со сцены, заставляя всех присутствующих замереть. — Момент истины настал!       Волна напряжения прокатилась по залу. Зашелестели конверты, вспыхнули софиты. Ангелина повернулась к сцене, но её мысли были далеко. — Только не за старое… — прошептала она одними губами, чувствуя, как внутри все холодеет.       «Переклад» — это не просто ритуал. Макс, в своей попытке забрать тьму друга, мог не справиться с собственными демонами. Демонами, которых, как ей казалось, он давно запер в клетку.

«Может, всё-таки приедет? Может, он сейчас зайдет в зал, смущенный опозданием, и всё будет хорошо?»

— Победителем… — ведущий сделал драматическую паузу, разрезая тишину, — …становится Артём Бесов!       Зал взорвался овациями. Заиграла торжественная музыка. Варвара Петрович величественно зааплодировала первой, Семён облегченно выдохнул, сжимая Артёма в объятиях. Дженифер, кажется, подпрыгнула выше всех. Ангелина тоже хлопала, механически, глядя на счастливое лицо Артёма. Она была искренне рада за него. Но радость эта была где-то снаружи, не проникая в тот ледяной кокон, которым сковала её тревога.       Церемония закончилась. Участники обнимались, фотографы щелкали затворами. Ангелина, не дожидаясь окончания банкета, быстрым шагом вышла из зала. Каблуки гулко стучали по мраморным ступеням, ведущим к выходу. Ночной, сырой воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Вокруг суетились люди, подъезжали машины, но её фигура, одинокая на фоне огромных дубовых дверей, казалась невероятно хрупкой.       Она достала телефон. Пальцы дрожали. Она нажала кнопку записи голосового сообщения. Её голос, когда она заговорила, был тихим, лишенным привычных властных ноток. В нем слышалась такая обнаженная, незащищенная боль, что казалось, даже фонари померкли. — Я ведь тебя ждала…       Она сделала паузу, в горле стоял ком, мешающий дышать. Тяжелый, свинцовый вздох сорвался с губ и улетел в темноту. — Собственно говоря, я ради тебя пришла. Весь этот вечер, это платье, этот выход… Я просто хотела разделить это с тобой. Где ты, Макс? Что ты с собой сделал?       Она убрала телефон, смахивая непрошенную слезу со щеки, и пошла прочь, в сторону пустынной парковки, куда не доставал свет праздничных окон.       В нескольких километрах от торжественного зала, где сейчас звенели бокалы за победителя, река несла свои черные, холодные воды. Луна серебрила рябь на поверхности, создавая иллюзию живого, дышащего серебра. У самого уреза воды, на вросшем в землю бетонном парапете старой набережной, сидел человек.       Его поза была сгорбленной, плечи безвольно опущены. В одной руке он держал початую бутылку дешевого виски, горлышко которой было обмотано черной ниткой. Лицо, еще вчера выражавшее безумную решимость, сейчас было бледным и осунувшимся, под глазами залегли черные тени. Он тяжело дышал, словно после долгого бега, борясь с внутренним огнем, что пожирал его волю.       Телефон в его кармане коротко тренькнул. Максим Левин вздрогнул. Рука, сжимающая бутылку, напряглась, костяшки побелели. Свободной рукой он медленно, словно преодолевая сопротивление, вытащил телефон. На экране светилось уведомление: «Голосовое сообщение от Ангела».       Он знал, что она там скажет. Знал и боялся этого как огня. Его грязный палец скользнул по экрану, включая запись. Тишину разрезал её голос — такой родной, такой далекий и полный боли. «Я ведь тебя ждала…»       Макс зажмурился, словно от удара. Перед глазами всплыло её лицо там, у окна, в красивом платье. «Собственно говоря, я ради тебя пришла».       Она пришла ради него. Сияющая, талантливая, любящая Ангелина ждала его, а он… Он сидит на грязном берегу, с бутылкой чужого проклятого алкоголизма в руках, чувствуя, как тьма, которую он перетянул на себя, пускает корни в его душе. Друг был свободен. А он — на грани пропасти.       Голосовое закончилось. Тишина. Только вода плещется о камни.       Макс открыл глаза и посмотрел на бутылку в своей руке. На черную нить, на мутное стекло. Он вспомнил её тяжелый вздох. Этот вздох был страшнее любого проклятия. Потому что в нем было не разочарование, а любовь. Любовь, которую он предал в погоне за идеей спасения.       Он сжал телефон в кулаке, а другой рукой резко, со всей дури, швырнул бутылку в реку. Раздался глухой всплеск. Черные воды сомкнулись над ней, поглотив и стекло, и наговор, и часть его собственной тьмы. Но не всю.       Макс поднес дрожащие руки к лицу и, глядя на свое отражение в темном экране погасшего телефона, прошептал в пустоту, и в этом шепоте было столько горечи и запоздалого раскаяния, что даже река, казалось, на мгновение затихла: — Какой же я еблан…       Он предал не только её ожидания. Он предал самого себя, впустив тьму туда, где должен был гореть свет. — Макс…