Скамейка запасных

***

      — Тин, подай мяч!       Мартину остаётся только тяжело вздохнуть и прищуриться, мол, ты издеваешься, ведь мяч улетает за пределы площадки. Любой здоровый человек достал бы его быстрее, чем калека Тин, который вместо среднего пальца показывает костыль и слегка приподнимает длинную сломанную ногу.       Отвратительно.       Если бы не та проклятая лестница, если бы не собственные огромные конечности, он бы, вероятно, остался целым. Но пока он может сидеть на скамейке запасных и наблюдать за ребятами, которые мирно играют в баскетбол (скорее — в стритбол, но Мартин не следит за соблюдением правил).       И пока остальные тихо потешаются, Конхо убегает за мячом, возвращая его в игру; гулкий стук снова отзывается эхом по всей площадке — едва ли не единственный звук, который слышит Мартин.       — Точно не хочешь присоединиться? — кричит кто-то из парней, пока Мартин обиженно бубнит себе под нос:       — Очень смешно.       Солнце убегает за горизонт, напоследок помахав рукой, и прячется за живучими многоэтажками — на небе остаются только сумерки, раскрашенные синими карандашами. На улице холодает — Тин цепляет чью-то кофту, которая лежит на скамейке и составляет ему молчаливую компанию; сумки и бутылки с водой тоже оказываются стоящей тусовкой.       Тишина периодически разбавляется чужими криками и ударами мяча о щит — Мартин так же периодически вздрагивает, потому что боится: вдруг и ему прилетит по самое не балуй? Ему ранений достаточно, новых приобретать не планирует — даже за бесплатно.       Скучно.       Мартина не вставляет даже телефон: на бесполезном кирпичике остаётся всего десять процентов, которые желательно сохранить до одиннадцати вечера, чтобы получить звонок от мамы и не получить пиздюлей после. Единственное развлечение — это чемпионат мира по баскетболу (стритболу?) перед глазами и замочек на чужой кофте.       Но теперь перед глазами маячит и Джухун, который отрекается от своей команды в лице Конхо и идёт в сторону скамейки запасных. Уставший и красный, он неуклюже приземляется на деревяшку и упирается локтями в колени. Мартин, отложив телефон, достаёт из рюкзака полную бутылку воды и предлагает Джу, но он мотает головой, пытаясь восстановить дыхание.       — Кто ведёт?       — Джеймс-хён и Сонхён-и.       — Понятно, — отвечает Мартин и возвращает взгляд к площадке: Джеймс как-то умело закидывает два трёхочковых подряд, чем восхищает мелких, а после отдаёт мяч Конхо, мол, попробуй.       И игра почти продолжается, даже несмотря на небольшую потерю участников. Правда, приходится на ходу изобретать правила на троих, где каждый вдруг становится сам за себя. Честно? Какое-то месиво, в которое лучше сейчас не лезть, ведь можно получить не только мячом, но и локтём или ногой (почему улетевший мяч вообще пинают?).       — Как нога? — слишком буднично спрашивает Джухун и всё-таки берёт бутылку дрожащими от выбросившего в кровь адреналина руками; налитая по самое горлышко вода немного проливается на джинсы.       — Не знаю, не чувствую её.       — Совсем? — уже звучит чуть более обеспокоенно.       — Да я прикалываюсь. Просто не чувствую улучшений, — и Тин пожимает плечами, пряча руки в кармане кофты — они, кажется, тоже начинают подмерзать.       Больше Джухун не отвечает — больше и не нужно. Он только понятливо кивает, потому что знает: Мартин не любит жалость; да и сказать больше нечего.       В тишине они, кажется, сидят целую вечность: пока Джухун только шмыгает носом и потирает ладони друг о друга, Мартин водит глазами от объекта к объекту, то ли пытаясь выцепить что-то интересное, то ли найти тему для разговора. Но разговора не складывается — складывается только Мартин вдвое, положив лоб на колени. Но тут же принимает прежнее положение, потому что так тоже скучно.       Между ними — расстояние не больше десяти сантиметров, они почти касаются плечами, но ни ближе, ни дальше всё равно не садятся.       Между ними всегда была и есть эта чёткая граница — что-то вроде недоговорённости, которая становится частью их взаимоотношений.       Чуть позже Мартин замечает, что Джу опирается руками на скамейку, продолжая лениво рисовать взглядом траекторию мяча, и сразу же зеркалит его позу — их ладони теперь лежат непозволительно близко друг к другу. Что-то медленно, но верно стирает нарисованную ранее границу.       Этому «что-то» стоит дать имя — не ясно откуда взявшаяся смелость у Мартина.       Он не глядя двигает ладонь в сторону Джухуна и осторожно касается чужого прохладного мизинца своим — и оказаться на скамейке запасных уже не кажется трагедией.       — У меня руки после мяча грязные, — шёпотом, едва слышно; Джу продолжает смотреть на ребят, у которых остаются силы на игру, и приподнимает уголки губ. Делает вид, будто ничего не происходит, а Мартин пытается быть таким же, но с треском проваливается: уши краснеют, щёки горят.       И прочие прелести, которые приносит с собой смущение.       — Пофиг, — говорит как-то особенно уверенно и…       И цепляется за джухунов мизинчик покрепче.       За касанием следует чужой выдох — Джу расслаблен, он не смеётся и не отстраняется. Только ближе двигает ладонь, будто между ними всё ещё есть долька расстояния, и позволяет Мартину целиком положить руку на собственную.       В груди бушует сердце, бьющееся о рёбра, — это единственное, что слышит Мартин, когда пытается не улыбаться и выглядеть круто. И получается у него плохо — он лужицей растекается по лавочке, как леденец на языке; кажется, скоро ему даже не понадобятся костыли.       — Ты, кстати, в моей кофте.       — Что?       — Ты надел мою кофту, говорю.       Мартину становится ужасно неловко (будто до этого так не было) — он прикрывает лицо свободной ладонью, а вторую всё так же держит на джухуновой, ведь если отпустит, то что-то обязательно потеряет.