Мафин и апофения

Что предпочтете вы? Быть искренним с человеком, не врать ему, говорить то, что думаете, пусть даже в мягкой форме? Или — или — быть зависимым от лжи, стать для него кем-то другим, идеальным отражением, в его глазах это будет правдой, а в ваших вы будете монстром, который не кажется тем, кем является на самом деле? Любите ли вы родных? Будете ли предавать близких вам людей? А что, если они не реальны? Что, если это иллюзия, или мираж, а может быть, это… вы сами придумали их, чтобы не сойти с ума от пустоты? Эти вопросы не имели ответов. Они плавали в пыльном воздухе комнаты, как те крошечные клещи, что танцуют в луче света, доказывая, что даже в абсолютной чистоте есть грязь. Санчез сидел на полу. Пол был ледяным — старый линолеум, потертый до дыр, под которым угадывалась черная, трухлявая древесина. Комната напоминала брюхо заброшенного корабля: по углам громоздились тени, которые не двигались, когда он моргал. Они были слишком терпеливыми. За окном давно погас свет — не тот день, что сменяется ночью, а тот серый, бесконечный сумрак, который бывает в городах, где перегорели все лампы на районной подстанции, а чинить их никто не придет. Он был один. Совершенно один. В этом не было паники. Пока еще. Одиночество здесь стало физической величиной: оно давило на барабанные перепонки глухой ватой, заставляло сердце биться реже, потому что слушать было некого. Санчез обхватил колени руками и уткнулся в них подбородком. Белые, почти прозрачные волосы падали на лицо, создавая хлипкую защиту от реальности. Напротив него, на полу, валялся блокнот. Блокнот, в котором ОН писал, был старым, как книга из школьной библиотеки, которую забыли сдать еще в девяностые. Потрепанный, в выцветших пятнах, а на краях страниц виднелись размазанные узоры от чернил синей гелевой ручки — пальцы дрожали, когда он писал последний раз. Парень с короткими по плечи волосами медленно, очень медленно оглядел комнату. От угла до угла. От двери — запертой изнутри — до окна, за которым чернела липкая ночь. В голове пронеслась мысль. Она не была громкой. Скорее похожей на шепот кого-то, кто стоит прямо за левым ухом. «А вдруг умершие следят за мной? Смотрят на каждое моё действие. Оценивают. Записывают в свой сухой, бесцветный список?» Он замер. В комнате не было ничего живого, кроме него. Но взгляд уперся в темный проем между буфетом и стеной. Там, во тьме, могло быть что угодно. Зрачки Санчеза расширились, янтарная радужка почти исчезла, оставив лишь тонкую смоляную кайму. Он не дышал секунд десять. Тишина стала плотной. Абсолютной. И в этой тишине раздался звук, от которого Санчез вздрогнул всем телом, ударившись лопатками о дверцу буфета. Скрип. Сначала далекий, как будто скрипнула половица в соседней квартире. А потом — четкий, настойчивый. Шаги. — Санчез, кушать будешь? Голос прозвучал так неожиданно, что реальность треснула. Санчез поднял голову. В дверях стояла фигура. Высокая, чуть сгорбленная, в мятом сюртуке. На голове — странная, старомодная шляпа, надвинутая на глаза так низко, что лица не было видно вовсе. Это был Пугод. Шляпник. Его вопрос звучал обычно, как всегда, но тонул в странном эхе комнаты, будто каждое слово проходило через несколько слоев ваты, прежде чем достичь ушей Санчеза. Нереально. Совсем нереально. Санчез заставил себя выдохнуть. Страх, который мгновение назад сжимал горло стальной рукой, отступил, сменившись привычной, тупой пустотой. Он отвел взгляд в пол. Пол был грязным. Не грязным в бытовом смысле, а каким-то… забытым. — Нет, благодарю, — его собственный голос прозвучал чужим, сиплым. Врёт. Он хотел есть так, что сводило живот. Но признаться в этом перед… кем? Перед тем, кто, возможно, был лишь плодом его воображения? Санчез не поднимал глаз. Его янтарные, как смола, глаза застыли на месте — на жирном пятне на линолеуме, напоминающем карту несуществующей страны. Взгляд был неподвижен, потому что в нем вдруг вспыхнул стыд. Стыд за свою зависимость от этой тени, от этого голоса. Ведь если Пугод — реальный, значит, Санчез — жалкий. Если Пугод — нет… то кто тогда кормит его уже который месяц? Тяжелый выдох — разочарованный, усталый, почти отцовский. Пугод не стал спорить. Он развернулся, и его длинный сюртук полой задел дверной косяк. Вжи-и-их. Дверь закрылась. Звук был глухим, как захлопывание сейфа. Металлическим. Санчеза словно заперли одного в бронированной капсуле — золото, которое лежит и ждет своего часа. Ждет, пока окислится. Снова мысли поплыли. Тягуче, как смола. Старый блокнот открылся сам собой — Санчез покосился на него. Из вытертых страниц, казалось, вытекали все мысли о фальшивках. Слова сползали с бумаги, расплываясь в воздухе зыбкими чернильными фигурами. О том, что всё настоящее — это на самом деле фальшивка. И наоборот. Истина была где-то между стуком его сердца и абсолютной тишиной по ту сторону двери. Он протянул дрожащую руку к блокноту. Пальцы коснулись шершавой обложки. Внутри — его почерк, нервный, скачущий: «Если я назову его по имени, он исчезнет. Если я попрошу его остаться — он станет тенью. Я не знаю, кто он. Я боюсь узнать правду, потому что правда означает, что я разговариваю со стеной уже три года». Санчез закрыл блокнот. И в этот момент замок в двери щелкнул. Но не так, как обычно. Громко. С вызовом. А затем дверь распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в стену, оставив вмятину. БАМ! Пугод вернулся. Тот же скрип, та же тень, та же шляпа. Но теперь он был не один. В левой руке Шляпник держал кружку теплого чая — но пар от него валил не как от горячего напитка, а как от только что заполненной ванны кипятком. Густой, клубящийся, он стелился по воздуху, словно туман в фильме ужасов. Странно. Ненормально. Горячий чай так не парит — это был кипяток, готовый взорваться стеклом. В правой руке — стеклянное блюдце. Через прозрачные стенки просвечивался шоколадный маффин. До безумия сладкий. Даже отсюда, с пола, Санчез чувствовал его приторный, почти тошнотворный запах. Тесто, масло, глазурь… запах уюта, который не принадлежал этому серому миру. Санчез сидел, облокотившись на старинный буфет. Когда-то в нем хранили фарфор, хрусталь, важные семейные вещи. Теперь буфет был пуст, его дверцы перекошены, а внутри пахло мышами и временем. Блокнот снова оказался на коленях Санчеза — он не заметил, как взял его обратно. Ручка валялась рядом, выкатившись на середину комнаты. Пугод молча подошел. Его ботинки — старые, с квадратными носами — ступали бесшумно. Он поставил угощение на буфет, над головой Санчеза. Кружка с чаем тихонько звякнула, и на секунду в комнате разлился запах ромашки и меда. А затем Пугод присел рядом. Движение мягкое, текучее. Его рука скользнула по затылку Санчеза — холодные, чуть шершавые пальцы — и легла на плечо, чуть прижимая хрупкое, костлявое тело к себе. Не грубо. Требовательно-нежно, как прижимают к себе то, что вот-вот могут украсть. Санчез дернулся было. Рефлекс. В его мире любое прикосновение сулило боль. Но Пугод не отпустил. Только сильнее прижал. И Санчез… сдался. На его лице появилась улыбка. Она была неправильной. Не такой, как улыбаются любимому человеку. Нет. Это была детская, испуганно-стеснительная улыбка — той, кто только что заплакал, а теперь ему дали конфету. Словно Санчезу было не двадцать с лишним, а пять лет, и сейчас его укроют одеялом от всех монстров. Шляпа Пугода чуть скатилась на затылок. Санчез замер. Он всегда носил шляпу низко, почти на бровях — чтобы глаз не было видно. Сейчас взгляд Шляпника открылся. Карие. Темные, как шоколад, без единой искры света. Но не мертвые — глубокие. В них была усталость тысячелетий, и при этом… тепло. Тепло старой печи в заброшенном доме. Оно не грело, но напоминало о том, что тепло вообще существует. — Спасибо, что заботишься, — прошептал Санчез. Шепот сорвался с губ почти беззвучно. Он не был уверен, что Пугод услышал. Его голова упала на плечо Шляпника. Белоснежные волосы рассыпались, путаясь, словно морские волны окутывают каменистый берег. Санчез закрыл глаза. Под веками заплясали красные круги — просто от давления. Он чувствовал запах Пугода: пыль, старую бумагу и почему-то сухие листья клена. Осень. Пахло осенью, которой не было за окном. Пугод улыбнулся в ответ. Улыбка была короткой — так улыбаются, когда с трудом сдерживают слезы. Он потянулся к полке на буфете, взял блюдце с маффином. Поднес его прямо перед лицом Беловолосого, почти касаясь губ. Санчез даже не поднял руки. Он просто приоткрыл рот и надкусил лениво, не глядя. Крошка посыпалась на грудь. Шоколадная глазурь осталась на губах, у уголка рта. Глаза его оставались закрытыми. Он жевал медленно, механически — как автомат, который выполняет программу, но не получает удовольствия. Пугод, увидев крошки возле рта, тихо хихикнул. Звук был сухой, каркающий, но в нем была нежность. Он убрал крошки большим пальцем — провел по губам Санчеза медленно, словно стирая не грязь, а какой-то старый, больной слой. — Ты совсем себя не бережешь, — сказал Пугод. Голос низкий, чуть с хрипотцой. Санчез молчал. Он слушал, как стучит сердце Пугода — глухо, ровно. Слишком ровно. У живого человека так не бьется сердце. У живого — быстрее, сбивчиво. — Ты не настоящий, — вдруг сказал Санчез. Не вопрос. Утверждение. И в этом утверждении не было злости или страха. Только тоскливая, бесконечная усталость. Пугод замер. Рука его, лежащая на плече Санчеза, чуть дрогнула. — С чего ты взял? — Ты пахнешь осенью. За окном — лето. Ты приносишь горячий чай в кружке, у которой нет дна. Я проверял. Когда ты вышел в прошлый раз, я перевернул кружку. Она прозрачная. Чай не выливается. Его там нет. Это просто… пар. Слова лились медленно, как патока. Санчез открыл глаза и уставился в стену напротив. На ней не было обоев, только голая штукатурка, исписанная его же почерком — он писал на стенах, когда кончались страницы в блокноте. «Пугод — не реальный». «Я говорю с тишиной». «Если я перестану в него верить, он умрет. Но если он умрет — я умру тоже». — Я не могу подобрать реальность. Я вижу тебя, Пугод. Я чувствую твои пальцы. Но я знаю, что тебя нет. — Прошептал Санчез. Он повернул голову и посмотрел Пугоду в глаза. Взгляд у Санчеза был ясным — слишком ясным для безумца. — Ты — симптом, — сказал он. — Мой мозг создал тебя, чтобы я не забывал есть и пить. Ты — мой инстинкт самосохранения, который принял форму шляпника, потому что… потому что в детстве мне читали «Алису в Стране Чудес» перед сном. И я боялся Болванщика. А теперь он меня спасает. Тишина в комнате стала вязкой. Пугод не отводил взгляда. Его шоколадные глаза не моргали. Слишком долго. Ни один человек не может не моргать так долго. — Допустим, — медленно сказал Пугод. — Допустим, я — не реальный. Что это меняет? — Всё, — выдохнул Санчез. — Если ты — не реальный, значит, я разговариваю сам с собой. Значит, меня некому спасти. Значит, когда я упаду… никто не поднимет. — Я поднимаю. — Ты — галлюцинация. Пугод вздохнул. Вздох был настоящим — грудная клетка под сюртуком поднялась и опустилась. Он аккуратно, бережно взял блокнот из рук Санчеза и отложил в сторону. Затем, не спрашивая разрешения, начал расстегивать пуговицы на его рубашке — верхние, чтобы дышалось легче. — Вот что я тебе скажу, Санчез. — Пугод говорил спокойно, как врач тяжелобольному. — Даже если я — галлюцинация, я здесь, с тобой. Давай лучше ты спать пойдешь, а как проснешься таблеточки тебе дам, м ? Он поднял руку и щелкнул пальцами у самого уха Санчеза. Громко. Резко. — Это щелчок. Ты его слышишь. Твой мозг не мог бы его сымитировать так точно, потому что он не знает, где у настоящего щелчка резонанс. Спи, Санчез. Ты устал. — Но ты же не… — начал Санчез. — Спи, — повторил Пугод. И в его голосе появилось что-то такое, чему невозможно было сопротивляться. Не гипноз. Уверенность. Знание. Тот, кто нереален, не может быть настолько уверенным. Санчез хотел возразить. Открыл рот. Но зевнул. Глаза защипало, веки стали тяжелыми, словно к ним привязали гири. Он попытался бороться, но тело — предательское, человеческое тело — требовало своего. Пугод осторожно сдвинул его колени, освобождая ноги, и помог лечь на бок. На полу, на старом матрасе, который кто-то — может, сам Санчез — притащил сюда месяц назад. Матрас пах плесенью, но это было лучше, чем голый линолеум. — Ты говоришь, я — плод твоего воображения, — шептал Пугод, укрывая Санчеза своим длинным сюртуком, потому что одеяла в комнате не было. — Хорошо. Пусть так. Но даже плоды воображения имеют право заботиться о своих создателях. Он присел на корточки рядом. Рука снова легла на голову Санчеза, перебирая белые, тонкие как паутина, пряди. Движения — медленные, ритмичные, усыпляющие. — Ты просто галлюцинация, — прошептал уже сквозь сон Санчез. Глаза закрывались сами собой. — Конечно, — согласился Пугод. — Я самая лучшая галлюцинация в твоей жизни. — Я боюсь… что если я проснусь… а тебя нет? — Тогда ты просто закроешь глаза снова и досчитаешь до десяти. Я всегда возвращаюсь. Даже нереальные шляпники берут отпуск. Санчез хотел что-то ответить, но дыхание уже выровнялось. Ресницы дрожали — последний рубеж сознания. Потом они замерли. В комнате стало тихо. Не той мертвой тишиной, которая была в начале. Другой. Уютной. Как в палате, где дежурит ночная сиделка. Пугод еще долго сидел рядом, глядя на спящего. Свою шляпу он снял и положил рядом на пол — обнажив коротко стриженные темные волосы с сединой на висках. Взгляд его карих глаз был сложным. В нем смешивались боль, нежность и что-то еще. Тень сомнения. Или, может быть, надежда. — Афонения, — тихо повторил он слово, которое произнес Санчез. — Нарушение узнавания. Ты не узнаешь реальность, но при этом узнаешь диагноз. Смешной ты, Санчез. Он наклонился и поцеловал спящего в лоб. Губы были сухими и теплыми. — Может быть, я — нереальный, — прошептал Пугод в самую тишину. — Но чай без дна заваривать сложно, знаешь ли. Даже галлюцинации учатся этому годами. Он выпрямился, накинул на плечи — нет, сюртук остался на Санчезе, так что просто запахнул пиджак — и подошел к окну. За стеклом по-прежнему была тьма. Но теперь в ней, кажется, зажигались звезды. Одна. Вторая. Пугод не стал их считать. Он просто стоял у окна и слушал, как дышит Санчез. Ровно. Глубоко. Впервые за долгое время — без всхлипов. — Спи, малыш, — сказал он едва слышно. — Завтра я приду снова. Даже если ты проснешься и решишь, что меня не существует… я всё равно приду. Санчез во сне улыбнулся. Той самой детской, стеснительной улыбкой. И его рука — во сне, бессознательно — потянулась и сжала полу сюртука, оставленного Пугодом. Будто держалась за единственное, что было реальнее всего остального мира. Пугод смотрел на эту руку долго. А потом отвернулся к окну, чтобы не видеть, как у него самого задрожали уголки губ. Нереальный. Да. Возможно. Но почему тогда у него болит сердце?