Монастырь любви

Уже минуло двадцать восемь лет с того дня, как Андрей ступил на монастырский двор. Его привели сюда не по доброй воле — так сложились обстоятельства, — но, оставленный здесь, он сумел не только прижиться на этой суровой земле, но и обрести то, чего прежде у него не было: покой в душе. Стояло 14 июня. В тот день в обитель привели новеньких. Андрей, как обычно, помогал с облачением, когда вдруг почувствовал нечто странное. Один из прибывших — ещё бледный после дороги, с неуловимым выражением в глазах — привлёк его внимание так, как не привлекал никто прежде. Андрей не понимал причины: сердце его не ёкало при виде других послушников. Но в этом юноше было нечто особенное, неуловимое, что заставляло взгляд то и дело возвращаться к нему. После вечерней молитвы, которую на этот раз целиком посвятили новоприбывшим, братию развели по кельям. Андрей привык жить один — ему никогда никого не подселяли, — а потому он медленно побрёл в свою комнату, уже мысленно прощаясь с днём. На часах было только восемь вечера, но делать ему, по обыкновению, было решительно нечего: не с кем перемолвиться словом, нечем занять руки. Он уже предвкушал, как рухнет на жесткую постель и уставится в потолок. Однако, переступив порог, Андрей замер. У дальней стены, аккуратно раскладывая скромные пожитки в свободный шкаф, стоял тот самый новенький. Тот, кто весь вечер не выходил у него из головы. Андрей почувствовал, как внутри разливается странная, непривычная радость, — но по лицу, по обыкновению, ничего не показал. Только голос прозвучал чуть мягче, чем обычно: — Тебя ко мне подселили? --- А за несколько минут до этого Григорий заканчивал разбирать свои нехитрые пожитки. Экскурсию по монастырю для новичков уже провели, и теперь он остался в келье один. В мыслях его было: заглянуть в библиотеку, затем, возможно, пойти на дополнительную молитву, но прежде всего — познакомиться с соседом. Расспросить его о порядке служб, о местных обычаях, о том, что здесь разрешено, а что строжайше запрещено. Он как раз задвинул последний мешок, когда за спиной раздался негромкий голос. Григорий обернулся и, встретившись взглядом с вошедшим, — тем самым послушником, что так пристально смотрел на него во время молитвы, — чуть склонил голову: — Да, вы правы. Меня зовут Григорий. Рад нашему знакомству. Я, если вы не против, хотел бы узнать о здешних правилах поподробнее. Андрей на мгновение задержал взгляд на лице новенького, затем усмехнулся краем губ и ответил, чуть растягивая слова, будто проверяя, запомнит ли Григорий всё с первого раза: — Если вкратце… Не шуметь. После восьми вечера по обители не шататься — это первое. Не пропускать молитвы и ни в коем случае не опаздывать. В десять — отбой. Библиотека работает до семи: если хочешь что-то взять, забирай с собой в комнату, потому что после закрытия туда не попасть. Не курить — здесь это считают тяжким грехом. Так же, как и сквернословить. Если услышат — наказание будет суровым: тебя самого заставят исполнять епитимью. Не советую проверять на себе. Вроде бы всё. Вот литературная обработка этого диалога, стилизованная под книжный текст, с добавлением внутренних переживаний, жестов и атмосферы: Григорий на мгновение замер, переваривая услышанное, затем кивнул сам себе, словно сверялся с невидимым списком: — Ясно. Правила те же, что и в прошлом монастыре. — Он чуть помедлил и добавил с лёгкой грустью: — Жаль только, что после восьми по монастырю не походить. Пальцы его машинально перебирали край рясы, пока он формулировал следующий вопрос. Взгляд скользнул по стенам кельи — голым, белым, без единого украшения. — А у меня есть ещё один вопрос, — Григорий поднял глаза на Андрея. — В здешней библиотеке есть непереведённые священные писания? И какие обязанности должны выполнять священнослужители этого монастыря? Андрей, который до сих пор стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, слегка качнул головой, задумавшись. Свет настенной лампады мягко ложился на его лицо, высвечивая спокойное, почти отрешённое выражение. — Если не ошибаюсь, то есть, — ответил он неторопливо. — Ну а в обязанностях… В большей части времени мы ухаживаем за монастырём и обучаемся. — Благодарю, — Григорий слегка склонил голову в коротком поклоне. — А как к вам обращаться? И какая у вас должность в этом священном месте? Андрей оттолкнулся от косяка и сделал один шаг в центр комнаты. В его движениях чувствовалась привычная, усталая плавность человека, давно привыкшего к тишине и одиночеству. — Меня зовут Андрей, — сказал он просто. — Я делаю всё то же, что должны делать вы. Григорий удивлённо вскинул бровь, но быстро взял себя в руки. Он перевёл взгляд на свою уже заправленную постель, потом снова на собеседника. — Вот как… Что ж… — Он помолчал, собираясь с мыслями. — А во сколько обычно подъём? Андрей зевнул, прикрыв рот ладонью, и ответил чуть сонным, но всё ещё ровным голосом: — Обычно в семь. Но в летние месяцы у нас пробуждение в восемь часов. — Благодарю вас, что ответили на мои вопросы, священнослужитель Андрей. Григорий расправил плечи, словно набираясь смелости, и задал последний, самый важный вопрос: — А кто здешний епископ? Здесь что-то изменилось в воздухе. Андрей, ещё мгновение назад казавшийся почти расслабленным, вдруг замер. Его лицо стало непроницаемым, точно каменная маска. Он опустил глаза в пол и произнёс тихо, но с неестественной твёрдостью: — На данный вопрос я не могу вам ответить. Я его никогда не видел, и нам о нём не говорили. Григорий почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он сцепил пальцы перед собой, не решаясь настаивать, но любопытство всё же взяло верх. — Ясно… Благодарю, — проговорил он медленно. — Странно правда, что здешний епископ ни разу не показывался. Возможно, его здесь просто нет? — Не знаю, — Андрей покачал головой и, кажется, стал ещё более замкнутым, будто уходя в себя, как улитка в раковину. Григорий почувствовал, что затронул что-то запретное. Он отступил на шаг к своей кровати, стараясь смягчить неловкость: — Думаю, на грядущем священном празднике узнаем. Андрей промолчал — лишь слегка повёл плечом в знак того, что услышал. Тогда Григорий, желая переменить тему, кивнул в сторону тощей стопки книг на подоконнике: — А чем вы обычно занимаетесь до отбоя? При этом вопросе лицо Андрея едва заметно омрачилось. Он повернулся к окну, за которым уже сгущались летние сумерки, и произнёс с той особенной, щемящей ноткой одиночества, которую невозможно подделать: — Обычно уже в восемь я ложился. Делать мне было нечего. Даже не с кем поговорить. Григорий почувствовал укол совести. Он вдруг острее осознал, насколько пустыми были эти вечера для человека, стоящего перед ним. Он виновато опустил взгляд. — Вот как… Тогда не буду вам мешать. Хорошего отдыха. И уже сделал движение к своей кровати, но Андрей вдруг шагнул следом. Голос его, прежде сдержанный и бесцветный, обрёл живую, почти умоляющую нотку: — Если хочешь, можешь ещё что-то спросить. Он сам удивился своим словам. Андрей, который два года привык ложиться в восемь, потому что не с кем было перекинуться и словом, — сейчас, когда рядом появился этот новенький, вовсе не хотелось уходить в сон. Вот литературная обработка продолжения разговора, стилизованная под книжный текст, с акцентом на внутреннее состояние героев, жесты и атмосферу: Григорий, всё ещё не решаясь поднять взгляд после той странной, повисшей в воздухе паузы, спросил тихо, почти шёпотом: — Хм… А архиепископ здесь есть? Или хоть кто-то из вышестоящих священников? Андрей, который за эти минуты успел оттаять ровно настолько, чтобы не прятать лица, кивнул: — Есть. Ты его как раз видел в момент вашего посвящения. — Вот как, — Григорий провёл ладонью по поясу, успокаивая вдруг забившееся сердце. — Я думал, это кто-то из помощников… Ну, рад, что хоть архиепископ здесь есть. В его голосе послышалось облегчение — такое искреннее, что Андрей невольно усмехнулся уголком губ. — Ещё есть какие-то вопросы? — спросил он, прислонившись к спинке узкой кровати. Григорий замялся, потирая переносицу. Взгляд его блуждал по потёртому полу, будто там, в трещинах, была написана подсказка. — Для чего сюда направили новых священнослужителей? — наконец выговорил он. — Здесь не так много проблем… на первый взгляд. Но не просто так ведь нас сюда направили. Вы случайно не знаете? На лице Андрея мелькнула тень. Он на мгновение закрыл глаза, словно прогоняя нежеланное воспоминание. — Высшие говорят, что за последний год умерло слишком много наших, — произнёс он глухо. — И нужно приводить новых. — Понятно, — Григорий сглотнул. — Благодарю за ответ. Он помолчал, перебирая в голове нити разговора, и наконец разжал пальцы: — Что ж, у меня больше нет вопросов. А вас интересует что-то? Андрей в это время уже начал медленно расстёгивать верхнюю пуговицу своей поношенной рясы. Не глядя на собеседника, он спросил ровным, но почему-то чуть охрипшим голосом: — Сколько тебе лет? Странный вопрос, но всё же. — Мне шестнадцать исполнилось месяц назад, — ответил Григорий без запинки. Андрей кивнул, принимая ответ, и коротко бросил: — Хорошо. Спасибо за ответ. В келье стало тихо. Нарушали эту тишину лишь шорох ткани да мягкие шаги босых ног по дощатому полу. Андрей, не обращая больше внимания на гостя, продолжил раздеваться — спокойно, без лишней суеты, как делал это каждые сутки на протяжении двух двадцати восьми лет. Сначала с плеч сползла верхняя сутана, затем — простая льняная рубаха. Григорий хотел было отвернуться из такта, но его взгляд непроизвольно задержался на спине соседа. Свет лампады, упавший под острым углом, высветил то, чего быть не должно: бледную кожу, испещрённую грубыми, неровными рубцами. Старые шрамы — одни потолще, другие тонкие, как нити, — пересекали лопатки и тянулись ниже, прячась за поясом штанов. Андрей заметил этот взгляд. Он рывком натянул белую пижамную рубашку — широкие рукава мгновенно скрыли всё, что не предназначалось для чужих глаз. Но Григорий уже всё видел. Молодой послушник открыл рот, не зная, как смягчить вопрос, и всё же спросил, запинаясь на каждом слоге: — Извините… за такой… нетактичный вопрос. Но откуда у вас эти шрамы? Он тут же опустил голову, понимая, что, возможно, переступил черту. Пальцы его вцепились в край одеяла. Андрей же замер у своей кровати, не оборачиваясь — только плечи его слегка напряглись, будто он взвешивал: ответить или промолчать, как делал это всегда. И в этой тишине, пахнущей воском и старым деревом, время, казалось, остановилось, ожидая, какое слово сорвётся с губ человека, чьё тело хранило на себе следы прошлого. Вот литературная обработка этого тяжёлого разговора, стилизованная под книжный текст, с сохранением эмоций, жестов и внутреннего напряжения: Григорий смотрел, не отрываясь, на спину соседа, на то, как белая ткань пижамы скрыла изуродованную кожу. Андрей медленно повернулся — его лицо было спокойным, будто речь шла о погоде или о прочитанной книге. — Это те самые наказания за грехи и нарушение правил, — ответил он коротко, садясь на край своей кровати. Григорий вытаращил глаза. Он даже подался вперёд, не в силах скрыть потрясение: — Вы что… нарушали правила?! Зачем? Андрей пожал плечами — тем движением, которое бывает у людей, давно смирившихся с неизбежным. — Да, нарушал, — сказал он, разглядывая собственные ладони. — Ну, к сожалению, до меня, десятилетнего, не дошло, что нельзя их нарушать. Я тогда ещё просто не знал, насколько сильные здесь наказания. — Ясно… — Григорий опустил глаза, потом снова поднял. — А как вы попали в монастырь? Андрей усмехнулся — горько, без тени веселья: — Как только родился, родители отдали меня сюда. А сами пропали без вести. — Сочувствую вам, — Григорий тихонько сжал пальцы в кулак, словно пытаясь удержать чужую боль. — Наверное, было немного непонятно, куда вас отправили, в первое время, да? — Есть такое, — кивнул Андрей, чуть склонив голову к плечу. В его позе сквозила усталость — не физическая, та, что накапливается годами. Григорий, однако, не унимался. Он прищурился, подсчитывая что-то в уме: — Но мне интересно… почему их так много? Шрамов, я имею в виду. Обычно дети понимают всё после первого наказания. Андрей медленно провёл рукой по животу поверх пижамы — жест, который показался бы странным, если бы не был жестом человека, привыкшего ощупывать собственную боль. — Наказание мне давали не только за нарушение и за грехи, — проговорил он глухо. — А за что ещё? — Григорий выпрямился. — Разве можно получить наказание не только из-за грехов или нарушений? — Можно, — Андрей наконец поднял на него глаза — пустые, выцветшие, будто выжженные. — Меня наказывали за то, что я пытался сбежать. — Зачем вам было сбегать? — Григорий искренне изумился, даже развёл руками. — Здесь ведь хорошо, разве нет? — Не в том случае, когда все ненавидят тебя и издеваются, — отрезал Андрей. Голос его стал жёстким, как натянутая струна. Григорий на мгновение потерял дар речи. Он облизал пересохшие губы, потом спросил, осторожно подбирая слова: — Почему же вы не сообщили это высокопреосвященнику? Архиепископу? Вопрос повис в воздухе тяжёлым камнем. Андрей долго молчал, раскачиваясь вперёд-назад. Наконец выдохнул: — Потому что он — тот, кто даёт нам наказания. И за мои жалобы на других он наказывал не их, а меня. Я начал его бояться. Григорий не верил своим ушам. Он часто заморгал, поправил край рясы, словно это помогало собраться с мыслями. — Какой-то странный высокопреосвященник… — проговорил он наконец. — Обычно они пресекают такое и наказывают тех, кто издевается над кем-то, потому что это грех. — Не знаю даже, почему он так ко мне, — Андрей пожал плечами и отвернулся к стене, будто ему наскучил этот разговор. Но Григорий вдруг оживился. Он вскочил с кровати, подошёл почти вплотную и заговорил быстро, горячо: — Хм… Вскоре этот монастырь должен посетить епископ из другого монастыря. Можем рассказать ему об этой проблеме. Тогда проведут расследование и… скорее всего, его накажут. Андрей помедлил, обдумывая. Пальцы его нервно теребили край пижамной рубашки. — Не знаю даже, стоит ли, — пробормотал он. — Стоит! — горячо возразил Григорий. — Если он обращался так с вами, то и с другими детьми тоже… А по писанию такое нельзя позволять. Андрей медленно повернул голову. В его глазах впервые за весь вечер мелькнуло что-то живое — удивление пополам с недоверием. — Ясно… — протянул он. — Бля… а ведь ты знаешь намного больше, чем я… В тот же миг Григорий отшатнулся, будто его ударили. Лицо его исказилось священным ужасом. Он вскинул руки, словно заслоняясь от скверны: — Боже! Как вы можете сквернословить… Вам стоит помолиться перед сном! Андрей виновато потупился, но в уголке его губ всё же затаилась едва заметная, полупечальная улыбка — первая за долгое время. Он медленно поднялся, подошёл к маленькому образку в углу и опустился на колени, шепча слова молитвы, которые давно въелись в память. Григорий же остался стоять посреди кельи, сжимая в руках нательный крест, и думал: как много боли может уместиться в одном человеке — и как мало нужно, чтобы эта боль стала чуть легче. — Тошно уже, — бросил он срывающимся голосом, отворачиваясь. — От этих молитв. Каждый божий день на протяжении двадцати восьми лет я их читаю. Григорий вздрогнул, словно от пощёчины. Он медленно опустил руку с крестом, вглядываясь в лицо старшего послушника. — Есть люди, что потратили на это всю жизнь, — тихо сказал он, стараясь не осуждать, а понять. — И при этом ни разу им не было тошно. Почему же вам от них так… тошно? Андрей усмехнулся — зло, горько, с надрывом. Он прошёлся по комнате, задел плечом косяк, остановился у окна. За тёмным стеклом уже ничего не было видно — только собственное отражение, бледное и чужое. — Может потому, — выдохнул он, прижимая лоб к холодной раме, — что я даже не хотел сюда попадать. А хотел жить своей спокойной жизнью. — Так вы можете обговорить уход из монастыря с его высокопреосвященством, — мягко заметил Григорий, делая шаг вперёд. — Не хочу, — Андрей резко обернулся, и в его глазах плескалась такая усталость, будто он нёс на плечах целый мир. — Даже если уйду, мне всё равно некуда идти. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Григорий открыл рот, чтобы что-то ответить, но не успел. В дверь постучали. Стук был сухой, властный — не вопрос, а приказ. И сразу, не дожидаясь позволения, дверь отворилась. На пороге стоял тот самый священник — тот, что проводил посвящение. Высокопреосвященник. В полумраке кельи его лицо казалось восковой маской, а глаза — двумя чёрными провалами. Он не вошёл. Только склонил голову набок, рассматривая Андрея, как кошка рассматривает мышь. — Видимо, ты не решил послушать моего совета, — произнёс он голосом тихим и вкрадчивым, от которого по спине бежали мурашки. — Мальчик мой… иди на наказание. Андрей не проронил ни слова. Лицо его вмиг сделалось каменным, пустым — таким же, как в первые минуты разговора. Он молча развернулся, не глядя ни на Григория, ни на архиепископа, и вышел за дверь, словно шёл на казнь, которая давно стала привычной. Священник шагнул следом. Дверь закрылась с глухим, непоправимым стуком. Григорий остался один. Он стоял посреди кельи, глядя на закрытую дверь, и не знал, что делать. Внутри всё клокотало — страх, ярость, беспомощность. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Потом медленно разжал. Потом вздохнул — глубоко, тяжело, как перед погружением в холодную воду. Делать всё равно было нечего. Не идти же следом. Не ломиться же в закрытые двери. Григорий опустился на свою постель, достал из мешка потрёпанную тетрадь — переписанные от руки священные писания, бережно хранимые ещё с прошлого монастыря. Перечитывал одни и те же строки, но они не шли в голову. Мысли путались, взгляд то и дело метался к двери. Он ждал. Всё его естество было обращено в слух — каждый скрип половиц, каждый шорох заставлял сердце биться чаще. Прошло двадцать минут. Может, больше. Может, меньше — время потеряло смысл. Дверь наконец открылась. Андрей вошёл медленно, крадучись, как зверь, который только что вырвался из капкана. Он не поднял глаз. Не сказал ни слова. Прошёл к своей кровати — но не лёг на спину, а опустился на живот, бережно, стараясь не делать резких движений. И тогда Григорий увидел. Свет лампады, всё такой же тусклый и немилосердный, упал на пижамную рубашку Андрея — вернее, на то, что от неё осталось. Белая ткань на спине была разорвана. Сквозь прорехи проступала кожа, исполосованная свежими, сочащимися следами — кровавыми дорожками, вздувшимися рубцами. Следы плети. Или чего-то похожего — Григорий не хотел знать, чем именно. Он замер, не в силах отвести взгляд. Тетрадь выпала из рук и упала на пол с тихим шорохом страниц. Андрей так и лежал молча — лицом в подушку, не двигаясь, не издавая ни звука. Только плечи его чуть подрагивали. И в этой дрожи было всё: двадцать восемь лет боли, безысходности и привычки терпеть. Григорий хотел что-то сказать — но слова застревали в горле. Он только протянул руку, замер в нерешительности… и всё же мягко положил ладонь поверх одеяла, на самый край, где не было ран. Не утешение — скорее знак: я здесь. я вижу. я не уйду. В келье воцарилась тишина — та самая, которая бывает после катастрофы, когда люди ещё не верят, что это случилось. И в этой тишине Григорий поклялся себе: больше он не позволит этому случиться. Ни с Андреем. Ни с кем. Вот литературная обработка этого эпизода, стилизованная под книжный текст, с акцентом на внутренние переживания и атмосферу: Григорий долго сидел неподвижно, глядя на распростёртое тело соседа, на кровавые полосы, проступающие сквозь разорванную ткань. Наконец он встал, бесшумно, как тень, и направился к своему мешку. Пальцы его быстро перебрали содержимое — чистое бельё, тетради, чётки — и нащупали на самом дне небольшой глиняный горшочек. Григорий осторожно вытащил его, сдул пыль с крышки и вернулся к кровати Андрея. — Держи, — тихо сказал он, протягивая мазь. — Это снимет боль и не даст остаться шрамам. Андрей, не поднимая лица от подушки, мотнул головой: — Не стоит. — Стоит, — мягко, но твёрдо возразил Григорий. Он присел на край кровати и заговорил почти шёпотом, чтобы голос не разносился за стенами. — Ты ничего серьёзного для такого наказания не сделал. Обычно за ругательство — несколько часов молитвы. Не больше. Андрей медленно повернул голову, и в его глазах блеснул нехороший, болезненный огонёк: — А ещё иногда он даёт мне наказание ради его же забавы. Григорий замер. Горшочек с мазью задрожал в его руке. — Это вовсе не нормально! — выдохнул он, и в голосе его прозвучала такая боль, будто удары достались ему самому. — Об этом действительно стоит доложить. Не понимаю, почему ты так долго терпишь это… Андрей слабо усмехнулся, уткнувшись лбом в сложенные руки: — Видимо, он просто слишком сильно запугал меня за эти годы. Воцарилась тяжёлая, вязкая тишина. Григорий смотрел на сгорбленную спину соседа, на следы от плети, и не знал, какие слова могут помочь. Он осторожно протянул руку и погладил Андрея по голове — легко, едва касаясь, как гладят испуганное животное, которое может укусить от боли. Андрей не отстранился. Только плечи его чуть дрогнули. Григорий убрал руку, поднялся и отошёл к своему месту. Он достал тетрадь с писаниями, раскрыл на заложенной странице, но глаза его не читали — они смотрели сквозь строчки, в какую-то свою, внутреннюю точку. — В следующий раз можешь не идти на наказание, — вдруг проговорил он, не поднимая взгляда. — По правилам нам нельзя ходить по монастырю после восьми. Можешь использовать это в качестве отгула. Наказание перенесут — но всем будет лень заниматься этим на следующий день. — Для него не работает правило восьми часов, — глухо ответил Андрей, не шевелясь. — Для тебя оно работает, — возразил Григорий, перелистнув страницу, хотя не прочёл ни слова. — Ты не можешь ходить по монастырю после отбоя. За это тебя могли бы наказать в два раза сильнее. — Пожалуйста… хватит, — простонал Андрей. Голос его сорвался на шёпот, жалкий и усталый. — Давай просто забудем, что ты видел это. Григорий поднял наконец глаза от тетради. Взгляд его был твёрдым — совсем не таким, как у шестнадцатилетнего юноши. — Даже если ты и просишь, — произнёс он раздельно, каждое слово отделяя крошечной паузой, — я всё равно обязан доложить это епископу. Тишина. Та самая тишина, в которой слышно, как бьётся сердце. — Спасибо… — донёсся едва различимый шёпот из-под одеяла. Андрей не обернулся. Не пошевелился. Но в этом одном слове было столько благодарности, сколько не вместила бы ни одна молитва. Григорий положил тетрадь на колени, сложил руки на ней и ответил так же тихо, почти беззвучно: — Не за что. Это обязанность священнослужителей — следить за порядком. Даже если это относится к высшим чинам. Он снова взял мазь — тот самый глиняный горшочек — и осторожно положил на край кровати Андрея, в пределах досягаемости. А сам вернулся к чтению, хотя в голове по-прежнему не было ни единой строчки священного текста. Только кровь, только рубцы, только тихая клятва: он сделает всё, чтобы это прекратилось. Лампада догорала. За окном окончательно стемнело. И в этой маленькой келье, пропахшей воском и болью, два мальчика — один почти мальчик, другой давно уже взрослый — лежали каждый в своей тишине, но с одной мыслью на двоих. Грядущий епископ должен знать правду. Григорий долго сидел неподвижно, глядя на распростёртое тело соседа, на кровавые полосы, проступающие сквозь разорванную ткань. Наконец он встал, бесшумно, как тень, и направился к своему мешку. Пальцы его быстро перебрали содержимое — чистое бельё, тетради, чётки — и нащупали на самом дне небольшой глиняный горшочек. Григорий осторожно вытащил его, сдул пыль с крышки и вернулся к кровати Андрея. — Держи, — тихо сказал он, протягивая мазь. — Это снимет боль и не даст остаться шрамам. Андрей, не поднимая лица от подушки, мотнул головой: — Не стоит. — Стоит, — мягко, но твёрдо возразил Григорий. Он присел на край кровати и заговорил почти шёпотом, чтобы голос не разносился за стенами. — Ты ничего серьёзного для такого наказания не сделал. Обычно за ругательство — несколько часов молитвы. Не больше. Андрей медленно повернул голову, и в его глазах блеснул нехороший, болезненный огонёк: — А ещё иногда он даёт мне наказание ради его же забавы. Григорий замер. Горшочек с мазью задрожал в его руке. — Это вовсе не нормально! — выдохнул он, и в голосе его прозвучала такая боль, будто удары достались ему самому. — Об этом действительно стоит доложить. Не понимаю, почему ты так долго терпишь это… Андрей слабо усмехнулся, уткнувшись лбом в сложенные руки: — Видимо, он просто слишком сильно запугал меня за эти годы. Воцарилась тяжёлая, вязкая тишина. Григорий смотрел на сгорбленную спину соседа, на следы от плети, и не знал, какие слова могут помочь. Он осторожно протянул руку и погладил Андрея по голове — легко, едва касаясь, как гладят испуганное животное, которое может укусить от боли. Андрей не отстранился. Только плечи его чуть дрогнули. Григорий убрал руку, поднялся и отошёл к своему месту. Он достал тетрадь с писаниями, раскрыл на заложенной странице, но глаза его не читали — они смотрели сквозь строчки, в какую-то свою, внутреннюю точку. — В следующий раз можешь не идти на наказание, — вдруг проговорил он, не поднимая взгляда. — По правилам нам нельзя ходить по монастырю после восьми. Можешь использовать это в качестве отгула. Наказание перенесут — но всем будет лень заниматься этим на следующий день. — Для него не работает правило восьми часов, — глухо ответил Андрей, не шевелясь. — Для тебя оно работает, — возразил Григорий, перелистнув страницу, хотя не прочёл ни слова. — Ты не можешь ходить по монастырю после отбоя. За это тебя могли бы наказать в два раза сильнее. — Пожалуйста… хватит, — простонал Андрей. Голос его сорвался на шёпот, жалкий и усталый. — Давай просто забудем, что ты видел это. Григорий поднял наконец глаза от тетради. Взгляд его был твёрдым — совсем не таким, как у шестнадцатилетнего юноши. — Даже если ты и просишь, — произнёс он раздельно, каждое слово отделяя крошечной паузой, — я всё равно обязан доложить это епископу. Тишина. Та самая тишина, в которой слышно, как бьётся сердце. — Спасибо… — донёсся едва различимый шёпот из-под одеяла. Андрей не обернулся. Не пошевелился. Но в этом одном слове было столько благодарности, сколько не вместила бы ни одна молитва. Григорий положил тетрадь на колени, сложил руки на ней и ответил так же тихо, почти беззвучно: — Не за что. Это обязанность священнослужителей — следить за порядком. Даже если это относится к высшим чинам. Он снова взял мазь — тот самый глиняный горшочек — и осторожно положил на край кровати Андрея, в пределах досягаемости. А сам вернулся к чтению, хотя в голове по-прежнему не было ни единой строчки священного текста. Только кровь, только рубцы, только тихая клятва: он сделает всё, чтобы это прекратилось. Лампада догорала. За окном окончательно стемнело. И в этой маленькой келье, пропахшей воском и болью, два мальчика — один почти мальчик, другой давно уже взрослый — лежали каждый в своей тишине, но с одной мыслью на двоих. Грядущий епископ должен знать правду. Андрей долго лежал неподвижно, уткнувшись лицом в подушку. Спина его ныла, но боль была привычной, почти родной. И всё же что-то в этой ночи было иначе. Что-то тёплое, живое, чего он не чувствовал уже много лет. Он медленно приподнялся, стараясь не делать резких движений. Соскользнул с кровати — босые ступни бесшумно коснулись холодного пола. Сделал несколько шагов и опустился на колени перед Григорием, который сидел на своей постели, углубившись в тетрадь. Андрей не сказал ни слова. Просто протянул руки и осторожно, почти неслышно, обнял юношу. Положил голову ему на плечо, прижался лбом к ключице — как замерзший путник прижимается к одинокому костру в лесу. Григорий вздрогнул. Тетрадь едва не выскользнула из пальцев. Он не ожидал такого — не от этого молчаливого, закованного в броню боли человека. Мгновение он сидел неподвижно, не зная, что делать. Затем, словно приняв решение, неуклюже, но бережно обнял Андрея одной рукой, продолжая другой придерживать страницы. — Тебе помочь помазать раны? — спросил он тихо, почти в макушку. — Если хочешь, можешь помочь, — донёсся приглушённый ответ. — Ну тогда иди спать, — Григорий слегка отстранился, заглядывая в лицо соседа. — Или тебе что-то нужно? Ты ведь собирался спать. — Знаю, что собирался, — Андрей зевнул, но не двинулся с места. — Но уже не особо хочется. Григорий удивлённо приподнял бровь. Затем пожал плечами и похлопал по кровати рядом с собой: — М? Хорошо. Хочешь, почитаю священные писания из моего монастыря? — Ты их себе переписал? — Андрей поднял голову, и в глазах его мелькнуло любопытство. — Да, — Григорий кивнул, поглаживая потрёпанный корешок тетради. Каждая страница здесь была выведена его собственной рукой — старательно, с молитвой, с любовью к слову. — Можешь просто… почитать их мне? — попросил Андрей, и голос его звучал совсем по-детски — несмотря на возраст, несмотря на шрамы, несмотря на усталость. — Хм… — Григорий почесал затылок, разглядывая соседа с недоумением. — Могу. Но зачем? Разве не интереснее самому читать? Андрей опустил глаза. Коснулся пальцами края тетради, провёл по шершавым листам. — Мне больше нравится, когда ты читаешь, — произнёс он тихо, почти виновато. — У тебя голос… красивый. Григорий застыл. Потом медленно выдохнул, покачал головой и невесело усмехнулся: — Ты странный. Ты это знаешь? — Знаю, — шепнул Андрей, и в этом коротком слове было столько принятия себя, что у Григория кольнуло в груди. — Ну ладно, — сдался юноша и открыл тетрадь на первой странице. — Слушай. Он начал читать — негромко, мерно, почти напевно. Слова священных текстов, переписанные его рукой, обретали сейчас вторую жизнь, слетая с губ. Пламя лампады чуть колыхалось, отбрасывая на стены причудливые тени. Андрей слушал, прикрыв глаза. Голос Григория — чистый, молодой, без той надтреснутости, что бывает у старых монахов — лился как родниковая вода. И тёплый, этот голос. И правда красивый. Он не заметил, как начал клевать носом. Голова его тяжелела, веки слипались. Он всё ещё сидел на полу, прислонившись к ногам Григория, как верный пёс у ног хозяина. А потом просто отключился — мягко, без борьбы. Уронил голову на колени юноше и затих. Григорий умолк на полуслове. Опустил взгляд на спящего — на тёмные круги под глазами, на беззащитно открытое лицо, которое во сне стало выглядеть моложе и спокойнее. Он тихо хмыкнул, прикрывая тетрадь. — Не знал, что двадцатилетний священнослужитель засыпает при чтении писаний, — прошептал он сам себе. — Но вопрос: что мне с тобой теперь делать? — Мне не двадцать, — раздался вдруг сонный, чуть картавый голос. — Мне двадцать восемь. Григорий вздрогнул так сильно, что тетрадь шлёпнулась на пол. — Ты не спишь?! — Спал, — Андрей не открыл глаз, только чуть улыбнулся краешком губ — впервые за весь вечер. — Но ты слишком громко думаешь. Григорий растерянно моргнул. Потом снова хмыкнул, бережно взял Андрея за плечи и начал осторожно поднимать — чтобы уложить наконец на кровать, как и полагается нормальному человеку в час отбоя. — Спи уже, старец, — проворчал он, но беззлобно. И в голосе его звучала та самая красота, о которой говорил Андрей — только сейчас она была тёплой, домашней, улыбающейся. Лампада догорела. Келья погрузилась в темноту — но в этой темноте уже не было одиночества. Григорий вздохнул, потер пальцами переносицу и мягко, но настойчиво произнёс: — Иди тогда к себе на кровать. А я продолжу тебе читать. Похоже, для тебя священные писания — это прямо колыбельная… — Не знаю… — протянул Андрей, не открывая глаз. Он всё ещё сидел на полу, привалившись плечом к ноге Григория. — У тебя просто голос очень красивый. Григорий покраснел. Даже в полумраке кельи было заметно, как розовеют его щёки и кончики ушей. Он отвернулся, поправил воротник рясы — словно тот вдруг стал тесен. — Иди давай спать, — проворчал он, стараясь придать голосу строгость. — Похоже, ты уже сам не понимаешь, что говоришь. — Почему не понимаю? — Андрей приоткрыл один глаз, и в нём блеснула лукавая искра. — Иди к себе на кровать уже! — почти взмолился Григорий, понимая, что борется с ветряной мельницей. — Не хочу. — Почему? Андрей помолчал. Потом ответил тихо, но с той странной уверенностью, которая бывает у людей, давно разучившихся врать: — Рядом с тобой мне комфортнее. Григорий открыл рот и закрыл его. Слова застряли где-то в горле. Он понял, что спорить бесполезно — да и, честно говоря, уже не хотелось. — Ну… хоть встань с пола, — сдался он, махнув рукой. — Пересядь на мою постель, что ли… Андрей не заставил себя упрашивать. Он медленно поднялся — кости хрустнули, мышцы заныли, но он не обратил на это внимания. Бесшумно перешагнул через разбросанные на полу тетради и опустился на край Гришиной кровати. Совсем рядом, почти плечом к плечу. Григорий отодвинулся на несколько сантиметров. Потом подумал — и не стал отодвигаться дальше. — Так… — начал он, пролистывая тетрадь в поисках нужной страницы. — Хочешь сам почитать? — Не хочу. — Ну почему? — в голосе Григория послышалось искреннее недоумение. — Мне нравится, когда ты читаешь, — как отрезал Андрей и зевнул, прикрыв рот ладонью. Григорий покосился на него. Долго смотрел, прищурившись. Потом закрыл тетрадь, положил на колени и повернулся к соседу всем телом. — Мы с тобой познакомились примерно час назад, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — Почему ты такой странный? — Не знаю… — Андрей провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него всё лишнее. И вдруг выдохнул с отчаянием, которого не показывал даже под плетью: — Господи… что со мной происходит? Григорий растерялся. Он видел перед собой не двадцативосьмилетнего мужчину — он видел испуганного, потерянного ребёнка, которого много лет били, и никто ни разу не спросил: «Что с тобой?» — Хочешь, — осторожно предложил он, — исповедоваться сходим? — Не знаю… — Андрей сжался, стал меньше, будто хотел исчезнуть. — Эх… — Григорий покачал головой, потом мягко, едва касаясь, погладил Андрея по голове. — Ладно. Сегодня сделаем исключение. Он снова раскрыл тетрадь и продолжил читать — тихо, мерно, убаюкивающе. Но теперь то и дело бросал взгляд на небольшие песочные часы, стоявшие на подоконнике. Время текло медленно, песок сыпался тонкой струйкой — и вот уже осталась лишь самая малость. — Уже десять, — заметил Григорий, откладывая тетрадь. — Пора ложиться спать. — Да, ты прав… — Андрей потянулся, хрустнув позвонками, и поднялся с кровати. На миг задержался, будто хотел что-то сказать, но передумал. — Что ж… спокойной ночи вам, священнослужитель Григорий. Он перебрался на свою постель, лёг на живот — чтобы не тревожить спину — и, едва голова коснулась подушки, отключился. Сон накрыл его, как тёмная тёплая вода, не оставив ни единой мысли. Григорий же долго ворочался. Он слышал ровное дыхание соседа, видел его тень на стене, и в голове крутились обрывки сегодняшнего дня. Слишком много всего случилось за эти часы. Он попробовал закрыть глаза — не получилось. Тогда он снова взял тетрадь, поднёс поближе к лампаде и продолжил читать про себя — беззвучно шевеля губами, перелистывая страницу за страницей. Через два часа песок в часах закончился. Григорий перевернул их, зевнул, потянулся — и наконец отключился, прижав тетрадь к груди, словно это было лучшее сокровище на свете. --- Утро ворвалось в келью не светом — солнце ещё не поднялось, — а звоном. Колокол гудел настойчиво, требовательно, заставляя сердца биться в такт. Бам… бам… бам… Восемь утра. Григорий открыл глаза и понял, что уже не спит около часа. Он лежал на боку, подтянув колени к животу, и смотрел в щель между досками потолка. Мысли были ясными, свежими, как утренний воздух. Он сел, поправил сбившуюся рясу, бросил взгляд на Андрея — тот спал без задних ног, раскинувшись звёздочкой, и тихонько посапывал. Григорий улыбнулся — невесомо, уголками губ. Бесшумно взял свою тетрадь, нашёл нужную страницу и, с наслаждением вытянув ноги, углубился в чтение. Слова складывались в строки, строки — в молитву. И в этой тихой, довольной утренней тишине не было места ни боли, ни страху. Только бумага, чернила и лёгкий ветерок из приоткрытого окна. Он читал и улыбался. Потому что впервые за долгое время чувствовал: он не просто переписывает чужие слова. Он пишет что-то своё. Новое. Настоящее. Утренний колокол уже отзвенел, но его гул всё ещё витал под сводами монастыря, смешиваясь с первыми лучами солнца, просочившимися сквозь узкое окно кельи. Григорий отложил тетрадь, встал и, поправив рясу, шагнул к кровати соседа. — С добрым утром вас, священнослужитель Андрей, — произнёс он негромко, но с той особенной теплотой, которая бывает только поутру, когда сон ещё не до конца отпустил, а мир кажется мягче. — Доброе… — донеслось из-под одеяла глухо, с хрипотцой. Андрей с видимым усилием приподнялся, принял сидячее положение и замер. Взгляд его был остекленевшим, устремлённым сквозь стену куда-то в иные измерения. Царство Морфея не желало отпускать свою жертву. Веки то и дело норовили сомкнуться, голова клонилась к плечу, и во всей его фигуре читалось одно: человек здесь, но не здесь. Григорий, глядя на это полубессознательное состояние, понимающе кивнул и, не дожидаясь просьбы, спросил: — Вам принести холодной воды? Андрей моргнул, словно только что осознал, где находится, и выдохнул с облегчением: — Да, пожалуйста… — Хорошо, — отозвался Григорий и бесшумно выскользнул за дверь. В коридоре было прохладно и пустынно, только редкие шаги других послушников где-то вдалеке. Он спустился к колодцу, и набрал полный графин прохладной и освежающей воды. Вернувшись в комнату, юноша налил воды в прозрачный стакан. — Держи. — сказал он, протягивая стакан с водой соседу. — Спасибо тебе большое, — Андрей взял стакан обеими руками, будто это было нечто драгоценное, и поднёс к губам. Он пил быстро, жадно, крупными глотками, почти не останавливаясь. Вода стекала по подбородку, падала на рясу, но он не обращал на это внимания — только пил, утоляя утреннюю сухость во рту. Григорий стоял рядом, наблюдая. И вдруг поймал себя на том, что смотрит на Андрея как-то иначе — на его острые скулы, на тёмные круги под глазами, на то, как сильно дрожат его пальцы, сжимающие глиняный край. Засмотрелся так, что не сразу услышал вопрос. — Ты давно встал? — спросил Андрей, опуская пустой стакан на тумбочку и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Да.. — Григорий встрепенулся, отводя взгляд. — А что? — Просто спросил — Андрей пожал плечами и вдруг усмехнулся чутка хрипло, но искренне. Григорий решил не задерживаться на этом. Он выпрямился, одёрнул рясу и произнёс с той бодростью, которая даётся только молодым и выспавшимся: — Что ж, вставай. Пойдём на утреннюю молитву? Андрей замер. Лицо его на мгновение исказилось — смесь усталости, тоски и глухого раздражения пробежала по нему тенью. — Господи… снова… — выдохнул он так, будто речь шла не о молитве, а о каторге. Григорий непонимающе моргнул, но переспрашивать не стал. Андрей поднялся с кровати — нехотя, с видимым усилием. Начал одеваться: быстро, механически, без всякого благоговения — застёгивая пуговицы, затягивая пояс, поправляя ворот. В каждом движении чувствовалась многолетняя привычка, но не любовь. — Тебе не нравится? — осторожно уточнил Григорий, наблюдая за этой молчаливой пантомимой. Андрей на секунду замер. Взглянул на юношу — устало, с какой-то бесконечной, не проговариваемой болью. И ответил коротко: — Просто пойдём уже. Он шагнул к двери, распахнул её и вышел в коридор, не оглядываясь. Григорий остался стоять посреди кельи с приоткрытым ртом. — М? — вырвалось у него недоумённо. — Хорошо… Он потянулся за дверной ручкой, вышел следом и плотно притворил дверь за собой. В коридоре, ещё хранящем ночную прохладу, они пошли рядом — но не в ногу. Андрей — впереди, чуть сутулясь, руки в карманах. Григорий — чуть сзади, стараясь не наступать на пятки. — Сходишь потом со мной в библиотеку? — спросил Григорий, забегая вперёд и заглядывая соседу в лицо. — Хорошо, схожу, — ответил Андрей, не замедляя шага. — Спасибо! — Григорий просиял. Радость его была такой безудержной, такой по-детски искренней, что он, забыв обо всём, развернулся к Андрею и крепко обнял его — порывисто, с размаху, всей своей худощавой, ещё не набравшей мужской силы фигурой. Андрей не ожидал. Ноги его скользнули по каменному полу, тело качнулось назад, к стене — он едва удержал равновесие, одной рукой вцепившись в выступ кладки, а другой придерживая Григория за плечо, чтобы тот не утянул их обоих на пол. — Аккуратнее, пожалуйста, — выдохнул Андрей, переводя дыхание. В голосе его звучало не раздражение — скорее испуганная мягкость. Григорий мгновенно отстранился, отступил на шаг. Щёки его вспыхнули, он опустил глаза и принялся поправлять съехавшую рясу, хотя та была в полном порядке. — Ох… — выговорил он сдавленно. — Извини, пожалуйста… Они стояли друг напротив друга в пустом коридоре: один — красный от смущения, теребящий рукав; другой — прислонившийся к стене, с лёгкой, почти незаметной улыбкой в уголках губ, какой не было на его лице уже очень, очень давно. — Ничего, — сказал наконец Андрей. И первым двинулся дальше — к храму, где уже собиралась братия на утреннюю молитву. Григорий, всё ещё сгорая от неловкости, поспешил за ним. В воздухе, над каменными плитами, уже плыл первый, робкий запах ладана, и где-то вдали начиналось пение. — Ничего страшного, — Андрей чуть поморщился, потирая ушибленное плечо. — Только не кричи, пожалуйста. Григорий всё ещё горел от смущения, не в силах поднять глаза. Он переминался с ноги на ногу, теребя край рясы. — Да, прости… — выдохнул он наконец. — Ты не ушибся? — Немного ударился, — Андрей пожал плечами, стараясь выглядеть беспечнее, чем было на самом деле. — Но ничего страшного. — Ты уверен? — Григорий поднял наконец взгляд — встревоженный, серьёзный, совсем не по-юношески. — Если будет плохо, обязательно сообщи мне об этом. — Хорошо, — кивнул Андрей и, чтобы переменить тему, добавил: — Пойдём уже, а то опоздаем. Они двинулись по коридору — медленно, плечом к плечу. Григорий шёл чуть впереди, заложив руки за спину, и вдруг, повернув голову, спросил: — А какой священный праздник ты любишь? Андрей нахмурился, словно услышал нечто незнакомое. — Что это? — Спросил он. Григорий удивлённо вскинул бровь, но терпеливо пояснил: — Это праздники. Как Рождество, Воскресение Христово, Вознесение Господне… и другие. — А… — Андрей задумался на мгновение. — Наверное, Рождество. Я обычно не присутствую на праздниках. — Вот как? — Григорий замедлил шаг. — А мне нравится Богоявление. — Он помолчал, потом осторожно спросил: — А почему ты на праздники не ходишь? Андрей опустил глаза. По голосу его чувствовалось — он давно смирился с этим, но боль никуда не ушла. — Обычно мне просто не разрешают на них даже присутствовать. — Почему? — Григорий почти остановился, глядя на соседа с искренним недоумением. — Ты ведь тоже Божье дитя. И при этом священнослужитель. Это достаточно странно… — Я не знаю почему, — тихо ответил Андрей. Они снова пошли вперёд. Григорий молчал несколько секунд, обдумывая услышанное, а потом произнёс твёрдо: — Если ты не против, я могу попробовать написать письмо епископу или архиепископу из другого монастыря. Об этой ситуации. Андрей бросил на него короткий взгляд — в котором смешались удивление, надежда и страх одновременно. — Я не против, — сказал он едва слышно. — Хорошо, — кивнул Григорий, набираясь решимости. — Тогда после библиотеки примусь за это задание. — Он огляделся по сторонам, прикидывая расстояние. — Кстати, нам ещё долго идти до молитвенной? — Пришли, — ответил Андрей, первым переступая порог. --- Зал для молитв встретил их полумраком, мерцанием свечей и тяжёлым, сладковатым запахом ладана. Вдоль стен уже стояли послушники, склонив головы. В глубине, на возвышении, замер архиепископ — тот самый, с лицом-маской и холодными глазами. Григорий, переступив порог, бросил на него долгий, неодобрительный взгляд. Впервые в жизни он позволил себе такое — открытое, непокорное. Но тут же взял себя в руки, опустил глаза и занял своё место рядом с Андреем. Молитва началась. Григорий закрыл глаза и отпустил все эмоции — тревогу, гнев, непонимание. Оставил только радость. Ту чистую, светлую радость, которую дарили ему строки священных писаний, когда он читал их вслух в тишине кельи. Он молился истово, всем сердцем — и на несколько минут мир вокруг исчез. Не исчез только звук рядом. Дыхание Андрея, сначала ровное и глубокое, вдруг сбилось. Стало прерывистым, шумным. Григорий не открывал глаз — он думал, что сосед просто устал или глубоко погружён в молитву. А потом — грохот. Глухой, тяжёлый удар тела о каменный пол. Свечи дрогнули. Тишина взорвалась шёпотом. Григорий распахнул глаза и увидел: Андрей лежит ничком, раскинув руки, лицом в холодные плиты. Не шевелится. Не дышит — или дышит так тихо, что не слышно. — Андрей! — вырвалось у Григория, но он тут же прикусил язык — нельзя кричать в храме. Послушники расступились, образовав круг вокруг упавшего. Кто-то охнул, кто-то перекрестился. Толпа сгустилась — все столпились рядом, заглядывая через плечи друг друга. Из глубины зала, чеканя шаг, вышел архиепископ. Он остановился над телом Андрея, склонил голову набок и молча разглядывал его несколько долгих секунд. — Архиепископ, — подал голос один из старших послушников, запинаясь, — что прикажете делать? Нам стоит его осмотреть и отправить отдыхать? Архиепископ поднял взгляд. Глаза его — чёрные, непроницаемые — скользнули по толпе. — Отправьте его в комнату наказаний, — произнёс он ледяным голосом. — Он прервал нашу молитву. Толпа замерла. Кто-то испуганно выдохнул. И в этой звенящей тишине раздался голос — молодой, звонкий, полный праведного гнева. — Думаю, вы поступаете неправильно! — Григорий шагнул вперёд, в центр круга. Лицо его горело — от стыда ли, от смелости ли, но он не отступил. — Даже священные писания не позволяют такого отношения к таким, как он. К тому же он не совершил ничего, за что его можно было бы наказать! Архиепископ медленно повернул голову к говорившему. Взгляд его стал ещё холоднее. — Продолжай, — разрешил он тихо, и в этом тихом «продолжай» было больше угрозы, чем в любом крике. Григорий сглотнул. Ладони вспотели. Голос на миг сорвался, но он собрался с силами и договорил: — Хотя думаю, вы меня не послушаете. Ведь вы… не идёте по завету Божьему и Его заповедям. Последние слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Послушники затаили дыхание. Кто-то в ужасе перекрестился. Кто-то, наоборот, едва заметно кивнул Архиепископ не произнёс ни слова. Только смотрел на Григория — долго, пристально, с той жуткой снисходительностью, от которой мороз идёт по коже. А внизу, на холодном полу, всё так же неподвижно лежал Андрей — и не видел, как за него, впервые за много лет, кто-то сказал правду в лицо тем, кто эту правду боялся. Архиепископ возвышался над толпой, как каменное изваяние. В его глазах не было ни капли сомнения — только холодная, всепоглощающая уверенность в собственной правоте. — Меня всё равно никто не остановит, — произнёс он тихо, но так, что слышали все. Григорий, стоявший над телом Андрея, поднял голову. Взгляд его — юный, но уже твёрдый — встретился с взглядом священнослужителя. — Кроме епископа и патриарха, — ответил он так же тихо, вкладывая в эти слова всю свою решимость. Не дожидаясь ответа, он опустился на колени и осторожно приподнял Андрея за плечи. Тот был без сознания — тяжёлый, неподъёмный, как куль с песком, но Григорий, стиснув зубы, взял его под руку и повёл, точнее, поволок к выходу из зала. Никто не помог. Никто не остановил. Никто даже не шелохнулся. --- Коридоры монастыря тянулись бесконечной чередой — серые стены, холодный камень, редкие лампады. Григорий тащил на себе почти бесчувственное тело, с каждым шагом всё больше выбиваясь из сил, но не смея остановиться. — Держись, — шептал он, хотя Андрей не мог его слышать. — Держись, я не оставлю тебя. Наконец — дверь в келью. Григорий толкнул её плечом, занёс Андрея внутрь и, бережно, словно тот был сделан из стекла, опустил на постель. Голова Андрея коснулась подушки, руки бессильно упали вдоль тела. Григорий поправил сбившуюся рясу, накрыл его краем одеяла и на секунду замер, переводя дыхание. Потом подошёл к столу, достал лист бумаги, перо и чернила. Пальцы его дрожали, но почерк оставался ровным, аккуратным — каждое слово выверено, каждая буква на своём месте. Он писал жалобу. На архиепископа. На жестокость. На издевательства. На всё, что видел своими глазами всего за один день. Перо скрипело по бумаге. Время шло — медленно, тягуче, как смола. --- Прошло семнадцать минут. Григорий как раз заканчивал последнюю фразу, когда с кровати донёсся резкий, сдавленный крик — негромкий, но полный такой боли, будто Андрей только что получил новый удар плетью. Григорий обернулся. Андрей лежал с закрытыми глазами, но было видно — он очнулся. Дыхание его сбилось, грудь тяжело вздымалась, а по щекам… по щекам текли слёзы. Тихие, беззвучные, которые он тут же попытался спрятать, ещё плотнее сжав веки. Григорий отложил перо, поднялся и бесшумно пересек комнату. Присел на край кровати рядом с Андреем, сложил руки на коленях и просто смотрел — не осуждающе, не требовательно. Просто присутствовал. — Что с тобой произошло? — спросил он наконец мягко, почти шёпотом. — Если тебе было плохо, ты должен был сказать об этом! - Проблемы с питанием Андрей молчал. Слёзы всё ещё текли, но он не открывал глаз — будто надеялся, что если не смотреть, то и его не увидят. - Как часто ты ешь? — Раз в два дня, — выдохнул он так тихо, что слова почти растворились в воздухе. — Что?! — Григорий даже привстал, выпустив руку. — Это ужасно… Даже питанием это нельзя назвать. Он начал осмотр дальше — осторожно ощупал плечи, шею, аккуратно приподнял край рубахи, чтобы посмотреть на живот. Под тонкой тканью угадывались рёбра, торчащие острее, чем положено природой. — Обычно не успеваю поесть, — продолжал Андрей, глядя в потолок. — Почему? — Работы много. Григорий выпрямился. На лице его было написано то самое упрямство, которое появляется у людей, принявших твёрдое решение. — Давай я тебе помогу с ней? — Не стоит, — Андрей покачал головой. — Стоит, — отрезал Григорий. — Это будет ради твоего здоровья. — Моё здоровье не так важно, — Андрей произнёс это без тени пафоса — просто констатировал факт, от которого у Григория заныло под ложечкой. Он открыл рот, чтобы возразить — но не успел. Андрей вдруг приподнялся на локтях, наклонился к нему и, всё так же не глядя, мягко коснулся губами его лба. Поцелуй получился коротким, почти невесомым — и снова сбивающим с толку. Григорий замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Он хотел спросить: «Зачем?» — но слова застряли в горле. Вместо этого он просто сжал ладонь Андрея — крепко, тепло, по-братски — и прошептал: — Твоё здоровье важно. Для меня. Запомни это. Андрей не ответил. Только прикрыл глаза и выдохнул — долго, с облегчением, как человек, который наконец-то позволил себе поверить, что кто-то говорит правду. Снаружи зазвонил колокол к вечерней молитве. Но в келье оставалась тишина — тёплая, спасительная, полная неслышных обещаний. Григорий всё ещё сидел на краю кровати, ощущая на лбу тепло только что случившегося поцелуя. Он потёр это место тыльной стороной ладони, словно стирая недоумение, но оно не стиралось. — М? Зачем ты так сделал? — спросил он растерянно. И, не дожидаясь ответа, махнул рукой: — Ладно, не важно. Твоё здоровье очень важно. Я хоть и против того, что тебе хотели назначить наказание за случившееся… — он запнулся, вздохнул и договорил тише: — но с другой стороны, ты сорвал молитву. — Виноват, знаю, — Андрей не открывал глаз. Голос его был глухим, бесцветным, как у человека, который говорит только потому, что от него ждут слов. — Ну и зачем ты так с собой? — Григорий покачал головой и осторожно протянул руку. Пальцы его легли на макушку Андрея, потрепали короткие волосы — мягко, по-братски, без тени насмешки. — Эх ты… Он поднялся, подошёл к столу, где оставалась вечерняя трапеза: краюха хлеба, ломоть сыра, глиняная кружка с тёплым молоком. Выбрал самый свежий кусок, вернулся к кровати и протянул соседу. — Ешь давай, — сказал он просто. — Чем насыщенней организм, тем больше энергии. А глядя на то, сколько у тебя работы, она тебе пригодится. Андрей взял хлеб. Посмотрел на него — долго, словно не понимая, что это. Пальцы его дрожали. — Надеялся, что так умру быстрее, — произнёс он тихо и начал есть — медленно, с трудом прожёвывая, будто каждый кусок приходилось проталкивать через силу. Григорий замер. В ушах его всё ещё звучали эти слова, когда Андрей уже жевал, не глядя по сторонам. А потом гнев поднялся в нём — горячий, неудержимый. Он резко развернулся к столу, схватил свои драгоценные писания — ту самую тетрадь, которую переписывал ночами, которую берёг как зеницу ока, — и с размаху швырнул ею в Андрея. Тетрадь ударила того в плечо и упала на пол, раскрывшись на середине. Страницы жалобно зашелестели. — Ты совсем сдурел?! — голос Григория сорвался на крик, хотя он сам не ожидал от себя такой ярости. — Это во-первых грех! А во-вторых, зачем тебе это? Андрей не вздрогнул. Он медленно поднял глаза — пустые, мёртвые, ничего не выражающие. — Жить не хочу, — ответил он ровно, как о чём-то давно решённом. — Всё равно нет смысла. Эти слова ударили Григория сильнее, чем любая плеть. Он быстро — почти бегом — преодолел разделявшее их расстояние, занёс руку и звонко, со всей силы, которой обладал, дал Андрею подзатыльник. Андрей качнулся вперёд, но удержался. Даже не поморщился. — Ещё раз скажешь нечто подобное, — Григорий навис над ним, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, — и я сам отведу тебя в комнату для наказаний!! — Да пожалуйста, — Андрей пожал плечами с какой-то жуткой, пугающей покорностью. — Делай что хочешь. — Идиот! — выдохнул Григорий, разворачиваясь и делая шаг назад. Он запустил обе руки в волосы, взлохматил их, будто пытался унять бурю у себя в голове. — Ну и зачем Господь сниспослал тебя мне? — Уйди, коль тебе это не нравится, — голос Андрея оставался спокойным — тем холодным, всепринимающим спокойствием, которое страшнее любых истерик. Григорий резко повернулся к нему. Глаза его горели — не злобой, нет, отчаянием. — Ты действительно идиот? Андрей опустил взгляд. Пальцы его теребили край одеяла. — Ладно, — сказал он тихо. — Молчу. А пока — только тихий коридор, двое послушников и утро, которое ещё не знает, каким будет день. Они шли по коридору молча. Андрей — чуть впереди, напряжённый, как струна, Григорий — за ним, стараясь не нарушать тишину. Только когда дверь кельи осталась позади, Андрей наконец разжал губы. — Идём, — сказал он глухо. — Я хочу с тобой поговорить. — Хорошо, — ответил Григорий, не понимая, почему голос соседа звучит так странно. --- Они переступили порог. Андрей пропустил Григория вперёд — и тут же, не медля ни секунды, повернул ключ в замке. Металлический щелчок прозвучал в тишине как выстрел. Григорий вздрогнул, обернулся и уставился на дверную ручку. — Для чего ты закрыл дверь на ключ? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Андрей не смотрел на него. Он стоял у двери, опустив плечи, уставившись в пол — куда угодно, только не в лицо собеседнику. Пальцы его теребили край рясы, нервно, почти судорожно. — Я хочу тебе кое-что рассказать, — произнёс он тихо, так тихо, что Григорию пришлось сделать шаг вперёд, чтобы расслышать. — М? — Григорий наклонил голову. — И что же? Андрей молчал несколько долгих, тягучих секунд. Потом выдохнул — тяжело, как перед прыжком в ледяную воду. — Я совершил грех, — сказал он, и голос его дрогнул. — Очень страшный грех. — Что? — Григорий выпрямился, вглядываясь в бледное лицо соседа. — Какой?! — Я полюбил одного человека… — Андрей запнулся, сглотнул, и губы его едва шевельнулись, выдавливая самые страшные слова: — Но чёрт… он парень. Как и я. Тишина в келье стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Григорий замер, переваривая услышанное. В голове его пронеслись все статьи устава, все наказания, которые он успел выучить за один день. — Вот как… — протянул он наконец. — Даже не знаю, какое наказание тебе дадут за это. — Пожалуйста, — Андрей дёрнулся, впервые поднял глаза — красные, блестящие, полные отчаяния. — Не рассказывай никому об этом. Пожалуйста. Григорий встретил его взгляд. Свои глаза он не отвёл. — Хорошо, — сказал он просто. Андрей кивнул, будто ожидал худшего, и снова опустил голову. Но вместо облегчения на лице его появилось новое, ещё более мучительное выражение. — Хотя… — прошептал он, и пальцы его сжались в кулаки, — есть ещё один грех. — И каков же этот грех? — Григорий нахмурился. Андрей шагнул к нему — всего на шаг, но этого хватило, чтобы расстояние между ними исчезло. Он стоял так близко, что Григорий видел каждую ресницу, каждую слезинку, ещё не успевшую скатиться. — Парень, в которого я влюбился… — Андрей почти не разжимал губ, слова выходили шёпотом, — это ты. Григорий попятился. Спина упёрлась в стену. Глаза его расширились, дыхание перехватило. — Стоп… — выдохнул он. — ЧТО?! Он замолчал на мгновение, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в одну кучу. Потом провёл ладонью по лицу, сглотнул и заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно — хотя получалось плохо: — Ты… давай забудем этот разговор. Я никому не расскажу об этом. — Хорошо, — Андрей отступил на шаг. Лицо его ничего не выражало — только пустота, та самая, которую Григорий уже видел раньше. А потом он развернулся и быстрым, шагом двинулся к ванной комнате. Дверь захлопнулась за ним. Григорий остался один. Он стоял посреди кельи, не зная, что делать: идти за ним или оставить в покое. — Ты в порядке? — позвал он, подходя ближе к двери. — Если тебе плохо, просто скажи. Молчание. Только лёгкое шипение — кто-то открыл воду. — Андрей? — Григорий прижался ухом к двери, вглядываясь в никуда. — Извини. Давай повторим этот разговор… через время, хорошо? — Хорошо, — донёсся приглушённый, чужой голос. Григорий бы не понял, что Андрей плачет — если бы не услышал эту едва заметную дрожь, которую тот старательно прятал за шумом льющейся воды. — Ты в порядке? — снова спросил Григорий, мягче, почти шёпотом. — Тебе сильно плохо? — Мне не плохо, — ответил Андрей, и голос его звучал уже ровнее — собранный, спокойный, будто ничего не случилось. — Я в порядке. — Точно? — Да, точно. Григорий отступил от двери. Опустился на свою кровать, обхватил голову руками и долго сидел так, глядя в одну точку, слушая, как за дверью течёт вода — и как в этой воде растворяются чужие слёзы, которые он не в силах был остановить. А в ванной Андрей сидел на холодном каменном полу, прижав колени к груди, и плакал — впервые за много лет не таясь, не сдерживаясь, зная, что шум воды не выдаст его. Потому что выдал он себя сам. И теперь ничего нельзя было вернуть назад. Только ждать. И надеяться, что завтра Гриша всё ещё будет рядом. Хотя бы просто рядом. Время тянулось медленно, как смола. Григорий сидел на своей кровати, сжимая в руках тетрадь с писаниями, но не читал — только смотрел на закрытую дверь ванной, за которой всё так же шумела вода. Прошло десять минут. Потом двадцать. Потом — целых сорок. Вода всё лилась. Андрей не выходил. Григорий отложил тетрадь, поднялся и бесшумно подошёл к двери. Прижался к ней ухом — сквозь шум воды не было слышно ничего: ни шагов, ни всхлипов, ни дыхания. — Андрей? — позвал он тихо, почти шёпотом. — Ты в порядке? Молчание. Только вода. — Андрей, — повторил он громче, с тревогой, которая уже не умещалась в груди. — Я могу зайти? Ни звука. Григорий помедлил секунду, прикусил губу — и решился. Он взялся за ручку, повернул её, ожидая сопротивления, но дверь поддалась сразу. Незапертая. Открытая. В ванной клубился пар. Тёплый, влажный, тяжёлый. Свет лампады дрожал в каплях на стенах, отражался в мутной поверхности воды. Андрей сидел в ванне. Полностью одетый. В своей рясе, в штанах, в рубашке — всё намокло, прилипло к телу, облепило плечи и грудь. Вода была ещё тёплой, почти горячей, и пар поднимался над её поверхностью, заволакивая фигуру Андрея в белую пелену. Он сидел неподвижно, опустив голову, уронив руки на бортик ванны. Светлые волосы его потемнели от воды и прилипли ко лбу. Глаза были закрыты. Дышал он ровно, но как-то слишком глубоко, будто собирался нырнуть и не выныривать. Григорий замер на пороге. Сердце его сжалось. — Андрей, — позвал он, переступая через край и наклоняясь, чтобы заглянуть в лицо соседа. — Ты как? Почему не отвечал? Андрей медленно открыл глаза. Они были пустыми — не красными, не сухими, просто пустыми, как окна заброшенного дома. — Извини, — сказал он безжизненно. — Не слышал. — Ты в порядке? — Григорий опустился на корточки рядом с ванной, вглядываясь в его лицо. — Почему сидишь в наполненной ванне… в своей одежде? Андрей отвернулся. Провёл мокрой ладонью по лицу, смахивая — не слёзы, нет, просто воду. — Это не важно, — ответил он глухо. — Андрей, — Григорий не отступал. — Скажи, что случилось? — Ничего. Слова повисли в воздухе, такие же мокрые и тяжёлые, как пар под потолком. Григорий почувствовал, как внутри него поднимается глухое, упрямое желание — докопаться до правды, во что бы то ни стало. Он поднялся с корточек, шагнул ближе — почти вплотную к ванне. Теперь их разделяло только несколько сантиметров влажного воздуха. — Я не уйду, пока не получу ответ, — сказал он тихо, но твёрдо, глядя прямо в лицо Андрея. — Почему же не уйдёшь? — Андрей поднял на него глаза — усталые, потухшие. — Потому что беспокоюсь за тебя. — Это того не стоит, — Андрей покачал головой, и капли с мокрых волос полетели в разные стороны. Григорий вздохнул. Поискал глазами что-то, что могло бы разбить эту стену молчания — и не нашёл. Тогда он присел на корточки снова, оказавшись с Андреем на одном уровне, и произнёс шёпотом, который был громче любого крика: — Говори давай… Я выполню одно твоё желание. За это скажешь, что с тобой? Андрей долго молчал. Пальцы его, мокрые и дрожащие, вцепились край ванны. Губы шевельнулись — и он выдавил из себя, наконец, то, что держал внутри все эти сорок минут: — Я просто понимаю… что меня убьют, если узнают. — А кто сказал, что они узнают? — Григорий наклонил голову, стараясь поймать его взгляд. — Не знаю… — Андрей опустил глаза в воду. Вода колыхнулась, отразив его бледное лицо, искажённое страхом. — Не тревожься по этому поводу, — Григорий положил ладонь на мокрое плечо соседа и сжал его — крепко, ободряюще. — Никто ничего не узнает. — Хорошо… — выдохнул Андрей, и в этом коротком слове прозвучало такое облегчение, будто с его плеч сняли тяжелую гирю. Григорий убрал руку, выпрямился и, чуть склонив голову набок, посмотрел на Андрея с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Что ж, — сказал он. — Я получил ответ. Каково твоё желание? Андрей поднял голову. Вода всё ещё стекала с его лица, но взгляд стал чуть живее, чуть теплее — как у человека, который только что видел бездну, но успел отступить на шаг назад. — Не знаю, — прошептал он. — Просто… не уходи. Пока не усну. Григорий кивнул — просто, без лишних слов. Отошёл, взял с полки сухое полотенце и протянул Андрею. — Тогда вылезай, — сказал он мягко. — И переодевайся. Я подожду. Андрей взял полотенце. Пальцы их на мгновение соприкоснулись — и Григорий не отдёрнул руку. Не в этот раз. А за окном начинался новый монастырский день — холодный, серый, но уже не такой безнадёжный, как прежде. Потому что даже в самой глубокой воде можно найти опору, если рядом есть тот, кто держит тебя за руку. Андрей сидел в остывающей воде, обхватив колени руками. Взгляд его был устремлён в одну точку — туда, где на кафельной стене дрожал отблеск лампады. Молчание затягивалось. — Даже если чувства никогда не будут взаимны, — произнёс он наконец, и голос его был тих, но твёрд, — пожалуйста, давай останемся хотя бы друзьями. Григорий, стоявший у двери, скрестил руки на груди и кивнул — серьёзно, без тени прежнего смущения. — Хорошо, — ответил он просто. — Я и так не планировал рушить наши дружеские отношения. Андрей поднял голову. В глазах его — тех самых, пустых ещё минуту назад — мелькнуло что-то тёплое, живое. Он провёл мокрой ладонью по лицу, смахивая воду, и едва слышно выдохнул: — Спасибо. Ты мой первый друг… спустя несколько лет. Григорий улыбнулся — светло, открыто, как улыбаются люди, которые только что поняли, что их доверие не было напрасным. — Вот как, — сказал он. — Рад это слышать. Ну а теперь вылезай из ванны и пошли в комнату. Андрей попытался подняться — и тут же замер, оглядывая себя. Рубашка прилипла к груди, штаны облепили ноги, с рукавов стекала вода, оставляя на кафеле тёмные разводы. — Блин, — выдохнул он растерянно. — У меня вся одежда промокла. Он встал, неловко перешагнул через бортик ванны и начал стягивать с себя мокрую рясу. Ткань не поддавалась, прилипала к телу, путалась в рукавах, но Андрей упрямо освобождался от неё, слой за слоем. Григорий отвернулся — из такта, из уважения, просто потому, что чувствовал: сейчас не время смотреть. — Я пойду принесу тебе другую, — сказал он, глядя в стену. — Или лучше пижаму? — Лучше пижаму, — донеслось из-за спины. — Хорошо. Григорий быстро вышел из ванной, притворив за собой дверь. В келье он достал из тумбочки чистую пижаму — белую, мягкую, пахнущую лавандой и вернулся. Протянул её, не заходя внутрь, только руку просунув в щель. — Держи. — Спасибо, — ответил Андрей, и дверь закрылась. Григорий остался один. Он опустился на свою кровать, положил руки на колени и уставился в пол. В голове его теснились обрывки мыслей: признание, страх, просьба остаться друзьями. Он прокручивал их снова, и снова, но не находил в себе ни отвращения, ни страха — только усталую нежность к этому человеку, который так долго был один. В ванной шуршала ткань — Андрей переодевался, Гриша не торопил его и спокойно ждал. Прошло около десяти минут. Дверь наконец открылась. Андрей вышел в сухой пижаме, с влажными, зачёсанными назад волосами. Лицо его было спокойным, почти безмятежным. Юноша прошёл к своей кровати и сел на её край. — Так.. — Григорий повернулся к нему, поджав под себя ногу. — Хочешь о чём-то поговорить? Андрей пожал плечами. Пальцы его теребили край пижамной штанины. — Не знаю… — протянул он. — Можем поиграть во что-нибудь, — предложил Григорий. — Или начать спрашивать друг друга о чём-то. Хотя я и так много чего о тебе знаю. Андрей молчал, а Григорий покорно ждал. — Реши, пожалуйста, сам — сказал наконец Андрей и опустил глаза. — А почему ты не хочешь тоже решить? — мягко спросил Григорий. — Не люблю выбирать, — Андрей виновато повёл плечом. — Боюсь обидеть тебя. Григорий усмехнулся тепло, без какой-либо насмешки. — Ты меня не обидишь, и тем более оба варианта… по своему выгодны. — Может тогда… сначала одно, потом другое? — робко предложил Андрей. — Хорошо, — кивнул Григорий. — С чего хочешь начать? — С первого. Григорий хлопнул ладонями по коленям — звонко, по-мальчишески. — Окей. Во что ты хочешь поиграть? Или умеешь играть? — Ой, — Андрей оживился, впервые за вечер в его голосе проскользнуло что-то живое, почти детское. — Давай поиграем в слова. — Хорошо, — Григорий выпрямился, расправил плечи. — Тогда я начну. Он задумался на секунду, прищурился — и выпалил, чуть нараспев: — Абрикос. Андрей, не раздумывая, ответил, и в голосе его, кажется, даже промелькнула улыбка: — Солнце. Григорий кивнул, принимая вызов: — Ель. Келья наполнилась словами — простыми, лёгкими, детскими. И в этой игре, такой обычной и такой мирной, оба забыли на время о страхах, о наказаниях, о письме, улетевшем в неизвестность. Осталось только два человека, соединяющие буквы в круги, и мягкий свет лампады, в котором не было места боли. — Любовь — Андрей произнёс это слово мягко, почти с благоговением. Григорий, не поднимая головы от тетради, которую всё ещё машинально перелистывал, бросил: — Ворон. — Нора, — отозвался Андрей, и в голосе его зазвучали нотки азарта. — Антракт. — Трасса. — Антракт. Андрей рассмеялся — звонко, свободно, так, как не смеялся, наверное, годами. Смех вырвался из него сам собой, без контроля, без страха, что кто-то услышит и накажет. — Уже было! — воскликнул он, прижимая ладонь к груди, словно пытался удержать эту непривычную радость внутри. Григорий поднял глаза и посмотрел на соседа. Лицо его было виноватым, но в уголках губ уже зарождалась улыбка. — Ох, извини, — сказал он, почёсывая затылок. — Задумался… Ну что ж, я проиграл. Он отложил тетрадь, откинулся на подушку и смотрел на Андрея — на его ожившее лицо, на глаза, в которых наконец-то зажёгся свет, на то, как он сиял, сидя на своей кровати в белой пижаме, с влажными волосами, прилипшими ко лбу. — Ничего страшного, — Андрей расправил плечи, и на губах его расцвела широкая, почти детская улыбка. — Зато я выиграл! В голосе его звучало такое торжество, будто он не слова подбирал, а выиграл целое сражение. Григорий только покачал головой, не в силах сдержать ответную улыбку. — Ага, — сказал он, вытягивая ноги и устраиваясь поудобнее. — Переходим ко второму этапу? Андрей тут же сдулся. Улыбка померкла, плечи опустились, он опустил глаза и принялся крутить в пальцах край одеяла. — Честно? — протянул он. — Не особо хочется. — Тогда продолжим играть? — мягко предложил Григорий. — Хорошо, — Андрей кивнул, благодарно взглянув на соседа. — Начинай, — разрешил Григорий, взяв в руки чётки, чтобы занять пальцы. Андрей задумался, прикрыв глаза, и выдал первое, что пришло в голову: — Юпитер. — Радиус, — отозвался Григорий, перебирая гладкие деревянные бусины. — Секс… — едва слышно выдохнул Андрей, сам не ожидая от себя такого. Слово выскочило случайно, сорвалось с губ прежде, чем он успел его поймать. Григорий замер на секунду, но тут же взял себя в руки и ответил — может быть, чуть быстрее, чем обычно, чтобы сгладить неловкость: — Сова. — Артист, — продолжил Андрей, уже смелее. — Торг. — Грех, — выдохнул Андрей, и в голосе его проскользнуло что-то странное — то ли шутливое, то ли горькое. Григорий перестал перебирать чётки. Он поднял взгляд на соседа и, глядя тому прямо в глаза, произнёс: — Хуй. Слово прозвучало в тишине кельи как выстрел — грубо, неожиданно, неприлично для этого святого места. Григорий сам удивился тому, что сказал, но уже не мог забрать слова обратно. Вы бы видели лицо Андрея в этот момент. Брови его взлетели вверх, глаза округлились, рот приоткрылся, и он замер, будто его облили ледяной водой. Краска медленно, волнами, заливала щёки — от бледного к розовому, от розового к малиновому. — Мне… — Андрей сглотнул, не веря своим ушам. — Мне не показалось? Он уставился на Григория, ища в его лице подтверждение или опровержение. Григорий же, поняв, что натворил, прикусил губу, отвернулся к стене и вдруг расхохотался — громко, заливисто, запрокинув голову назад. — Прости, — выдавил он сквозь смех, — само вырвалось! Андрей смотрел на него, всё ещё красный, всё ещё шокированный. Потом губы его дрогнули — и он тоже засмеялся. Сначала тихо, неуверенно, потом всё громче, всё свободнее, пока смех их не смешался в один общий, почти истеричный, сотрясающий стены кельи. В этом смехе не было ничего греховного. Только два человека, которые наконец-то позволили себе быть просто собой — без масок, без правил, без страха. Григорий утёр выступившие слёзы, всё ещё всхлипывая от смеха, и посмотрел на Андрея — на его светящееся лицо, на его непривычную, такую красивую улыбку. — Ты, — сказал он, всё ещё тяжело дыша, — ты это заслужил. За все твои «сексы» и «грехи». — Я не специально! — запротестовал Андрей, но глаза его смеялись. — Конечно, — Григорий хмыкнул. — Гриш? — М? — Спасибо. — За что? — За то, что рассмешил. Андрей сидел на своей кровати, поджав ноги, и смотрел на Григория с тем особенным выражением, которое бывает у человека, задумавшего важный ход. — Может в правда или действие? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. -Ну..Давай – ответил Гриша, пожав плечами. -Кто тогда начнёт? – Подхватил диалог Андрей. — Ты — Григорий махнул рукой, устраиваясь поудобнее на своей постели. — Ну хорошо, — Андрей кивнул, облизал пересохшие губы. — Правда или действие? — Правда, — ответил Григорий без колебаний. Андрей помолчал секунду, собираясь с мыслями, и спросил, стараясь не выдать волнения: — У тебя были отношения в прошлом монастыре? Григорий удивлённо вскинул брови, потом рассмеялся — искренне, звонко, запрокинув голову. — Нет, — сказал он, отсмеявшись. — Ну, если только с письменами! Андрей усмехнулся в ответ, но усмешка его вышла какой-то вымученной, невесёлой. — Я даже не удивлён, — сказал он, опуская глаза. В голове его пронеслась мысль, которую он не решился произнести вслух: «Интересно, есть ли у меня какой-то шанс…» Он тут же отогнал её, как дурную, но она уже поселилась где-то глубоко, тихо пульсируя в такт сердцу. — Правда или действие? — спросил Григорий, прерывая его размышления. — Действие, — ответил Андрей, не поднимая взгляда. Григорий задумался, постукивая пальцами по колену. Потом лицо его просветлело, и он сказал твёрдо: — Хм… Начни хорошо питаться. Андрей вздохнул, кивнул — и тут же пробормотал себе под нос, почти неслышно: — Хорошо… Я же тогда снова поправлюсь и могу не понравиться ему… Он тут же прикусил язык, но было поздно. Слова уже сорвались с губ. Григорий сделал вид, что не расслышал, и сказал бодро, хлопнув ладонью по одеялу: — Ну зато ты сможешь давать ему отпор! Андрей поднял голову. В глазах его мелькнула благодарность — за то, что не стал допытываться и двинулся дальше. — Правда или действие? — спросил он. — Действие, — ответил Григорий, выпрямляясь. Андрей растерянно заморгал. Пальцы его забегали по одеялу, комкая ткань. — Даже не знаю, что загадать… — протянул он. — Что угодно, — подбодрил Григорий. — Сейчас у тебя есть власть. Андрей прикрыл глаза. В голове его пронеслось что-то, отчего щёки вспыхнули горячим румянцем. — Господи, — прошептал он, прижимая ладонь ко рту, — о чём я сейчас подумал… — И о чём же? — полюбопытствовал Григорий, наклоняя голову. — Тебе не стоит знать, — Андрей помотал головой, пряча глаза. — Вот как… — Григорий не настаивал. — Ладно. Так что загадываешь? — Ну не знаю… — Андрей запустил пальцы в волосы, взлохматил их, будто пытался вытрясти из головы правильное решение. — Что первое придёт на ум, то и говори, — посоветовал Григорий мягко. Андрей замер. Сердце его колотилось где-то в горле. Он открыл рот — и слово вырвалось само, прежде чем мозг успел его остановить: — Поцелуй меня… Тишина. Гулкая, звенящая. И в следующее мгновение Андрей понял, что наделал. Глаза его расширились, лицо стало белым как мел. Он резко вскочил с кровати, едва не споткнувшись о собственную ногу, и бросился в ванную комнату. Дверь за ним не закрылась — только приоткрылась, оставив щель, полную тишины. Григорий остался сидеть на кровати. Он смотрел на пустое место, где только что был Андрей, и медленно переваривал услышанное. — Господи, какой же я идиот, — донеслось из ванной. Голос Андрея был глухим, полным отчаяния. — Какой же идиот… Григорий поднялся. Бесшумно, как тень, пересёк комнату, толкнул приоткрытую дверь и вошёл в ванную. Андрей стоял у раковины, вцепившись в её края так, что костяшки побелели. Голова его была опущена, плечи вздрагивали. Он не обернулся — боялся увидеть в глазах Григория осуждение, отвращение, насмешку. Григорий подошёл ближе. Остановился у него за спиной. Полсекунды поколебался — и наклонился вперёд. Его губы мягко, едва касаясь, коснулись щеки Андрея. Поцелуй длился не дольше мгновения — но в этом мгновении уместилось всё: принятие, нежность, ответ на безмолвный вопрос, который Андрей боялся задать вслух. Андрей замер. Дыхание его перехватило. Пальцы, вцепившиеся в край раковины, разжались. — Что… — прошептал он, не веря. — Зачем? Григорий отступил на шаг, пряча глаза, но в голосе его не было смущения — только какая-то тихая, спокойная уверенность. — Ты попросил, — сказал он просто. — Я выполнил желание. По правилам. Он повернулся и вышел из ванной — ровно, спокойно, не оборачиваясь. Андрей остался стоять у раковины, прижимая ладонь к щеке, к тому месту, где горели чужие губы. В груди его разливалось что-то огромное, горячее, пугающее — то, чему он не смел дать имя. «По правилам», — повторил он про себя и вдруг улыбнулся. — «По правилам…» Он вышел из ванной. Григорий уже сидел на своей кровати, уткнувшись в тетрадь с писаниями, но Андрей заметил, как дрожат его пальцы, перелистывающие страницы. Никто не произнёс ни слова. И не нужно было. Они просто сидели рядом — в тишине, в которой теперь было всё. Григорий стоял в дверях ванной, глядя на Андрея, который всё ещё не двигался, прижимая ладонь к щеке. — Задание выполнено, — сказал он, и в голосе его звучала лёгкая, почти озорная нотка. — Ты ведь не уточнял, куда именно я должен поцеловать. Андрей наконец опустил руку. Щёки его всё ещё горели, и он старался не смотреть на Григория — боялся выдать себя. — Знаю, — ответил он тихо, почти шёпотом. — Но всё равно стыдно. — Почему? — Григорий склонил голову набок, и в глазах его мелькнуло искреннее недоумение. — Это обычный дружеский поцелуй. — Угу, — Андрей кивнул, но в этом коротком согласии было столько горечи, сколько не вместилось бы в полную чашу. Только дружеский, — пронеслось у него в голове. И он тут же отогнал эту мысль, зная, что она приведёт только к боли. — Другой поцелуй получишь позже… — едва слышно, почти не разжимая губ, произнёс Григорий. Он развернулся и вышел из ванной, оставив Андрея одного. Слова его, тихие, почти растворённые в воздухе, достигли цели. Андрей замер. Он не шелохнулся, не выдохнул, даже сердце, кажется, на мгновение остановилось. Он стоял у раковины, вцепившись в её край, и переваривал услышанное — снова и снова, прокручивая в голове эти четыре слова, пытаясь понять, не послышалось ли ему. — Андрей, — донёсся из комнаты голос Григория. — Ты идёшь? Уже близится время отбоя. — Иду, — ответил Андрей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он вышел из ванной, прошёл к своей кровати и сел на край, положив руки на колени. Взгляд его был устремлён в одну точку — туда, где Григорий уже начал переодеваться. Гришечка стянул через голову дневную рясу, оставшись в одной тонкой рубашке, и потянулся за пижамой — белыми штанами и такой же белой рубашкой. Движения его были неторопливыми, привычными, в них чувствовалась та особая грация, которая бывает у людей, уверенных в своём теле. Андрей смотрел. Не отрываясь, не стесняясь — просто смотрел, как свет лампады ложится на чужие плечи, как играют мышцы под тонкой тканью. — У тебя красивое тело, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Григорий замер на секунду, потом обернулся через плечо. В глазах его мелькнуло удивление, но он быстро взял себя в руки. — М? — переспросил он, будто не расслышал. Потом, видимо, поняв, что не расслышал, а услышал, добавил, чуть смущённо: — Спасибо. Он застегнул последнюю пуговицу пижамы и потянулся к тетради с писаниями, которую с вечера оставил на подоконнике. — Тебе сегодня читать перед сном? — спросил он, пролистывая страницы в поисках нужной главы. — Лучше ложись спать, — ответил Андрей, отводя взгляд. — Я всё равно не засну, пока не почитаю писания, — Григорий покачал головой. — Это уже как обычай для меня. — Хорошо, — сдался Андрей. — Так ты будешь слушать? — Буду. Григорий улыбнулся — светло, довольно — и, захватив тетрадь, пересел на кровать к Андрею. Устроился поудобнее, прислонившись спиной к стене, и начал читать. Голос его лился в тишине кельи — негромкий, размеренный, убаюкивающий. Слова священных текстов, переписанные его рукой, обретали сейчас особую силу, струясь в полумраке, как мёд. Андрей прилёг на подушку, прикрыл глаза и слушал. Тепло чужого тела было совсем рядом, дыхание — почти у самого уха. И он не боролся со сном — он позволил ему прийти, мягко, незаметно, унося в тёплую, безопасную темноту. Через какое-то время Григорий заметил, что дыхание Андрея стало глубже и ровнее. Тот спал — крепко, безмятежно, впервые за долгое время без кошмаров. Григорий закрыл тетрадь и отложил её в сторону. Некоторое время он просто сидел, глядя на спящего соседа — на его расслабленное лицо, на тени ресниц, на едва заметную улыбку, застывшую в уголках губ. Потом он наклонился вперёд и осторожно, почти невесомо, поцеловал Андрея в лоб. Поцелуй был долгим — несколько ударов сердца, в которые Григорий вложил всё, что не умел говорить словами. А затем, помедлив, наклонился снова — и аккуратно, краешком губ, коснулся уголка чужих губ. Сердце его колотилось где-то в горле. Он отпрянул, словно обжёгшись, и быстро, стараясь не шуметь, перебрался на свою кровать, укрылся одеялом и закрыл глаза. Он не знал, что Андрей не спал. Андреем всё это время не спал. Он только притворялся — закрыл глаза, расслабил лицо, задышал ровнее. И чувствовал каждое движение Григория, каждое прикосновение, каждый поцелуй. Вы бы знали, как он был рад. Как сердце его готово было выпрыгнуть из груди, как внутри разливалось что-то огромное, тёплое, пугающее и прекрасное одновременно. Он лежал с закрытыми глазами и боялся пошевелиться, боялся спугнуть это мгновение, боялся, что Григорий поймёт, что он всё видел, слышал и чувствовал. И когда Григорий ушёл на свою кровать, Андрей ещё долго лежал в темноте, прижимая ладонь к губам, храня тепло чужого поцелуя, как величайшую драгоценность. --- Колокол ещё не звонил, когда Григорий открыл глаза. За окном было серо — тот особенный, предрассветный час, когда мир ещё спит, а воздух прозрачен и свеж. Он сел на кровати, потянулся, хрустнув позвонками, и первым делом потянулся к тетради с писаниями. Чтение поутру было для него тем же, чем для других — чашка горячего напитка или утренняя молитва. Он листал страницы, шевеля губами, и ничто не нарушало этой тишины — только шорох бумаги да редкое дыхание спящего Андрея. Закончив с чтением, Григорий отложил тетрадь, бесшумно поднялся и отправился в ванную — ополоснуться, привести себя в порядок до того, как колокол разбудит весь монастырь. Вода текла тихо — он специально открыл кран наполовину, чтобы не шуметь. Умылся холодной водой, пригладил растрёпанные волосы и вышел, вытирая лицо краем полотенца. Андрей всё ещё спал. Он лежал на животе, раскинувшись звездой, уткнувшись лицом в подушку. Светлые волосы его рассыпались по белой наволочке, пижамная куртка задралась, открывая полоску спины — беззащитную, мирную. Григорий остановился в дверях, глядя на него. И подумал: как странно устроена жизнь. Ещё вчера они были чужими, а сегодня он не представляет, как будет существовать без этого человека. Он тихо вздохнул, вернулся на свою кровать, взял тетрадь и продолжил читать, ожидая, когда Андрей проснётся, когда колокол ударит и начнётся новый день, полный неизвестности. Но сейчас, в эту короткую, украденную у времени минуту, в мире было только двое: один — спящий, другой — охраняющий его сон. И этого было достаточно. Григорий вернулся в комнату после утренних процедур — свежий, бодрый, с капельками воды на висках. Он откинул влажные волосы со лба, взял тетрадь с писаниями и устроился на своей кровати, поджав под себя ноги. Чтение шло легко, слова складывались в строки, а строки — в молитву. Но взгляд его то и дело отрывался от страниц и скользил к соседней кровати, где Андрей спал всё так же безмятежно, раскинувшись и уткнувшись носом в подушку, тихо посапывая. Григорий читал и ждал, иногда поглядывал на спящего. Прошло полчаса. Час. Андрей не просыпался. И вот наконец за окнами загудел колокол — низко, настойчиво, разрывая утреннюю тишину. Григорий отложил тетрадь, поднялся и бесшумно подошёл к кровати соседа. Осторожно тронул его за плечо. — Андрей, — позвал он негромко, почти шёпотом. — Уже время просыпаться. Пора на утреннюю молитву. Андрей зашевелился, натянул одеяло на голову и издал нечто среднее между стоном и мычанием. — Не хочу… — донеслось из-под ткани. — Давай вставай, — Григорий потянул одеяло вниз, открывая растрёпанную светлую голову. — Я не хочу, чтобы тебе снова выдали наказание. Нам ещё нужно будет сходить и узнать, пришёл ли ответ на письмо. Андрей приоткрыл один глаз. Посмотрел на Григория так, будто тот требовал невозможного, например свернуть горы голыми руками. — Хорошо… — выдохнул он и, со стоном, напоминающим скрип старой двери, сел на кровати. Он встал. Ноги его держались нетвёрдо, голова клонилась к плечу, веки то и дело норовили сомкнуться. Он двигался неуклюже, медленно, со стороны напоминая человека, пытающегося идти сквозь густой туман. Пальцы его потянулись к пуговицам рясы и начали застёгивать их беспорядочно, пропуская петли, путая порядок. Григорий смотрел на это представление и тихо усмехался. — Давай я тебе помогу — сказал он, подходя ближе. — А вообще лучше сначала сходи умойся холодной водой, чтобы проснуться. — Я не сплю, — возразил Андрей, но голос его был таким сонным, что слова теряли всякий смысл. — Да-да, — Григорий прищурился. — А кто на ходу спит? — Я… — выдохнул Андрей, даже не пытаясь оправдаться. — Что «я»? — Я сплю на ходу… — признался он, вяло перебирая пуговицы. —Поверю. Давай лучше помогу тебе, — Григорий шагнул вперёд. — А то ты даже некоторые пуговицы местами перепутал. Андрей опустил взгляд на собственную грудь и уставился на пуговицы, которые действительно были застёгнуты неправильно — верхняя в петлю третью, средняя в первую, а нижняя болталась без дела. — Да блин! — воскликнул он с досадой, проснувшись чуть больше от этой маленькой неудачи. Он быстро, уже почти осознанно, расстегнул всё и перезастегнул правильно — снизу вверх, петля за петлёй. Григорий тем временем сходил к умывальнику и намочил небольшое полотенчико холодной водой и вернулся к Андрею. Осторожно, мягко, будто умывал маленького ребёнка, начал протирать его лицо — лоб, щёки, подбородок. Вода стекала по скулам, капала на пижаму, но Андрей не возражал. Он даже прикрыл глаза, подставляясь под чужие прикосновения. Григорий убрал полотенце , отступил на шаг и оглядел результат. — Ну как? — спросил он. — Взбодрился? — Угу… — Андрей кивнул, всё ещё с закрытыми глазами. А потом добавил тихо, почти неосознанно: — спасибо.. — Отлично, — сказал он, возвращаясь к деловому тону. — Сегодня не упадёшь в обморок? И, пожалуйста, хотя бы на публике не говори что-то типа этого, хорошо? Андрей открыл глаза и посмотрел на него. Взгляд был ещё затуманенным, но в глубине уже пробуждалось что-то живое. — Если скажу, — ответил он, и голос его звучал почти серьёзно, — можешь ударить меня. Григорий выпрямился, скрестил руки на груди и посмотрел на Андрея с выражением, в котором смешивались строгость и нежность. — Я не бью людей, — сказал он твёрдо. — Это неправильно. Он протянул руку и поправил воротник рясы Андрея — тот успел выбиться из-под застёжки. Движение было быстрым, почти машинальным. — Пошли, — сказал Григорий, убирая руку. — Нас ждёт утро. Молитва. И, возможно, ответ. Андрей кивнул, расправил плечи и шагнул к двери. Всё ещё сонный, всё ещё неуверенный, но уже не один. Григорий шёл следом, придерживая дверь, и думал о том, как странно устроен мир: вчера они были чужими, а сегодня он готов вытирать чужое лицо ледяной водой и называть это просто — утро. Григорий уже взялся за дверную ручку, готовый выйти в коридор, когда голос Андрея остановил его. — Хорошо. Идём? — переспросил Григорий, оборачиваясь. — Только, пожалуйста, не падай в обморок во время молитвы. — Гриш, — Андрей позвал его тихо, но в этом тихом голосе было столько напряжения, что Григорий замер на месте. — Подожди, пожалуйста. И прежде, чем Григорий успел спросить, что случилось, Андрей опустился на пол, подтянул колени к груди и обхватил их руками. Весь его облик вдруг стал каким-то детским, беззащитным — большим человеком, который сжался в комок, чтобы спрятаться от мира. Григорий тут же забыл про дверь. Он подскочил к соседу, опустился на корточки перед ним, заглядывая в лицо. — Что случилось? — спросил он встревоженно. — Тебе плохо? — Подожди две минуты… — выдохнул Андрей, не поднимая глаз. Григорий увидел, как тяжело вздымается его грудь. Дыхание было частым, поверхностным, с каким-то свистящим оттенком — Андрей будто пытался вдохнуть, но воздух не хотел идти в лёгкие. Григорий не стал задавать лишних вопросов. Он осторожно обнял Андрея за плечи, притянул к себе и начал медленно, ритмично гладить по спине — сверху вниз, сверху вниз, как делают с теми, кто задыхается от боли или страха. — Тебе принести воды? — спросил он тихо. — Да… пожалуйста, — прошептал Андрей, всё ещё пытаясь выровнять дыхание. — Хорошо. Григорий наклонился и поцеловал Андрея в лоб — едва ощутимо, почти невесомо, как целуют больного ребёнка, желая ему скорейшего выздоровления. Затем поднялся и быстро вышел из комнаты. Андрей остался один. Он сидел на полу, обхватив колени, и тихо, сквозь зубы, выругался: — Опять эта идиотская астма… Он ненавидел эти приступы. Ненавидел свою слабость. Ненавидел то, что кто-то должен бегать за ним с водой, вместо того чтобы идти по своим делам. Григорий вернулся быстро. В руках он держал глиняную кружку с водой — прохладной, почти ледяной. Он протянул её Андрею, и тот, приняв, сделал несколько жадных глотков. — Почему ты не запросил лечения? — спросил Григорий, присаживаясь рядом на кровать. — Потому что не знаю, что у меня точно, — ответил Андрей, утирая губы тыльной стороной ладони. — Вот как, — Григорий кивнул, принимая ответ. — Ясно… Он помолчал секунду, глядя на Андрея — на его побледневшее лицо, на влажный лоб, на тёмные круги под глазами. Потом наклонился и осторожно, бережно, словно боясь причинить боль, поцеловал его в уголок губ. Поцелуй длился не дольше мгновения, но этого мгновения хватило. — Отдыхай, — сказал Григорий, выпрямляясь. — Я сообщу архиепископу, что ты заболел и не смог из-за этого присутствовать на молитве. А я пойду — интересно, как она сегодня пройдёт. — Я пойду тоже, — сказал вдруг Андрей и попытался встать. Григорий мягко, но твёрдо положил руку ему на плечо, удерживая на месте. — Ты уверен, что сможешь? — Попытаюсь, — ответил Андрей, и в его голосе прозвучала та самая упрямая нотка, которую Григорий уже начинал узнавать. — Не стоит себя заставлять, — покачал головой Григорий. — Если не сможешь — ничего серьёзного. Пропустить одну утреннюю молитву можно. Андрей опустил глаза. Пальцы его теребили край одеяла — нервно, беспокойно. — Пожалуйста, — сказал он тихо. — Вернись сразу после молитвы в комнату. — Хорошо, — кивнул Григорий. — Хотя я могу немного задержаться — хотел забрать письмо. — Я буду ждать тебя, — сказал Андрей, и в этих простых словах было столько надежды, что у Григория сжалось сердце. — Отдыхай, — повторил он мягко. — Хорошо, — ответил Андрей. Григорий поднялся, поправил рясу и направился к двери. На пороге он обернулся — Андрей сидел на полу, всё ещё бледный, всё ещё тяжело дышащий, но в глазах его уже не было той пустоты, которая пугала Григория вчера. — Я быстро, — пообещал Григорий и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с тихим, почти неслышным стуком. Андрей остался один. Он откинулся на подушку, прикрыл глаза и прислушался к своему дыханию — оно постепенно выравнивалось, становилось глубже, спокойнее. Где-то далеко, в конце коридора, уже собирались послушники на молитву. Где-то звонил колокол. Где-то шла жизнь, которая не знала, что в маленькой келье человек ждёт — ждёт возвращения того, кто стал для него светом в этом тёмном монастыре. И ждать оставалось недолго. Григорий вышел за дверь и осторожно притворил её за собой — без щелчка, без лишнего звука, чтобы не тревожить Андрея, хотя тот всё равно не собирался спать. Коридор встретил его полумраком и запахом ладана, тянущимся из главного зала. Он быстро зашагал к молитвенной комнате, стараясь не думать о том, как бледно выглядел Андрей, как тяжело он дышал. --- В зале молитв было тихо и торжественно. Свечи мерцали, отбрасывая на стены живые, танцующие тени. Григорий занял своё место, опустился на колени и закрыл глаза. Но мысли его были не здесь — они остались в келье, с человеком, который ждал его возвращения. Он простоял на молитве около получаса. Слова священных текстов привычно слетали с губ, но сердце их не слышало. Оно считало минуты до того момента, когда можно будет уйти. Наконец служба закончилась. Григорий поднялся, отряхнул колени и, не оглядываясь, направился к выходу — сначала к почтовому ящику, где с замиранием сердца проверил, не пришёл ли ответ на их письмо. Ящик был пуст. Он вздохнул, спрятал разочарование глубоко внутрь и двинулся обратно в келью. --- Дверь в комнату была приоткрыта. Григорий толкнул её плечом и вошёл. — Я вернулся, — сказал он, окидывая взглядом помещение. — Как отдохнул? Андрей стоял посреди комнаты, держа в руках тряпку. Пол вокруг был влажным, вещи аккуратно разложены по местам, воздух пах свежестью и мылом. — Честно, — ответил он, опуская взгляд, — не отдыхал. — Почему? — Григорий прикрыл за собой дверь и прислонился к косяку. — Не знаю, почему так вышло, — Андрей пожал плечами и принялся складывать тряпку. — Я всё это время в комнате убирался. Твои вещи не трогал. Григорий прошёлся взглядом по порядку, которого ещё утром здесь не было. Андрей вытер пыль, застелил обе кровати, проветрил комнату. Всё это — пока он сам стоял на молитве, пока его мысли блуждали далеко. — Значит, ложись отдыхать, — сказал Григорий тоном, не терпящим возражений. — Обязательно? — Андрей поднял глаза, и в них мелькнуло что-то детское, почти капризное. — Ложись давай, — Григорий шагнул в комнату и упёр руки в бока, стараясь выглядеть строго. — Иначе заставлю читать все священные писания — не только из моей коллекции, но и из здешней библиотеки! Андрей усмехнулся — слабо, но искренне. — Я и так уже всё из библиотеки прочитал, — ответил он. — Повторение — мать учения! — отрезал Григорий, указывая рукой на кровать. Андрей вздохнул, бросил тряпку в угол и направился к постелям. Прошёл мимо своей — и, не останавливаясь, опустился на кровать Григория. Улёгся на бок, подтянул колени к груди и прижался щекой к подушке. Григорий удивлённо вскинул брови. — Почему ты лёг на мою постель? — спросил он, подходя ближе. — Нельзя? — Андрей приоткрыл один глаз. — Я не говорил, что нельзя, — Григорий остановился у кровати, глядя на соседа сверху вниз. — Просто интересно, почему ты не на своей. Андрей отвернулся к стене, уткнулся носом в подушку и пробормотал едва слышно — так тихо, что Григорию пришлось наклониться, чтобы разобрать слова: — Ну… не скажу же я, что она мягче… и пахнет твоими духами… Григорий замер. Тёплая волна поднялась откуда-то из груди, растеклась по плечам, по рукам, заставила уголки губ дрогнуть в невольной улыбке. Он помолчал, собираясь с мыслями, потом кашлянул и сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Ладно. Спи давай. Твоему организму нужно отдохнуть. А я пока пойду займусь делом. Андрей резко сел на кровати, обернулся — и Григорий увидел в его глазах настоящую панику. — Какими делами?! — вырвалось громче, чем он, наверное, хотел. Григорий отшатнулся. — Чего кричишь? — спросил он, не столько испуганно, сколько удивлённо. Андрей тут же виновато опустил глаза, сжался, стал меньше. — Чёрт… прости, что крикнул, — прошептал он, теребя край Григориева одеяла. — Ничего, — Григорий махнул рукой. — Лучше спи. — Не хочу… — Андрей покачал головой и снова уткнулся в подушку, но на этот раз лицом к Григорию, чтобы видеть его. — Тебя всё равно рядом не будет. Григорий нахмурился. — А я-то при чём к твоему сну? — Не важно, — Андрей отвернулся, спрятал лицо в сгибе локтя. — А мне теперь интересно, — Григорий присел на край кровати рядом с ним, положил руки на колени и склонил голову, пристально глядя на соседа. — Давай, рассказывай. Андрей молчал долго — так долго, что Григорий уже решил, что не дождётся ответа. Но потом тот выдохнул, расслабил плечи и произнёс так тихо, будто признавался в самом страшном грехе: — Я просто… сейчас не могу уснуть без знания того, что ты рядом. Слова повисли в воздухе — хрупкие, как мыльные пузыри, готовые лопнуть от любого резкого движения. Григорий не шевелился. Он смотрел на Андрея — на его напряжённую спину, на затылок с растрёпанными светлыми волосами, на пальцы, вцепившиеся в подушку. И думал о том, как странно устроена жизнь: ещё вчера этот человек был чужим, а сегодня без его присутствия кто-то не может уснуть. — Я никуда не уйду, — сказал наконец Григорий, и голос его звучал мягче, чем когда-либо прежде. — Можешь спать спокойно. Он поднялся, прошёл к своему стулу, взял тетрадь с писаниями и вернулся к кровати. Устроился в ногах, прислонившись спиной к стене, открыл книгу и начал читать — беззвучно, про себя, чтобы не мешать. Андрей не обернулся. Но дыхание его стало глубже, тело расслабилось, и через несколько минут он уже спал — тихо, спокойно, впервые за долгое время без страха, что проснётся один. Григорий отложил тетрадь и долго смотрел на спящего. Потом осторожно, чтобы не разбудить, поправил сползшее одеяло, укутал плечи и вернулся к чтению. В келье было тихо. Только два дыхания — одно ровное, спящее, другое — бодрствующее, охраняющее. И в этой тишине не было ничего, кроме заботы. Той самой, которая не требует слов. Григорий вздохнул, поняв, что спорить бесполезно. — Ладно, — сказал он, поднимаясь с кровати. — Я побуду с тобой, пока не уснёшь. Андрей покачал головой, отворачиваясь к стене. — Не надо, — ответил он тихо. — Я лучше полежу, почитаю твои записи. — М? — Григорий удивлённо вскинул бровь, но спорить не стал. — Ну ладно. Тогда я пошёл поработаю. Он поднялся, одёрнул рясу и направился к выходу. У двери обернулся — Андрей сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку пустыми, потухшими глазами. Дверь закрылась. — Опять я буду один, — прошептал Андрей в пустоту. Он посидел ещё минуту, прислушиваясь к тишине, а потом встал, подошёл к столу Григория и взял одну из тетрадей с записями — ту, на обложке которой красовался аккуратно выведенный крест. Перелистнул страницы, пробежался глазами по знакомому почерку и направился в ванную. Там он снял с себя одежду — медленно, бездумно, одну вещь за другой — и опустился в наполненную тёплой водой ванну. Вода сомкнулась над ним, тёплая, успокаивающая, и он откинул голову назад, закрыл глаза. Тетрадь он предусмотрительно положил на край, на чистое полотенце, чтобы не замочить драгоценные записи, и принялся читать — строчка за строчкой, страница за страницей. Время текло незаметно. Вода постепенно остывала, но Андрей не замечал этого — он был далеко отсюда, в чужих словах, переписанных чужой рукой, но ставших для него почти родными. --- Григорий вернулся в комнату через некоторое время. В келье было пусто, только из-за двери ванной пробивался тусклый свет. Он присел на свою кровать, положил руки на колени и стал ждать — спокойно, терпеливо, с лёгкой улыбкой на губах. У него была новость. Хорошая новость. И он не хотел рассказывать её в пустой комнате — только лично, глядя в глаза тому, для кого она была важнее всего. Ванная дверь открылась через десять минут. Из облачка пара вышел Андрей — и Григорий, взглянув на него, тут же пожалел, что не отвернулся раньше. На Андрее было только одно полотенце — обёрнутое вокруг бёдер, едва прикрывающее нижнюю часть. Влажные волосы прилипли к шее и плечам, по груди стекали капли воды, кожа еще хранила розоватый оттенок тепла. — Эм… — выдавил из себя Григорий, и голос его сел. — Привет… Он резко отвернулся к стене, делая вид, что рассматривает трещину в штукатурке с необычайным интересом. Щёки его залил яркий, предательский румянец, который он отчаянно пытался скрыть, но не мог. — У меня есть прекрасная новость, — сказал он, глядя в стену и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Они решили провести проверку. На счёт архиепископа. Тишина. А потом — слова, от которых сердце Григория пропустило удар. — Спасибо тебе большое, Гриша, — сказал Андрей тихо, и в голосе его было столько тепла, сколько не хватило бы, чтобы растопить вековые льды. Григорий так и не повернулся. Он нашарил рукой тетрадь с писаниями, раскрыл на первой попавшейся странице и уставился в текст, надеясь, что священные строки вытеснят из головы неподобающие мысли. Но буквы плясали перед глазами, не желая складываться в слова. — Кстати, — добавил он, прокашлявшись, — тебе сегодня лучше лечь пораньше спать. Архиепископ был сильно зол сегодня. — Хорошо… — ответил Андрей. Зашуршала ткань — он начал одеваться, быстро, не глядя на Григория. — Если хочешь, — Григорий всё ещё не оборачивался, — можешь пока отдохнуть рядом со мной. Я всё равно уже всё переделал. — Я лучше пойду, — сказал Андрей, и в голосе его послышалось напряжение. — Чтобы не мешать тебе. — Ты мне и не мешаешь, — Григорий наконец рискнул повернуть голову. — Мне нравится твоя компания. Андрей замер на секунду, держась за край своей кровати. Потом кивнул, одёрнул пижамную куртку и присел на край постели, положив руки на колени. Глаза его были опущены, но в позе уже не было той отчуждённости, что прежде. Григорий поднялся, пересел поближе к Андрею и осторожно, мягко, как делают с напуганным зверьком, положил голову соседа себе на плечо. Андрей не сопротивлялся. Он выдохнул — долго, с облегчением — и позволил себе расслабиться, прикрыть глаза, раствориться в тёплом, надёжном тепле чужого плеча. — Отдыхай, — прошептал Григорий, беря в свободную руку тетрадь. — Постарайся немного поспать. А я пока тебе почитаю. Как раз сегодня перевёл интересное писание. Он начал читать — негромко, напевно, голосом, в котором не было и тени прежнего смущения. Теперь это был голос человека, который охраняет покой того, кто ему дорог. Андрей слушал. Дыхание его становилось глубже, плечи опускались, и через несколько минут он уже спал — уютно свернувшись на чужом плече, в чужой кровати, в чужой, но такой родной теперь келье. Григорий читал до тех пор, пока не охрип. Потом закрыл тетрадь, осторожно, чтобы не разбудить, переложил голову Андрея на подушку, укрыл его одеялом и долго сидел рядом, глядя на спящее лицо — спокойное, безмятежное, без привычных морщин боли и страха. — Андрюша… — тихо, едва шевеля губами, повторил Григорий слова, сказанные Андреем. И улыбнулся — светло, по-детски, впервые за долгое время чувствуя, что делает что-то правильно. Андрей молчал. Он не ответил на вопрос, не поднял головы, не пошевелился. Вместо этого он вдруг развернулся к Григорию, обхватил его руками за плечи и, неожиданно резко, повалил на кровать. Григорий охнул от неожиданности. Спина его коснулась одеяла, голова упала на подушку, а сверху, прижимая к постели, лежал Андрей — тяжёлый, горячий, напряжённый как струна. — Как твоё самочувствие? — спросил Григорий, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Голова не кружится? — Нет, — ответил Андрей, и его голос прозвучал глухо, приглушённо — он уткнулся лицом в плечо Григория и говорил куда-то в ткань рясы. — Не кружится. Он крепче сжал руки, прижимаясь всем телом, будто боялся, что если отпустит, то Григорий исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. Григорий не сопротивлялся. Наоборот — он осторожно, мягко обнял Андрея в ответ, одной рукой придерживая за талию, а другой начиная медленно, успокаивающе гладить по спине. — Хочешь пообниматься? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Угу, — выдохнул Андрей. И добавил тихо, почти неслышно: — Ты тёплый. Григорий нахмурился, прижал ладонь к его лбу — кожа была прохладной, но не ледяной. — Тебе холодно? — спросил он встревоженно. — Может, стоит укрыться одеялом? — Нет, — Андрей покачал головой, не поднимая лица. — Твоё тело и так согревает меня. Григорий помолчал секунду, переваривая услышанное. Потом тихо вздохнул и покачал головой — скорее с недоумением, чем с осуждением. — Иногда, — сказал он, — ты ведёшь себя странно. Даже больше, чем обычно. Он обнял Андрея крепче, чувствуя, как расслабляется чужое тело, как уходит напряжение из плеч, как дыхание становится глубже и ровнее. Потом наклонил голову и едва ощутимо, почти невесомо, поцеловал его в макушку — туда, где светлые волосы вились мягкими завитками. — Любовь к тебе постепенно убивает меня… — прошептал Андрей. Так тихо, что Григорий едва расслышал слова, утонувшие в ткани его рясы. Он замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. — А почему ты вообще принял решение, что влюбился в меня? — спросил Григорий, глядя в потолок. Молчание. Андрей не отвечал — только дышал, уткнувшись в чужое плечо, согревая дыханием ткань. — Не хочешь отвечать? — Григорий не настаивал. — Или сам не знаешь? — Я не могу это объяснить, — наконец выдохнул Андрей. В голосе его звучала такая безысходность, такая покорность перед чем-то необъяснимым, что у Григория кольнуло в груди. — Понятно, — сказал он мягко. — Что ж, спи, пока есть возможность. Он начал нежно, едва касаясь, гладить Андрея по голове — перебирал волосы, водил пальцами по затылку, чертил невидимые узоры на спине. Другой рукой он взял тетрадь с письменами и продолжил читать — негромко, убаюкивающе, голосом, в котором не было ничего, кроме покоя. Андрей начал засыпать. Дыхание его становилось глубже, тело тяжелело, объятия слабели. Но руки его — ещё не до конца подвластные сну — медленно скользнули вниз по спине Григория и остановились там, где им не следовало быть. На заднице. Григорий почувствовал это — и замер. Тетрадь застыла в руке, чтение прервалось на полуслове. Щёки его вспыхнули ярким, предательским румянцем, который разливался от скул до самых ушей. Он медленно, очень медленно опустил взгляд на полусонного Андрея, который, кажется, даже не осознавал, что делает. — Убери, пожалуйста, свои руки, — сказал Григорий, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Получалось плохо. — Не хочу… — пробормотал Андрей сонно, не открывая глаз. — Почему? — Григорий попытался придать голосу строгость. — Если такое увидят, нам двоим дадут наказание. — Я дверь на ключ закрыл… — ответил Андрей и чуть сжал пальцы, устраиваясь поудобнее. Григорий выдохнул — шумно, с капитуляцией. Понимая, что спорить со спящим человеком бессмысленно, он расслабился и закрыл глаза. — Ладно, — сдался он. — Лежи уже так. Андрей вздохнул с облегчением, прижался ближе и прошептал куда-то в плечо Григория: — Спасибо тебе… Григорий не ответил. Он снова раскрыл тетрадь, нашёл нужную страницу и продолжил читать — тихо, монотонно, чтобы голос убаюкивал, успокаивал, отвлекал от неподобающих мыслей. — Спи спокойно, — сказал он наконец, положив свободную руку поверх рук Андрея, накрывая их своей ладонью. Андрей уже не ответил — он спал, крепко и безмятежно, прижавшись к тому, кто стал для него и теплом, и защитой, и, возможно, единственным смыслом. В келье горела лампада. Дверь была заперта. И в этой маленькой, отгороженной от мира комнате двое лежали в обнимку, нарушая все мыслимые правила, но соблюдая одно-единственное, самое главное: правило быть рядом. Григорий снова взял тетрадь, нашёл нужную страницу и начал читать вслух — медленно, напевно, голосом, который тёк как река, огибая камни, унося с собой тревоги и страхи. Андрей слушал. Дыхание его становилось глубже, тело расслаблялось, веки тяжелели. Он уже почти провалился в сон, когда Григорий, воспользовавшись моментом, снова наклонился — и поцеловал его в губы. На этот раз дольше. На мгновение дольше, чем в первый раз. Позволил себе задержаться, почувствовать чужое дыхание, чужую нежность, чужую — такую хрупкую — жизнь. — У тебя губы мягкие… — прошептал Андрей, уже не разбирая, где явь, а где сон. — Спи, — ответил Григорий, убирая тетрадь и выключая свет. В темноте он почувствовал, как Андрей снова прижался к нему, как его дыхание стало ровным и спокойным. И долго ещё лежал с открытыми глазами, слушая, как бьётся чужое сердце в такт его собственному, и думал: а может, и правда — боги существуют. Просто они не на небесах. Они лежат рядом, дышат в темноте и держат за руку. За окном занимался рассвет — холодный, монастырский, полный правил и уставов. Но здесь, в этой маленькой келье, было тепло. И было тихо. И было — то самое, ради чего стоит просыпаться. Григорий наклонился и поцеловал Андрея в губы — коротко, почти невесомо, а затем в щеку, задержавшись на мгновение дольше. Потом осторожно, стараясь не разбудить, поднялся с кровати и начал переодеваться. Андрей уже спал — на его лице блуждала лёгкая, умиротворённая улыбка, и снились ему, должно быть, очень интересные сны. --- Утро пришло с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь узкое окно кельи. Григорий уже не спал — он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Андрея. А потом, не в силах больше ждать, начал будить его нежными поцелуями — в лоб, в щёку, в кончик носа, в уголок губ. — Просыпайся, священнослужитель, — прошептал он, улыбаясь. — Утренняя молитва ждёт. — Встаю, встаю… — пробормотал Андрей сонно, потянулся и откинул одеяло. И замер. Глаза его распахнулись, щёки вспыхнули ярким румянцем, и он, резко дёрнувшись, снова натянул одеяло до самого подбородка. — Чёрт побери… — пронеслось у него в голове. Он закрыл глаза, надеясь, что Григорий ничего не заметил. — Всё хорошо? — спросил Григорий, наклоняясь ближе. — Или ты опять себя плохо чувствуешь? — Всё в порядке, — ответил Андрей, не открывая глаз. — Ты иди, я скоро подойду. — Так, — Григорий нахмурился. — Что с тобой? Говори, что случилось. — Ничего не случилось. — Либо ты говоришь сам, — Григорий взялся за край одеяла, — либо я стягиваю с тебя одеяло и тащу на молитву. — Я сам приду, — Андрей вцепился в одеяло мёртвой хваткой. Григорий посмотрел на него долгим, испытующим взглядом. Что-то в лице Андрея — в этом неестественном румянце, в том, как он избегал смотреть в глаза, — подсказало ему, что лучше не настаивать. — Ясно, — сказал он, поднимаясь. — Тогда я пойду. Кстати, я сегодня буду в районе шести-семи часов. Он наклонился, поцеловал Андрея в губы — быстро, как само собой разумеющееся, — и вышел из комнаты, направляясь в молитвенную. --- Андрей остался один. Он лежал под одеялом, глядя в потолок, и пытался унять бешеное сердцебиение. Когда шаги Григория затихли в коридоре, он наконец выдохнул, откинул одеяло и поднялся. На молитву он не пошёл. Вместо этого он собрал свои вещи — те самые, которые стирал вчера, — и принялся отстирывать их заново. Вода текла холодная, мыло пенилось, но мысли его были далеко — не о молитве, не о правилах, не о наказаниях. Мысли его были о Грише. Он думал о его улыбке, о его голосе, о том, как он читает писания — тихо, напевно, как колыбельную. О том, как он смотрит — тепло, внимательно, будто видит насквозь. О том, как он целует — мягко, бережно, как самое дорогое. И, как бы это странно ни казалось для церкви, для священнослужителя, для этого строгого места, полного правил и запретов, — Андрей делал то, о чём не мог бы рассказать даже на исповеди. Он думал о Грише. Только о нём. --- Вернулся Григорий ровно в семь. Он влетел в комнату с радостной улыбкой, раскрасневшийся, возбуждённый, сияющий, и тут же обнял Андрея — крепко, порывисто, прижимая к себе. — Ты представляешь! — выпалил он, не замечая странного выражения на лице Андрея. — Тут есть парень, который тоже переводит писания! Он перевёл уже гораздо больше, чем я! И даже показал, как перевести слова, непонятные для меня! — Ясно… — ответил Андрей, и голос его прозвучал глухо, безжизненно. Он стоял, не отвечая на объятия, глядя куда-то в сторону — на стену, на окно, на потолок, только не на Григория. В груди у него разливалось что-то горячее, тяжёлое, липкое — то, чего он раньше никогда не чувствовал. Ревность. Она душила его, сворачивалась клубком под рёбрами, мешала дышать. Григорий наконец заметил, что что-то не так. Он отстранился, заглянул в лицо Андрея и нахмурился. — Чем занимался всё это время? — спросил он. — Почему не пришёл на молитву? Андрей опустил глаза. Взгляд его упал на мокрые вещи, развешанные на спинке стула, на собственные руки — красные, натруженные, дрожащие. — Долгая история… — сказал он тихо, и в этом «долгая» было всё: и стыд, и боль, и страх, и тоска, и любовь, которую невозможно объяснить. Григорий молчал. Он смотрел на Андрея — на его потухшие глаза, на напряжённые плечи, на сжатые кулаки — и не понимал, что произошло. Что случилось за те часы, пока его не было? Почему этот человек, ещё вчера такой тёплый и открытый, сейчас смотрит сквозь него, будто их разделяет стеклянная стена? — Андрей, — позвал он тихо. — Всё хорошо, — ответил тот, не поднимая головы. — Правда. Но это было неправдой. И оба это знали. Григорий шагнул ближе, осторожно взял ладонь Андрея в свои — мокрую, холодную, дрожащую — и просто сжал её. Молча. Без лишних слов. Потому что иногда объятия говорят громче, чем самые длинные молитвы. Андрей не отнял руку. Не пошевелился. Только выдохнул — тяжело, с надрывом — и закрыл глаза, позволяя этому тихому, молчаливому «я рядом» проникнуть сквозь броню, которую сам же и построил. — Пойдём, — сказал наконец Григорий. — Поговорим. Григорий уселся на кровать, похлопал по месту рядом с собой и посмотрел на Андрея с той мягкой настойчивостью, которая не терпела возражений. — Рассказывай, — сказал он. — У нас ещё уйма времени. Андрей не двинулся с места. Он стоял у окна, глядя куда-то в серое небо, и пальцы его машинально теребили край занавески. — Это не важно, — ответил он глухо. — Тогда давай поиграем? — Григорий не настаивал, меняя тему с лёгкостью, которая давалась ему неожиданно легко. Андрей обернулся. Взгляд его скользнул по лицу Григория — усталому, но всё ещё светящемуся — и задержался на тёмных кругах под глазами. — Ты разве не устал? — спросил он. — Нет, — Григорий покачал головой и даже приосанился. — Я никогда не устаю за переводом священных писаний. — Ну вдруг, — Андрей пожал плечами, возвращаясь к окну. — А ты уставал? — спросил Григорий, прищурившись. — От писаний? Андрей помолчал. Потом ответил коротко: — Нет. Григорий кивнул, принимая ответ, и вдруг спросил — легко, будто речь шла о погоде: — Слушай, а почему ты принял веру? Андрей усмехнулся — горько, без тени веселья. — А кто сказал, что я сделал это по своей воле? — ответил он и отвернулся к окну. Григорий опустил глаза. Пальцы его сцепились в замок, разжались, снова сцепились. — Ясно, — сказал он тихо. — Ну, я по крайней мере по своей принял её. Андрей не обернулся. — Молодец, — бросил он, и в этом коротком слове не было ни сарказма, ни насмешки — только усталая констатация факта. Григорий поднялся, подошёл к нему со спины, заглядывая через плечо — Ты какой-то грустный, — сказал он. — Что-то случилось? — Нет, — Андрей покачал головой. — Не случилось. Всё хорошо. Он повернулся к Григорию — и, не говоря ни слова, наклонился, поцеловал его в губы. Коротко, почти по-деловому, но в этом коротком поцелуе было столько тоски, сколько не вместилось бы в самую длинную исповедь. Григорий не отстранился. Он принял этот поцелуй как данность, как обещание, как ответ на вопрос, который ещё не успел задать. — Ты уверен? — спросил он, когда их губы разомкнулись. — Если да, то завтра ты обязан пойти со мной на утреннюю молитву. — Хорошо, — ответил Андрей. Григорий просиял. Улыбка его была такой яркой, такой искренней, что Андрей невольно зажмурился — будто посмотрел на солнце. — Спасибо! — выпалил Григорий. — Я рад, что наконец-то ты её не пропустишь! — Он запнулся, вспомнив что-то, и добавил: — Кстати, хочешь потом познакомиться с тем священнослужителем? Ну, с которым я сегодня говорил? Андрей дёрнулся, словно его ударили. Лицо его исказилось гримасой отвращения. — Не хочу. — выплюнул он, и голос его стал жёстким, как натянутая струна. — Блять, даже видеть не хочу. Григорий удивлённо вскинул брови. — Что за новость? — спросил он, наклоняя голову. Андрей понял, что проговорился, но отступать было поздно. — Хм, — протянул он, стараясь вернуть лицу спокойное выражение. — Вернёшься — расскажу. — Хочу сейчас услышать, — Григорий упёр руки в бока. Андрей вздохнул. Понимая, что спорить бесполезно, он отвернулся к окну и начал говорить — тихо, будто сам с собой: — Хорошо. Сегодня утром… ему пришли из главного монастыря. Сообщили об увольнении. А также — о его грехах. Он замолчал, сцепив зубы. Плечи его напряглись, пальцы вцепились в подоконник. — Ты должен был видеть, — продолжал он, и голос его дрожал — не от страха, от сдерживаемой ярости, — как его забирали. И какое у него тогда было лицо. — Да видел, — тихо сказал Григорий, подходя ближе. — Ну и как тебе? — Андрей обернулся. В глазах его горел странный, пугающий огонь — не радость, не облегчение, а что-то другое, чему Григорий пока не мог найти названия. — Я рад, — ответил Григорий честно. — Но… — Но что? — Андрей шагнул к нему, почти вплотную. Григорий поднял руку и осторожно, едва касаясь, провёл пальцами по щеке Андрея — по той самой, по которой совсем недавно катились слёзы. — Но я хочу, — сказал он мягко, — чтобы ты наконец успокоился. Он ушёл. Ему больше не подвластны ни ты, ни этот монастырь, ни наказания. Ты свободен. Понимаешь? Андрей смотрел на него — и медленно, словно ледяная корка таяла на его сердце, его лицо смягчалось. Губы дрогнули. — Свободен? — переспросил он шёпотом, будто пробуя это слово на вкус. — Свободен, — повторил Григорий, и в голосе его звучала такая уверенность, что сомневаться не приходилось. Андрей выдохнул — долго, шумно, как человек, который наконец-то вынырнул из ледяной воды. И, не говоря ни слова, упал лицом в плечо Григория, обхватил его за шею и замер. Григорий обнял его в ответ. Крепко. Молча. И в этом молчании было всё — и прощение, и принятие, и то, что начиналось между ними, не имея названия, но имея силу, способную разрушить любые стены. За окном всё так же плыли серые облака. Но внутри кельи, в этом маленьком убежище на двоих, наконец-то стало светло. Андрей стоял у окна, глядя на серое небо, и молчал. Молчание его было тяжёлым, как камень, который он носил в груди долгие годы. — Я не хочу здесь больше оставаться, — сказал он наконец, и голос его дрогнул. — Но и не хочу оставлять тебя здесь Григорий, сидевший на кровати, поднял голову. В глазах его мелькнуло удивление, смешанное с тревогой. — Почему ты не хочешь оставаться здесь? — спросил он тихо. Андрей отвернулся к стене, пряча лицо. Пальцы его, лежавшие на подоконнике, сжались в кулаки. — Для меня это место… — он запнулся, сглотнул, — дало не самые лучшие воспоминания. Ну… кроме тебя. — Всегда можно создать новые воспоминания, — мягко сказал Григорий. — Но о чём? — Андрей обернулся. В глазах его была тоска, но в глубине уже теплился маленький, робкий огонёк надежды. Григорий опустил взгляд. Щёки его порозовели, и он, сам не зная зачем, провёл пальцем по колену, чертя невидимые узоры. — О нас… — прошептал он едва слышно. Андрей замер. Сердце его пропустило удар. — Нас? — переспросил он, и в голосе его смешались удивление, надежда и страх. Григорий резко отвернулся, пряча лицо. Он знал, что сейчас красен как маков цвет, и не хотел, чтобы Андрей это видел. Но скрыть румянец не удавалось — он разливался по щекам, по шее, даже уши горели огнём. Андрей сделал шаг к нему. Потом ещё один. Остановился прямо перед Григорием, глядя на его затылок, на напряжённые плечи, на то, как он вцепился пальцами в край кровати. — Посмотри на меня, — сказал Андрей тихо, но твёрдо. — А что, если откажусь?.. — Григорий всё ещё не поворачивался. Голос его дрожал — то ли от смущения, то ли от волнения. Андрей не стал ждать. Он протянул руку, осторожно взял Григория за подбородок, чувствуя, как бьётся под пальцами чужая жилка, и повернул его лицо к себе. А потом поцеловал. Не в лоб. Не в щёку. В губы — долго, бережно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не умел сказать словами. Григорий сначала растерялся. Глаза его расширились, руки повисли вдоль тела — он не знал, что делать, как ответить, как не испортить этот хрупкий, как стекло, момент. Но внутри него что-то щёлкнуло. И он начал отвечать. Сначала робко, неуверенно, боясь сделать лишнее движение. А потом — смелее, теплее, позволяя себе раствориться в этом поцелуе, забыть обо всём: о правилах, о наказаниях, о том, кто они и где находятся. Его рука поднялась и мягко, невесомо, запуталась в волосах Андрея, гладя, перебирая, притягивая ближе. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Григорий — раскрасневшийся, с припухшими губами, с сияющими глазами. Андрей — с дрожью в пальцах, с таким выражением лица, будто он только что увидел Бога. — Спасибо тебе… — прошептал Андрей. — Что не оттолкнул меня. Григорий усмехнулся — слабо, но с той особенной теплотой, которая бывает только у людей, переживших нечто важное. — А что ты хотел? — спросил он, прищурившись. — Этого? — он ткнул пальцем в свои губы. — Что ж, буду знать. В следующий раз так и сделаю. Он рассмеялся — коротко, звонко, и, не выдержав, обнял Андрея, прижимая к себе. Андрей дёрнулся, лицо его исказилось паникой. — Н-нет… не надо… — выдохнул он, и в голосе его послышалось испуганное, почти детское отчаяние. Григорий тут же отстранился, заглянул ему в лицо и погладил по щеке, стирая несуществующую слезу. — Я же пошутил, — сказал он мягко. — Не знал, что ты всё воспринимаешь в серьёз. — Прости… — Андрей опустил глаза, пряча стыд. — Ничего, — Григорий покачал головой. И, наклонившись, поцеловал Андрея в губы — коротко, как обещание. А потом чуть склонил голову и коснулся губами его мочки уха — легко, почти невесомо, но от этого прикосновения по спине Андрея побежали мурашки. — Я люблю тебя, — прошептал Григорий, и в этом шёпоте было всё — и признание, и страх, и надежда. — Но это наш маленький секрет. Андрей смотрел на него. Глаза его расширились, губы приоткрылись, и он стоял, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это мгновение. — Мои чувства… — выдохнул он наконец, — взаимны? Григорий кивнул — просто, без лишних слов, глядя прямо в глаза. — Да, — сказал он. И в этом коротком «да» было столько уверенности, что сомневаться не приходилось. Андрей выдохнул — шумно, с облегчением, как человек, который нёс тяжёлую ношу и наконец сбросил её. — Спасибо… — прошептал он и, не выдержав, снова притянул Григория к себе, уткнулся лицом в его плечо и замер. Григорий обнял его в ответ — крепко, надёжно, как обещание. И в этой тишине, в этом маленьком убежище на двоих, старые стены монастыря больше не имели значения. Они были вдвоём. И этого было достаточно. За окном всё так же тянулось серое небо. Но внутри, в келье, наконец-то взошло солнце — то, которое не заходит никогда. Глаза Андрея наполнились слезами — не от боли, нет, от чего-то другого, чему он пока не мог найти названия. Слёзы текли по щекам, падая на рубашку, оставляя мокрые дорожки. Он всхлипнул тихо, почти беззвучно, и прижался лицом к плечу Григория. — Тише, — прошептал Григорий, чувствуя, как его собственная рубашка намокает от чужих слёз. — Только не плачь, хорошо? Он обнял Андрея крепче, сильнее, чем прежде, словно хотел согреть его изнутри, вытеснить всю боль, скопившуюся за долгие годы. А потом наклонился и поцеловал в губы — не коротко, как обычно, а долго, медленно, задерживаясь в этом поцелуе, будто хотел запомнить его навсегда. Когда их губы разомкнулись, Андрей вытер слёзы тыльной стороной ладони и выдавил из себя улыбку — робкую, но искреннюю. — Хорошо, — сказал он и даже рассмеялся — чуть-чуть, совсем немного, но этого хватило, чтобы в келье стало светлее. Григорий убрал прядь светлых волос с его лба, заправил за ухо и спросил, глядя в глаза: — Так ты куда-то хотел пойти. Можешь сказать куда? Андрей покачал головой, отводя взгляд. — Сейчас это не важно, — ответил он тихо. — Хорошо, — Григорий не настаивал. — Хочешь что-нибудь? Или просто посидим вместе? — Давай просто посидим, — сказал Андрей и устало опустился на кровать. Григорий сел рядом, взяв со стола новую стопку переведённых писаний. Он принялся читать — сначала про себя, шевеля губами, а потом вслух, негромко, напевно, как делал каждый вечер. Андрей слушал. Дыхание его становилось глубже, веки тяжелели. Он положил голову на плечо Григория, потом обнял его за талию, прижимаясь всё теснее, и через несколько минут уже спал — крепко, безмятежно, тихо посапывая во сне. Григорий читал дальше, не прекращая, только иногда бросал короткие взгляды на спящего, поправлял сползшее одеяло, убирал волосы с лица. Время шло. Лампада догорала. Тетрадей на столе становилось всё меньше. — Гриш, — раздался вдруг сонный, чуть картавый голос. — Ложись спать. Григорий вздрогнул и посмотрел на Андрея — тот не открывал глаз, но пальцы его крепче сжали ткань рубашки. — Я тебя разбудил, извини, — сказал Григорий виновато. — Сейчас последнюю строчку дочитаю и лягу. — Просто ты уже очень долго читаешь, — Андрей приоткрыл один глаз, в котором светилась усталая тревога. — Ничего страшного, — Григорий улыбнулся, стараясь его успокоить. — Раньше я читал с вечера и до самого утра, а потом занимался переводом писаний и молитвами. Так что всё будет нормально. — Я беспокоюсь за тебя, — сказал Андрей, и голос его стал серьёзным, почти строгим. — Не стоит переживать, — Григорий погладил его по голове. — Всё будет хорошо. Максимум, что произойдёт, — сегодня вечером я лягу спать раньше обычного. И всё. — Хорошо, — Андрей кивнул. — А сейчас ложись спать. — Ну дай ещё немного почитать, — Григорий заглянул ему в лицо с надеждой, подкреплённой годами привычки. — Хорошо? — Гриш, ложись спать, — Андрей сел на кровати, глядя на него в упор. — Иначе я могу и трахнуть тебя. Григорий выгнул бровь, поднимая тетрадь повыше. — А если я тебя письменами изобью, — прищурился он, — всё ещё будешь мне угрожать? — Буду, — ответил Андрей без колебаний. — Почему? — Григорий удивился. — Я ведь сказал, что всё будет нормально. — Гриш, — Андрей вздохнул с той терпеливостью, которая даётся только тем, кто привык ждать, — ложись спать. Григорий помолчал секунду, взвешивая аргументы. Потом вздохнул — тяжело, с капитуляцией, и отложил тетрадь на стол. — Ну ещё пару минут дай, — попросил он в последний раз. — Я дочитаю строчку и лягу спать. Обещаю. — Строчку, — не спросил, а утвердил Андрей. — Строчку, — кивнул Григорий и тут же уткнулся носом в страницу, шёпотом заканчивая предложение. Андрей смотрел на него — на его склонённую голову, на быстро шевелящиеся губы, на то, как он водит пальцем по строчкам, — и не мог сдержать улыбки. Тёплой, тихой, почти счастливой. — Всё, — сказал наконец Григорий, закрывая тетрадь. — Сдаюсь. Ложусь. Он забрался под одеяло, и Андрей тут же придвинулся к нему, обнимая, прижимаясь всем телом, как делал это каждую ночь — всё равно на чьей кровати, всё равно на чьём плече. Григорий выключил свет. В темноте было слышно только их дыхание — одно ровное, почти уснувшее, другое — бодрое, охраняющее. — Спокойной ночи, — прошептал Григорий, целуя Андрея в макушку. — Спокойной ночи, — ответил тот сонно. Лампада погасла. Келья погрузилась в темноту. И в этой темноте двое лежали в обнимку, нарушая все мыслимые правила, но соблюдая одно-единственное, самое главное: правило быть рядом. За окном всё так же тянулись монастырские ночи — холодные, длинные, полные молитв. Но здесь, под одеялом, было тепло. И было тихо. И было то самое, ради чего стоит просыпаться каждое утро. Андрей лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Григория немигающим, серьёзным взглядом. В глазах его не было ни капли сна — только твёрдая, непоколебимая решимость. --- Время шло. Лампада догорала, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Григорий читал всё медленнее, веки его тяжелели, голова клонилась к подушке. Тетрадь выпала из рук, пальцы разжались, и он уснул — тихо, спокойно, прижимая к себе священные писания, как самое дорогое сокровище. Андрей не спал. Он лежал рядом, глядя на спящего Григория — на его расслабленное лицо, на тени ресниц, на едва заметную улыбку, застывшую в уголках губ. Потом он осторожно, стараясь не разбудить, приподнялся. Скинул одеяло, встал и бесшумно, как тень, подошёл к спящему. Наклонился, подхватил его на руки — Григорий оказался удивительно лёгким, почти невесомым, — и аккуратно, бережно перенёс на его собственную кровать. Григорий даже не проснулся — только вздохнул во сне, перевернулся на бок и подтянул колени к животу, сворачиваясь калачиком. Андрей укрыл его одеялом, поправил подушку, убрал волосы со лба и долго стоял рядом, глядя на спящего. — Спи спокойно, — прошептал он, касаясь губами его лба. — Я рядом. Он вернулся на свою кровать, лёг на спину и долго смотрел в потолок, прислушиваясь к ровному дыханию Григория. Где-то далеко, в конце коридора, пробили часы — три удара. Три часа ночи. Самое тёмное, самое тихое время. Но Андрей не боялся темноты. Не сегодня. Потому что в этой темноте он был не один. Он закрыл глаза и провалился в сон — спокойный, без кошмаров, без боли, с одним только тёплым, светлым образом, который остался на соседней кровати, дышащий ровно и мирно. За окном всё так же тянулись монастырские ночи. Но внутри, в маленькой келье, было тепло. Было уютно. Было по-настоящему — дома. Григорий приоткрыл глаза — мутные, сонные, ещё не привыкшие к темноте. В келье было по-прежнему черно, только лампада мерцала в углу, отбрасывая на стены робкие тени. — М?.. — пробормотал он, зевая и прижимаясь щекой к подушке. — Уже утро? — Ещё ночь, — ответил Андрей тихо. Он лежал рядом, на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Григория немигающим, внимательным взглядом. — Тогда почему ты не спишь? — Григорий пошевелился, пытаясь приподняться, но сил не хватило — веки снова слипались. — Это не важно, — сказал Андрей и поправил сползшее одеяло, укутывая Григория по самые плечи. — Ложись со мной спать, — позвал Григорий, похлопав ладонью по кровати. Голос его был сонным, капризным, но в этом капризе было столько доверия, что Андрей не смог отказать. — Хорошо, — ответил он и опустился на подушку рядом. Григорий тут же придвинулся, обхватил Андрея руками и ногами, как любимую игрушку, уткнулся носом ему в плечо и выдохнул: — Сладких снов, любимый… Слово повисло в воздухе — тёплое, как одеяло, мягкое, как свет лампады. Григорий уже не слышал, как замерло сердце Андрея. Он спал — глубоко, безмятежно, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности. Андрей не спал. Он лежал неподвижно, боясь шелохнуться, чтобы не разбудить. Смотрел на спящего Григория — на его расслабленное лицо, на тёмные ресницы, на едва заметную улыбку, застывшую в уголках губ. И перебирал его волосы — осторожно, невесомо, как перебирают чётки, как гладят самое дорогое, что есть в жизни. Ночь тянулась медленно. За окном шумел ветер. Где-то далеко били часы — два, три, четыре. Андрей не замечал времени. Для него существовал только этот момент: тишина, тепло, чужое дыхание на своём плече --- Утро пришло незаметно — не с первыми лучами солнца, а с первым вздохом Григория, который открыл глаза и удивился, увидев, что Андрей уже не спит. — Доброе утро, — прошептал Григорий, наклоняясь и целуя его в щеку. — Ты когда проснулся? — Не знаю, — ответил Андрей, пожимая плечами. — Я на время не смотрел. Григорий сел на кровати, потянулся, хрустнув позвонками, и зевнул. — Ясно, — сказал он, вставая и беря в охапку чистое бельё. — Ну что ж, я тогда пойду искупаюсь. А ты иди поешь. — Хорошо, — кивнул Андрей. Григорий ушёл в ванную, закрыв за собой дверь. Андрей слышал, как зашумела вода, как звякнула мыльница, как Григорий напевал что-то себе под нос — тихо, неразборчиво, но мелодично. Он так и не пошёл в столовую. Вместо этого он подошёл к столу, где лежали записи Григория, и начал прибираться — складывал листы в стопки, поправлял тетради, протирал пыль с поверхности. Руки его двигались механически, мысли были далеко. Вода в ванной стихла. Дверь открылась, и Григорий — свежий, бодрый, с капельками воды на висках — бесшумно подошёл к Андрею со спины и обнял его, положив подбородок на плечо. — Ты сходил поесть? — спросил он, вдыхая знакомый запах. — Да, — ответил Андрей, не оборачиваясь. — И что там было? — Григорий заглянул ему в лицо, пытаясь поймать взгляд. — Не помню, — Андрей отвёл глаза. Григорий помолчал секунду. Потом сказал спокойно, без тени упрёка: — Значит, не ел Андрей опустил голову. Пальцы его замерли на стопке бумаг. — Да, — признался он тихо. — Не ел. — Почему ты мне тогда врал, что поел? — Григорий развернул его к себе, заглядывая в глаза. Андрей сжал губы, потом выдохнул — тяжело, с каким-то внутренним усилием: — Не хочу идти в столовую один. Григорий смотрел на него долго, внимательно, изучая каждую морщинку на лице, каждую тень под глазами. Потом улыбнулся — светло, тепло, так, что Андрей невольно зажмурился, будто посмотрел на солнце. — Ясно, — сказал Григорий. — Тогда пошли вдвоём. Он взял Андрея за руку — просто, без лишних слов, как берут за руку самого близкого человека, — и потянул к выходу. Андрей не сопротивлялся. Он шёл следом, чувствуя, как чужие пальцы переплетаются с его собственными, и думал о том, как странно устроена жизнь: ещё вчера он боялся выйти из комнаты, а сегодня идёт в столовую, потому что кто-то идёт рядом. И этого кого-то звали — Григорий. И этого кого-то он любил. Больше писаний, больше молитв, больше самой жизни. За окном занимался новый день — холодный, монастырский, полный правил и уставов. Но Андрей не боялся. Потому что знал: что бы ни случилось, этот человек будет рядом. Держать за руку. Укрывать одеялом. Целовать в щеку по утрам. И этого было достаточно. Андрей кивнул, чувствуя, как чужая рука сжимает его ладонь. Тепло, надёжно, обещающе — Идём, — сказал он, и голос его, ещё недавно глухой и безжизненный, теперь звучал почти спокойно. Григорий остановился на пороге, заглянул ему в лицо и произнёс мягко, но твёрдо: — Больше не нужно врать, ладно? — Хорошо, — ответил Андрей, не отводя взгляда. Григорий улыбнулся — светло, открыто, — наклонился и легонько, едва касаясь, поцеловал Андрея в губы. А потом, не отпуская руки, потянул его к выходу. — Ну что ж, идём! Они вышли из комнаты и направились по длинному монастырскому коридору к лестнице, ведущей на первый этаж. Шли медленно, плечом к плечу, не размыкая рук. Мимо проходили другие священнослужители — кто-то бросал короткие взгляды, кто-то отводил глаза, но никто не сказал ни слова. — А с кем ты раньше ходил кушать? — спросил Григорий, осторожно переступая через порог. Андрей пожал плечами, глядя себе под ноги. — Один, — ответил он. — Либо не ходил просто туда. Григорий нахмурился, но ничего не сказал — только крепче сжал его руку. — Как к тебе относились остальные священнослужители? — спросил он, сворачивая в другой коридор. — Нейтрально, — ответил Андрей. — Ну, хоть не ужасно, — Григорий выдохнул. — Это хорошо. — Ага, — Андрей кивнул, запнулся на ступеньке, но удержался, не упал. — Обычно они делали вид, что не видят меня. Григорий промолчал. В горле у него запершило, но он не подал виду — только провёл большим пальцем по тыльной стороне Андреевой ладони, успокаивая, согревая. — Вот как, — сказал он наконец. — Ясно. --- Они спустились в трапезную. Здесь было людно — послушники и священнослужители сидели за длинными столами, переговаривались вполголоса, ели кашу и пили травяной чай. Григорий огляделся, взял две порции и повернулся к Андрею. Глаза его сверкали — тем особенным, живым блеском, который появляется, когда — Помнишь, я рассказывал, что познакомился с парнем, который тоже переводит писания? — спросил он, кивая в сторону дальнего стола, где сидел молодой человек с копной тёмных волос, уткнувшийся в тетрадь. — Так вот, он стоит там. Хочешь подружиться с ним? Андрей проследил за его взглядом. Посмотрел на незнакомца, на его увлечённое лицо, на быстро двигающиеся губы — и покачал головой. — Прости, — сказал он тихо. — Но не хочу. Григорий не стал настаивать. Он видел, как напряглись плечи Андрея, как его пальцы сжались в кулак. — Хорошо, — сказал он просто. — Куда хочешь пойти поесть? — Без разницы, — ответил Андрей, опуская глаза. — Тогда пойдём обратно в комнату, — решил Григорий. — Хорошо, — кивнул Андрей, и в его голосе впервые за утро послышалось облегчение. --- Они вернулись в келью. Григорий поставил поднос с едой на стол, взял тетрадь с писаниями и уселся на кровать, поджав под себя ноги. Принялся читать, шевеля губами, иногда отрывая взгляд от страницы, чтобы взглянуть на Андрея. Андрей стоял у окна, глядя на серое небо, и молчал. — Приятного аппетита, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Угу, — отозвался Григорий, перелистывая страницу. — Приятного аппетита тебе. Я пока не буду есть. Андрей обернулся, нахмурился. — Почему не будешь? — спросил он, подходя ближе. — Я пока не голоден, — Григорий пожал плечами, не отрываясь от чтения. — Поэтому поем чуть позже. — Хорошо, — Андрей сел на свою кровать, но к еде не притронулся. Только смотрел на Григория — на его склонённую голову, на быстро бегающие глаза, на то, как он водит пальцем по строчкам. Григорий вдруг поднял голову, отложил тетрадь и посмотрел на Андрея в упор. — Кстати, — сказал он, и голос его стал серьёзным, почти взрослым. — А ты думал когда-нибудь… вернуться к семье? Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, как камень. Андрей замер. Пальцы его, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. — Нет, — ответил он тихо. — И не думал. Григорий не стал спрашивать «почему». Он и сам знал ответ. Вместо этого он пододвинул тарелку поближе к Андрею, взял ложку и протянул ему. — Ешь, — сказал он просто. — Вдвоём вкуснее. Андрей взял ложку. Посмотрел на неё, на Григория, на еду — и медленно, будто пробуя на вкус каждое движение, начал есть. Григорий улыбнулся и снова взялся за тетрадь. Читал он теперь не так быстро — то и дело бросал короткие взгляды на Андрея, проверял, ест ли тот, не нужно ли ещё чего. За окном всё так же тянулись монастырские будни — серые, однообразные, полные правил и уставов. Но в этой маленькой келье, за этим столом, было тепло. И было тихо. И было то самое, ради чего стоило просыпаться каждое утро — даже если впереди целый день молитв и послушаний. Андрей доел, отодвинул тарелку и выдохнул — сыто, довольно, почти счастливо. Григорий, заметив это, поднял голову и просиял. — Молодец, — сказал он. — А теперь — молитва. Или ты хотел что-то ещё? — Нет, — Андрей покачал головой и, не сдерживаясь больше, улыбнулся — светло, открыто, впервые за долгое время. — Пойдём. Они поднялись и вышли в коридор — вместе, плечом к плечу, готовые к новому дню. И в том, как они шли, чувствовалось: всё будет хорошо. Может, не сразу. Может, не сегодня. Но обязательно будет. Григорий отложил тетрадь и посмотрел на Андрея внимательно, изучающе. — У меня нет родителей, — ответил Андрей, глядя в пол. — Но ты говорил, они отдали тебя сюда, — напомнил Григорий. — А потом пропали без вести, — глухо закончил Андрей. Пальцы его, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, потом разжались — медленно, с усилием, словно каждое движение давалось через боль. Григорий заметил это, но не подал виду. Он только кивнул — спокойно, принимая чужую боль как свою. — Вот как, — сказал он тихо. — Ясно. Андрей поднял голову. Глаза его были сухими, но в глубине их ещё теплился тот странный, пугающий огонь, который Григорий уже начинал узнавать. — Ещё что-то хочешь спросить? — спросил Андрей. — Нет, — Григорий покачал головой, потом вдруг улыбнулся и пересел ближе. — Можешь у меня спросить всё, что интересует. А то получается немного нечестно — я знаю больше о твоём прошлом, чем ты о моём. Андрей пожал плечами, отворачиваясь к окну. — Не думаю, что это важно, — сказал он. — Ну хорошо, — Григорий не настаивал. — Если что-то станет интересно — спрашивай. Он взял ложку, пододвинул к себе тарелку и начал есть — неторопливо, с наслаждением, иногда отрываясь, чтобы сделать глоток чая или перевернуть страницу писаний. Андрей сидел напротив, положив руки на стол, и не двигался. Перед ним стояла полная тарелка — нетронутая, остывающая. — Почему не ешь? — спросил Григорий, не поднимая головы. — Я ем, — ответил Андрей и взял ложку, но так и замер с ней в руке. Григорий поднял глаза и посмотрел на него долгим, испытующим взглядом. — Ага, — сказал он, откладывая ложку. — Кому врёшь? Ты ни разу не прикоснулся к еде. — Он помолчал секунду, потом добавил, чуть прищурившись: — Тебя что, покормить как ребёнка? Андрей дёрнулся, щёки его вспыхнули. — Не надо, — сказал он быстро, почти испуганно. — Тогда начинай есть, — Григорий ткнул ложкой в его сторону. — Или я буду тебя кормить. Андрей вздохнул — тяжело, с какой-то внутренней борьбой — и начал есть. Но медленно, словно каждую ложку приходилось проталкивать через силу. Крошечными кусочками, без аппетита, с таким видом, будто это не еда, а лекарство. Григорий смотрел на это, и внутри у него всё сжималось. — Ты когда в последний раз ел? — спросил он. Андрей поднял голову. Глаза его были пустыми — теми самыми, пугающими глазами, которые Григорий видел в первый день. — Не помню, — ответил он. Григорий не сказал ни слова. Он только протянул руку и накрыл его ладонь своей — тёплой, живой, надёжной. — Вот как, — выдохнул он наконец. — Значит, теперь буду следить за твоим питанием. — Хорошо, — ответил Андрей, не отнимая руки. Григорий поднялся, обошёл стол, наклонился и поцеловал Андрея в губы — долго, мягко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не умел сказать словами. — Я тебя люблю, — прошептал он, касаясь лбом его лба. — Постарайся впредь заботиться о своём здоровье. Андрей опустил глаза. Плечи его напряглись, пальцы вцепились в край стола. — Прости… — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Я боюсь, что если буду много есть, то наберу вес… и уже не буду тебе нравиться. Григорий замер. В голове его пронеслась целая буря — от недоумения до боли, от боли до нежности. Он опустился на корточки перед Андреем, заглянул ему в лицо, поймал взгляд. — Ты мне нравишься здоровым, — сказал он твёрдо, каждое слово отделяя короткой паузой. — Так что набирай вес столько, сколько понадобится. Андрей смотрел на него — и медленно, словно ледяная корка таяла на его сердце, его лицо смягчалось. — Хорошо, — прошептал он. Григорий поднялся, поцеловал его в лоб — невесомо, как обещание, — и погладил по голове, перебирая светлые, мягкие волосы. — Пожалуйста, — сказал он тихо, почти беззвучно, — больше не думай о таком, ладно? Ты прекрасен в любом виде. Андрей не ответил. Он только выдохнул — долго, шумно, как человек, который наконец-то позволил себе поверить. И взял ложку. И начал есть — уже быстрее, увереннее, с тем особенным аппетитом, который появляется, когда знаешь: тебя любят. Не за вес. Не за форму. Просто так. За то, что ты есть. Григорий вернулся на своё место, взял тетрадь, но читать не стал — только смотрел на Андрея, на то, как он ест, как его щёки розовеют, как расслабляются плечи. За окном всё так же тянулись монастырские дни — холодные, серые, полные правил и уставов. Но в этой маленькой келье, за этим столом, было тепло. И было тихо. И было то самое, ради чего стоило просыпаться каждое утро — даже если впереди целый день молитв и послушаний. Андрей доел, отодвинул тарелку и посмотрел на Григория. В глазах его не было прежней пустоты — только светлая, робкая благодарность. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Григорий, и улыбка его была такой тёплой, что Андрей невольно зажмурился, будто посмотрел на солнце. — Пойдём, — сказал Григорий, протягивая руку. — Пойдём, — ответил Андрей, вкладывая свою ладонь в его. И они вышли в коридор — вместе, плечом к плечу, готовые к новому дню. И в том, как они шли, чувствовалось: всё будет хорошо. Может, не сразу. Может, не сегодня. Но обязательно будет. Потому что теперь у них есть друг у друга. А с этим — не страшны никакие стены. Андрей, словно почувствовав невидимый сигнал, оживился. Ложка застучала о тарелку быстрее — он ел уже не робко и медленно, а с каким-то внезапным, почти мальчишеским аппетитом, быстро расправляясь с едой. Вскоре тарелка опустела, и он отодвинул её, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Молодец, — улыбнулся Григорий, наблюдая за ним с теплотой. — Хочешь что-то в награду? За то, что хорошо себя ведёшь. Он отложил тетрадь и сложил руки на столе, глядя на Андрея с мягким, вопросительным выражением. Андрей замер, опустил глаза и задумался. Мысли его заметались, как пойманные птицы, но одна — дерзкая, невозможная, от которой тут же захотелось отмахнуться — пронзила их насквозь. «Только если тебя», — подумал он и тут же испугался собственной мысли. Лицо его стало краснеть, он опустил голову ниже. — Не знаю, хочу ли что-то, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Можешь подумать и не отвечать быстро, — Григорий откинулся на спинку стула, не сводя с него взгляда. — Если придумаешь, скажи. И по возможности я сделаю для тебя то, что попросишь. Андрей молчал, не поднимая глаз. Пальцы его машинально теребили край скатерти. — Я знаю, что хочу, — выдохнул он наконец, — но это нельзя. — М? — Григорий наклонил голову. — И что же ты хочешь? — Я не могу об этом сказать, — Андрей покачал головой, и в этом отказе было столько мучительного, сдерживаемого стыда, что Григорий сразу понял — вопрос задел что-то глубокое. — Напиши тогда, — предложил он тихо. — Нельзя. Григорий посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, потом вздохнул и сказал мягко: — Скажи. А я отвечу — можно или нет. Андрей поднял голову. В глазах его мелькнуло что-то — надежда, страх, отчаянная просьба не спрашивать больше. Но он промолчал, снова уставился в стол и выдавил из себя: — Буду ждать… Григорий кивнул, принимая эту неуклюжую, полную напряжения отсрочку. — Если устанешь ждать, — сказал он, накрывая своей ладонью руку Андрея, — с моего разрешения можешь сделать всё, что захочешь. Всё-таки у меня уже возраст согласия. Андрей поднял на него удивлённый взгляд, и по его губам скользнула какая-то странная, полу горькая усмешка. — Ну так-то да, — сказал он, и в этом коротком согласии послышалось и облегчение, и сомнение, и что-то ещё — невысказанное, тревожное. Григорий перевёл тему, не желая давить. — Всё же, — спросил он, — почему тебе не нравится идея познакомиться с моим другом? Андрей дёрнулся, будто от неожиданного удара. Пальцы его сжались в кулаки, потом разжались. Лицо стало каменным — тем самым, непроницаемым, которым он умел закрываться от мира. — Меня охватывает ревность, — прошептал он, почти не разжимая губ. — Ревность? — Григорий удивился. — Ко мне? — Не уверен… — Андрей покачал головой, запутавшись в собственных чувствах. — Если так посмотреть, — сказал Григорий, и голос его стал мягким, без тени осуждения, — ты во многом неуверен. — Знаю, — ответил Андрей. — Почему ты вырос таким? — Григорий наклонил голову. — Запуганным и тем, кто не может даже что-то решить? — Ага, — кивнул Андрей, усмехнувшись — горько, без тени веселья. — Иногда ты, конечно, решительный. Но обычно — такой. — Прости, — сказал Андрей виновато. Григорий покачал головой: — Это не твоя вина. Но постарайся быть более напористым, ладно? — Хорошо, — ответил Андрей, и в голосе его послышалась робкая решимость. Григорий поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна, глядя в серое утреннее небо. — Что ж, — сказал он, оборачиваясь. — Оставим желание на потом? Андрей посмотрел на него — и слабо, робко улыбнулся. — Оставим, — ответил он. Григорий подошёл к нему, протянул руку, помогая встать, и вдруг притянул к себе, обнимая за плечи. — Всё будет хорошо, — прошептал он в макушку Андрею. — Ты только дай себе время. Андрей молчал. Он стоял в кольце чужих рук, чувствуя, как бьётся чужое сердце, и думал о том, как странно устроена жизнь: ещё вчера он боялся заглядывать в будущее, а сегодня — верил. Потому что этот человек верил в него. И иногда этого было достаточно. — Угу, — выдохнул Андрей, всё ещё глядя в стену. Григорий поднялся с кровати, одёрнул рясу, поправил воротник и потянулся к дверной ручке, но на пороге задержался, обернулся. — Я тогда пойду в библиотеку, — сказал он. — Буду переводить писания. Андрей не повернул головы. Сидел на стуле, поджав под себя ногу, листая какую-то потрёпанную тетрадь, и делал вид, что читает. — Когда вернёшься? — спросил он, и в голосе его прозвучало нечто, похожее на беспокойство. — Не знаю, — Григорий пожал плечами. — К восьми точно буду. — Он помолчал секунду, заглядывая в лицо соседа. — А ты к скольки хочешь, чтобы я вернулся? — Мне без разницы, — ответил Андрей, перелистывая страницу, хотя глаза его не бежали по строчкам — они смотрели в одну точку. — Хорошо, — Григорий кивнул, принимая этот уклончивый ответ. — Тогда вернусь ближе к семи. — Хорошо. Я пока что позанимаюсь своими делами, — сказал Андрей, и в голосе его послышалась едва заметная усталость. — Хорошо, — Григорий на мгновение задержал взгляд на склонённой голове, на напряжённых плечах. — Только не перетрудись. Он подошёл ближе, наклонился и поцеловал Андрея в губы — коротко, почти невесомо, как обещание. А потом, не говоря ни слова, вышел за дверь и закрыл её за собой с тихим, почти неслышным стуком. --- Андрей остался один. Он сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, на то место, где только что стоял Григорий. Потом медленно, будто нехотя, опустил взгляд на тетрадь, которую держал в руках. Это были записи Григория — те самые, которые тот переводил ночами, которые хранил как зеницу ока. Андрей начал читать — но не так, как читал обычно, не для знаний, не для души. Он читал, вглядываясь в почерк, в наклон букв, в то, как Гриша выводил сложные завитки на полях. Водил пальцем по строчкам, повторяя про себя чужие слова, и чувствовал, как время течёт сквозь пальцы — медленно, тягуче, почти незаметно. В келье было тихо. Только шорох переворачиваемых страниц да редкий скрип половиц нарушали эту тягучую, уютную тишину. --- Григорий вернулся ровно в семь. Он влетел в комнату, раскрасневшийся, с влажными после пробежки волосами, с сияющими глазами. Не снимая рясы, подскочил к Андрею, обнял его со спины, прижался щекой к его плечу и поцеловал в губы — крепко, взахлёб, будто они не виделись не несколько часов, а целую вечность. — Я вернулся, — выдохнул он, отстраняясь. — Чем занимаешься? — Читаю, — ответил Андрей, поднимая тетрадь, чтобы показать. Григорий скользнул взглядом по странице и узнал свой почерк. Щёки его чуть порозовели — то ли от смущения, то ли от удовольствия. — Понятно, — сказал он, опускаясь на стул рядом. — Ты кушал? Если нет, я схожу и принесу тебе. — Нет, не кушал, — ответил Андрей, не поднимая головы. — Тогда давай я принесу тебе? — Григорий подался вперёд, заглядывая ему в лицо. — Не стоит, — Андрей покачал головой. — Хорошо, — Григорий не стал настаивать. — Тогда давай поиграем? — Ложись лучше спать, — сказал Андрей, откладывая тетрадь. — Ну хорошо, — Григорий зевнул, потянулся и вдруг замер, вспомнив что-то важное. — Ты сейчас ляжешь или позже? — Я лягу немного позже, — ответил Андрей, убирая тетради в стопку. — Хорошо, — Григорий поднялся, поцеловал Андрея в губы — долго, со вкусом, как делают перед расставанием, даже если расставание длится всего одну ночь. — Тогда сладких снов. Он быстро переоделся в пижаму, забрался под одеяло, свернулся калачиком на своей кровати и через несколько минут уже спал — тихо, спокойно, с лёгкой улыбкой на губах. Андрей не ложился. Он сидел за столом, глядя на спящего Григория, на его расслабленное лицо, на тёмные ресницы, на то, как он во сне прижимает к груди подушку, будто боится, что её отнимут. Потом осторожно, бесшумно, поднялся и подошёл к кровати. Встал рядом, глядя сверху вниз, и прошептал едва слышно: — Но ведь он не давал разрешения… Он протянул руку, замер — и отдёрнул. Опомнился. Опустился на корточки у изголовья, глядя на спящее лицо. Гриша спал — тихо, безмятежно, видя самые прекрасные сны. О писаниях. О переводах. О буквах, складывающихся в слова, а слов — в вечность. Андрей посидел ещё немного, потом бережно, как целуют икону, коснулся губами его лба. — Сладких снов, — прошептал он, поднялся и вернулся на своё место. В келье было тихо. За окном сгущалась темнота. Андрей не спал — он сидел за столом, перебирая записи, и ждал. Сам не зная, чего. Может быть, разрешения, которое так и не получил. А может быть, просто утра, чтобы снова увидеть эти глаза. За окном всё так же тянулись монастырские ночи. Но внутри, в этой маленькой келье, было тепло. И было тихо. И было то самое, ради чего стоило ждать — даже когда ждать приходится дольше, чем хочется. В комнате царил полумрак. Лампада угасала, отбрасывая на стены мягкие, дрожащие тени. Андрей стоял на коленях у кровати Григория, глядя на его спящее лицо — безмятежное, расслабленное, с лёгкой улыбкой на губах. Он медленно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить, стянул одеяло вниз. Ткань скользнула по телу, открывая грудь, прикрытую тонкой футболкой. Андрей замер, вглядываясь в тёмный силуэт, в то, как вздымается чужая грудь, как бьётся под рёбрами чужое сердце. Пальцы его, дрожащие от волнения, подцепили край футболки и осторожно приподняли её. Он коснулся кожи — гладкой, тёплой, живой. Повёл ладонью по животу, по бокам, по груди, изучая каждый изгиб, каждую ложбинку, каждое место, где бился пульс. Григорий дёрнулся во сне — от холодного воздуха, от непривычного прикосновения — но не проснулся. Только тихо, едва слышно, промычал что-то и повернулся на бок, подставляя спину. — Прости меня, солнце, — прошептал Андрей, и в голосе его смешались стыд и желание, страх и отчаянная, невозможная нежность. Он опустил руки ниже. Пальцы скользнули по поясу шорт, нащупали край, потянули вниз. Ткань поддалась медленно, нехотя, обнажая ноги — длинные, стройные, с тёмными волосками. Григорий заворочался, что-то пробормотал сквозь сон, перевернулся на спину, но глаза не открыл. Только рука его, бессознательно, легла на живот, словно защищаясь. Андрей замер. Сердце его колотилось где-то в горле. Он ждал — секунду, две, три — но Григорий снова затих, дыхание его стало ровным и глубоким. Тогда Андрей продолжил. Он стянул шорты до колен, потом до щиколоток, потом снял их совсем, отбросив в сторону. Остались только трусы — тонкая ткань, скрывающая самое сокровенное. Пальцы его легли поверх ткани, ощупывая выпуклость. Мягко, осторожно, почти благоговейно, он провёл по ней, надавил, помял — изучая, привыкая, запоминая. Григорий пошевелился, снова что-то промычал, но не проснулся. Только нога его чуть согнулась в колене, открывая доступ. Андрей набрался смелости. Пальцы его подцепили край трусов — и потянули вниз. В этот момент Григорий открыл глаза. Сонные, мутные, ещё не до конца понимающие, что происходит. Он посмотрел на Андрея — на его раскрасневшееся лицо, на дрожащие руки, на то, что он держит в этих руках. — М? — протянул он, зевая. — Ты спать ? — Он потянулся, обнял Андрея за шею, притянул к себе и снова закрыл глаза. — Спокойной ночи тебе… И тут же засопел — тихо, мирно, доверчиво. Андрей не двинулся с места. Он лежал, прижатый к тёплому телу, и чувствовал, как бешено колотится его сердце. Потом, осторожно высвободившись из объятий, он опустил руку вниз и взял Григория за член. Начал двигать — медленно, неумело, но с такой отчаянной нежностью, что это было похоже на молитву. Григорий начал просыпаться по-настоящему. Дыхание его сбилось, веки дрогнули, и он приоткрыл глаза — уже осознанно, уже понимая, что происходит. Посмотрел на Андрея, на его руку, на то, что она делает, и спросил тихо, без злости, скорее с недоумением: — М?.. Что ты делаешь? И зачем? Андрей замер. Лицо его исказилось — от стыда, от страха, от отчаянной, сжигающей изнутри любви. — Гриш, — прошептал он, и голос его дрожал, — я больше не могу… Я хочу тебя… Григорий смотрел на него долго, изучающе, потом вздохнул — не тяжело, не осуждающе, а как-то устало, но мягко. — Мог бы сказать, — сказал он, — а не домогаться человека во сне. — Прости, я… — начал Андрей, но Григорий перебил его. Он приподнялся на локтях, обнял Андрея и нежно, долго поцеловал — так, что у того перехватило дыхание. — Ну всё-всё, — сказал Григорий, отстраняясь. — Я ведь просил быть напористее. Так что тут больше моя вина. — Он помолчал секунду, провёл пальцами по щеке Андрея. — Но всё-таки в следующий раз лучше разбуди меня прежде, чем устраивать всё это. А так… можешь делать что хочешь. Андрей поднял на него глаза — удивлённые, неверящие. — Точно можно? — спросил он, и в голосе его прозвучала такая робкая надежда, что у Григория сжалось сердце. — Точно, — ответил он, поглаживая Андрея по голове. — Я ведь говорил тебе уже давно: ты можешь делать всё, что хочешь. — Я боюсь тебе навредить, — признался Андрей, опуская глаза. — Не беспокойся, — Григорий взял его за подбородок, заставил посмотреть на себя. — Если мне будет больно, я скажу тебе, а зная тебя, ты вообще не сделаешь мне больно. Андрей выдохнул — долго, шумно, как человек, который наконец-то получил разрешение дышать полной грудью. Он осторожно опустил руку вниз, провёл пальцами по ноге Григория — от колена до бедра, от бедра до самого верха. — Ты будешь давать наказание за мою оплошность? — спросил он, не поднимая глаз. — Нет, — Григорий покачал головой. — Я даже и не думал тебе их давать. — Он усмехнулся, провёл рукой по растрёпанным волосам Андрея. — Единственное, что могу — наругаться. Андрей поднял голову. В глазах его, в этом неверном свете угасающей лампады, отражалось всё: и страх, и надежда, и безмерная, бескрайняя благодарность. Андрей лёг рядом, прижался к тёплому боку, чувствуя, как чужая рука гладит его по спине. И в этой темноте, в этой маленькой келье, среди ночной тишины он наконец-то позволил себе поверить: его любят. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Именно так — странно, неправильно, не по правилам, но искренне и навсегда. За окном всё так же тянулись монастырские ночи. Но внутри было тепло. Было тихо. И было то самое, ради чего стоило просыпаться — даже если просыпаться приходится посреди самого откровенного сна. — Хорошо, — выдохнул Андрей, чувствуя, как тяжесть вины медленно отпускает его плечи. — Я заслужил это. — Я тебя уже отругал, — Григорий улыбнулся, проводя пальцами по его щеке. — Так что всё уже нормально. Андрей кивнул, принимая прощение, и опустился ниже. Губы его коснулись внутренней стороны бедра Григория — сначала невесомо, как поцелуй, а потом он слегка прикусил кожу, оставляя крошечный, почти незаметный след. Григорий вздрогнул, пальцы его запутались в светлых волосах Андрея, поглаживая — мягко, поощряющее, словно давая разрешение на продолжение. — Не больно? — прошептал Андрей, поднимая глаза. — Нет, — голос Григория чуть дрожал, в темноте было не разобрать — от смущения или от удовольствия. — Даже немного приятно… Андрей выпрямился, заглянул в лицо возлюбленного, а потом снова опустился — ниже, туда, где ждало самое сокровенное. Он взял в рот головку члена, осторожно, почти благоговейно, и начал посасывать, водя языком по бархатистой коже. Григорий выдохнул — громче, чем планировал, — и тут же прикрыл лицо руками, пряча пылающие щёки. Из-под ладоней вырывались тихие, сдавленные вздохи — те, что невозможно сдержать, когда тело говорит громче разума. Андрей оторвался на мгновение, посмотрел на покрасневшие уши, на дрожащие пальцы, прикрывающие глаза, и прошептал: — Только тебе нужно будет быть тише. Чтобы нас никто не услышал. — Хорошо, — донеслось из-под рук, — я и так об этом знаю… Андрей улыбнулся — невидимо в темноте, но Григорий, кажется, почувствовал эту улыбку кожей. — Люблю тебя, мой ангел, — сказал Андрей, касаясь губами его живота. — Ну хоть не божество, — выдохнул Григорий, всё ещё не убирая рук, — и на том спасибо. Андрей потянулся к тумбочке, открыл ящик и достал небольшой тюбик. Смазка блеснула в слабом свете лампады, и Григорий, заметив это, приподнялся на локтях. — Откуда она у тебя? — спросил он, и в голосе его смешались удивление и любопытство — Это не важно, — Андрей опустил глаза, сжимая тюбик в руке. — Да, согласен, — Григорий покачал головой. — Неправильно выразился. — Он помолчал, изучая лицо Андрея. — Сколько она уже у тебя? И как давно ты терпел? Андрей выдохнул — долго, шумно, как человек, который наконец-то перестал прятаться. — Я купил её в прошлом месяце, — признался он, не поднимая глаз. — Понятно… — Григорий кивнул, принимая эту исповедь без осуждения, только с теплотой. Андрей открыл тюбик, выдавил немного смазки на пальцы. Холодный гель блеснул в полумраке — Сначала я тебя растяну, хорошо? — спросил он, глядя на Григория снизу вверх. — Ага… — ответил тот и резко отвернулся к стене, пряча лицо. Щёки его горели, уши пылали, и он не хотел, чтобы Андрей видел этот румянец — такой детский, такой неподобающий для того, что происходило между ними. Андрей замер. — Гриш? — позвал он тихо. — Всё хорошо? — Да, — донеслось в ответ, чуть приглушённо, но спокойно. — Всё хорошо. Андрей кивнул, хотя Григорий не мог этого видеть, и осторожно, бережно, как делают самое важное в жизни, коснулся пальцами его входа. Смазка облегчила скольжение, и первый палец вошёл внутрь — медленно, почти невесомо. Григорий выдохнул — тихо, протяжно, и в этом выдохе не было боли, только доверие. — Мгх… — сорвалось с его губ, когда Андрей начал двигать пальцем, растягивая, подготавливая. — Мг-х … — Тише, — напомнил Андрей, хотя сам едва сдерживал дыхание. — Тише, мой хороший. Григорий закусил губу, прижимаясь лицом к подушке, и позволил себе раствориться в этих ощущениях — странных, новых, пугающих, но таких желанных. Потому что это был Андрей. Потому что он доверял ему. Потому что любовь не требует слов — она говорит на языке прикосновений, вздохов и тихих «мг», которые громче любых признаний. Андрей добавил второй палец — медленно, осторожно, следя за реакцией. Григорий пошевелился, приспосабливаясь, и выдохнул: — Продолжай… И Андрей продолжил. В тишине кельи, под мерцание лампады, под шёпот ночного ветра за окном, они учились новому языку — языку доверия, на котором говорят только те, кто готов отдать себя без остатка. Григорий прикрыл рот ладонью, пряча смущение. Глаза его — влажные, блестящие — скользнули в сторону, избегая взгляда Андрея. Щёки горели огнём, и он знал, что даже в темноте этот румянец виден. — Какие прекрасные звуки… — прошептал Андрей, глядя на него с восхищением, почти с благоговением. — Боже… — выдохнул Григорий, не убирая руки от лица. — Иногда ты словно сам не свой… — Прости… — Андрей виновато опустил голову, но из глаз его не ушёл тот странный, сияющий огонь. — Ничего, — Григорий покачал головой, наконец убирая ладонь. — Всё нормально. Он перевёл дыхание, пытаясь унять бешеный стук сердца. Андрей тем временем осторожно, бережно, извлёк пальцы — медленно, чтобы не причинить боли. Григорий почувствовал пустоту и невольно вздохнул — грустно, протяжно, как человек, который лишился чего-то важного. Он поднял глаза на Андрея. В них не было страха — только доверие и тихая, спокойная решимость. Григорий осторожно, опираясь на его плечи, уселся на колени, сверху вниз глядя на любимое лицо. Обнял за шею, прижался грудью к груди, чувствуя, как бьётся чужое сердце в такт его собственному. — Хочешь продолжить? — спросил Андрей, и голос его дрожал — от волнения, от желания, от боязни услышать отказ. — Да, — ответил Григорий, и в его голосе не было сомнений. — А ты? — Я только с радостью, — выдохнул Андрей, и его руки крепче сжали талию Григория. — Ну вот и хорошо, — Григорий улыбнулся — мягко, успокаивающе. — Сможешь сам или мне начать? — спросил Андрей, не сводя с него глаз. — Могу сам, — Григорий пожал плечами. — Можешь и ты. Мне всё равно. — Попробуй сам, — попросил Андрей. — Хорошо… Григорий быстро, почти нетерпеливо, стянул с Андрея остатки одежды — штаны, бельё, всё, что мешало. Андрей помог ему, приподнимая бёдра, и через мгновение они оба были обнажены — уязвимые, настоящие, без защиты. Григорий осторожно, опираясь на плечи Андрея, начал насаживаться на его член. Поначалу было тесно — даже несмотря на растяжку, даже несмотря на смазку, — но он дышал глубоко, размеренно, и постепенно тело привыкало, принимало, раскрывалось. Андрей аккуратно придерживал его за талию, помогая, поддерживая, не давая упасть. Пальцы его впивались в кожу — не больно, а скорее от волнения, от желания удержать этот момент, запомнить навсегда. Григорий опустился на всю длину. Выдохнул — долго, шумно, уткнувшись лицом в плечо Андрея. А потом, собравшись с силами, начал двигаться — медленно подниматься и так же медленно опускаться обратно, до самого основания. — Господи, — прошептал Андрей, глядя на него снизу вверх с таким восхищением, будто видел перед собой не человека, а божество. — Как же ты прекрасен… Григорий покраснел ещё сильнее — если это вообще было возможно — и ускорился, входя в ритм. Но в один момент Андрей не выдержал. Он резко, но осторожно, чтобы не причинить боли, перевернул их, повалив Григория на кровать, и навис сверху, глядя в расширенные, влажные глаза. — Ах… мх… ~! — вырвалось у Григория, когда Андрей начал вдалбливаться в него — глубоко, ритмично, почти отчаянно. Григорий тут же закусил собственную кисть, стараясь заглушить звуки, которые рвались наружу. Ладонь его намокла от слюны, кожа побелела от напряжения, но он терпел — потому что знал: в соседних кельях спят люди, потому что нельзя, потому что запрещено, потому что это их тайна. Одной рукой он гладил Андрея по голове — невесомо, успокаивающе, стараясь передать ему своё спокойствие, своё разрешение, свою любовь. Андрей замедлился. Дыхание его сбилось, тело напряглось, и он, наклонившись к самому уху Григория, прошептал: — Гриш, я… Григорий убрал руку ото рта, взглянул на покрасневшую, искусанную кожу, потом в глаза Андрея — и кивнул. — Всё хорошо, — прошептал он, касаясь губами его щеки. — Я с тобой. В комнате было тихо. Только их дыхание — одно частое, другое сбивчивое — нарушало эту тягучую, почти священную тишину. За окном всё так же тянулись монастырские ночи — холодные, строгие, полные правил и запретов. Но здесь, в этой маленькой келье, не было правил. Была только любовь — неправильная, запретная, но от этого ещё более жаркая. И они тонули в ней — без остатка, без страха, без оглядки. Потому что иногда единственное, что стоит делать — это просто быть рядом. Даже когда весь мир против. Григорий выдохнул — прерывисто, с хрипотцой, стараясь унять бешеный ритм, который задавал Андрей. Голова его откинулась на подушку, пальцы вцепились в простыню, но голос — даже сейчас — оставался мягким, почти просящим: — Всё… хорошо… мгх… — он запнулся, сглотнул, провёл языком по пересохшим губам. — Но, пожалуйста, будь чуть помедленнее. Я всё же хочу завтра ходить, а не лежать… Андрей замер на мгновение, нависая сверху, глядя в раскрасневшееся, влажное лицо Григория, в его припухшие губы, в тёмные, расширенные зрачки. — Куда ты завтра пойдёшь? — спросил он, и в голосе его прозвучало нечто странное — то ли ревность, то ли тревога. — На молитву, — ответил Григорий, удивлённый таким вопросом. Он приподнялся на локтях, заглядывая в лицо Андрея. — А ты что, не собираешься? — Собираюсь, — сказал Андрей и, не сдержавшись, снова ускорил темп — нарочно, будто проверяя, как далеко может зайти. — Ах… ~ — вырвалось у Григория, и он прикусил губу, стараясь сдержать звук. — Точно… А то с этой ситуации кажется, мы оба не пойдём на неё… мгх… ~ — Вот и отдохнёшь вместо молитвы, — Андрей наклонился, касаясь губами его виска. Григорий зажмурился, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в одну кучу. — Почему… мх… ~ — он запнулся, выдохнул, — ты не хочешь меня на них отпускать? — Боюсь, ты завтра точно не встанешь, — честно признался Андрей. Григорий приоткрыл глаза, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Почему ты… такой злой? — спросил он, и в голосе его не было обиды — скорее недоумение. — Милый, — Андрей на секунду замер, провёл ладонью по его щеке, — я совсем не злой. — Ага, конечно, — Григорий усмехнулся, но усмешка вышла слабой, почти беззащитной. — Почему тогда не хочешь мне дать… завтра пойти на молитву?.. мхг… Андрей вздохнул, ускорился снова, но чуть мягче, чуть бережнее. — Хочу, чтобы ты отдохнул. — Я ведь… и так достаточно… отдыхаю… — выдохнул Григорий, и пальцы его легли на затылок Андрея, поглаживая, успокаивая. — Знаю, — кивнул Андрей. — Ну так… — Григорий приподнял голову, глядя ему в глаза. — Почему… ты так себя… ведёшь? — Беспокоюсь за тебя, — просто ответил Андрей. Григорий замолчал. Смотрел на него — на это серьёзное, напряжённое лицо, на складку между бровями, на тени под глазами, которые не исчезали даже сейчас, в минуты близости. — Боже, — выдохнул он наконец, качая головой. — Я что, маленький ребёнок, по-твоему? — Нет, — Андрей покачал головой, и лицо его вдруг смягчилось, потеряло ту жёсткость, которая пугала Григория. — Но ты мой маленький ангел. И я хочу оберегать тебя. Григорий смотрел на него долго — так долго, что Андрей начал беспокоиться, не сказал ли что-то не то. А потом Григорий рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но в этом смехе было столько тепла, сколько не хватило бы, чтобы растопить вековые льды. — Боже, — повторил он, уже мягче, — ты сейчас ведёшь себя как озабоченный. — Прости, — Андрей опустил глаза, и в его голосе послышалась вина. — Ладно, — Григорий потянулся, обхватил его лицо ладонями, заставляя посмотреть на себя. — Давай закончим с нынешним делом, а потом поговорим. Он не стал ждать ответа. Притянул Андрея к себе и поцеловал — медленно, глубоко, с той особенной нежностью, которая появляется только между теми, кто прошёл через боль и страх и остался друг у друга. Поцелуй углублялся, становился жарче, откровеннее, и Григорий отдавал себя в руки старшего — полностью, без остатка, доверяя каждому движению, каждому прикосновению. В комнате было тихо. Только их дыхание — одно глубокое, другое частое — нарушало эту тягучую, почти священную тишину. За окном всё так же тянулись монастырские ночи — холодные, строгие, полные правил и запретов. Но здесь, в этой маленькой келье, не было правил. Была только любовь — неправильная, запретная, но от этого ещё более жаркая. И они тонули в ней — без остатка, без страха, без оглядки. Потому что иногда единственное, что стоит делать — это просто быть рядом. Даже когда весь мир против. Они лежали в темноте, переплетённые, уставшие, счастливые. Григорий уткнулся носом в плечо Андрея, водил пальцем по его ключице, чертя невидимые узоры. Андрей гладил его по волосам — медленно, задумчиво, будто прощался с чем-то. — Гриш, — сказал он тихо, в потолок, не глядя на любимого. — М? — отозвался тот сонно. — Я хочу отсюда уйти. Григорий приподнялся на локте, заглянул в лицо Андрея. В полумраке глаза старшего блестели — не от слёз, от решимости. — Куда? — спросил Григорий. — Не знаю, — Андрей пожал плечами. — Но не сюда. Не в этот монастырь. Не в эти стены. Григорий помолчал. Потом кивнул — просто, без лишних слов. — Хорошо, — сказал он. — Я с тобой. — Ты уверен? — Андрей повернул голову, вглядываясь в его лицо. — Ты здесь нашёл друзей. Переводы. Своё призвание. — Моё призвание, — Григорий коснулся губами его щеки, — это ты. Всё остальное — дело наживное. Андрей не ответил. Только выдохнул — долго, шумно, как человек, который нёс тяжёлую ношу и наконец-то сбросил её. И обнял Григория крепче, прижимая к себе. За окном занимался рассвет — серый, холодный, монастырский. Первые лучи солнца пробились сквозь узкое окно, упали на разбросанные вещи, на потухшую лампаду, на лица — одно спокойное, другое — задумчивое. --- Прошёл месяц. Они ушли ночью — тихо, как воры, не прощаясь. Андрей нёс в руке узелок с самым необходимым, Григорий — свою заветную тетрадь с переводами. За спиной остались стены, которые душили, молитвы, которые не спасали, и память, которую хотелось забыть, как страшный сон. Они шли через лес, держась за руки, и когда рассвело, остановились на холме. Внизу, в долине, дымились трубы маленькой деревни. Жизнь. Настоящая жизнь. — Ну что, — спросил Григорий, поворачиваясь к Андрею, — страшно? Андрей посмотрел на него — и улыбнулся. Впервые за долгое время — светло, открыто, без тени прежней боли. — С тобой — нет, — ответил он. --- Спустя год. Они жили в маленьком домике на окраине деревни. Григорий устроился переписчиком книг — его почерк ценили, заказов было много. Андрей работал в поле, помогал соседям — руки у него оказались золотые, а спина, наконец, перестала болеть. По вечерам они сидели на крыльце, пили чай с мятой и смотрели на звёзды. Иногда Григорий доставал свои переводы и читал вслух — не для кого-то, просто так, для тишины. Андрей слушал, положив голову ему на плечо, и думал о том, как странно устроен мир: всего год назад он хотел умереть, а сегодня — боялся не успеть прожить достаточно долго, чтобы быть счастливым. — Гриш, — позвал он однажды вечером. — М? — отозвался тот, не отрываясь от тетради. — Я рад, что тогда, в монастыре, мне подселили тебя. Григорий отложил перо, посмотрел на него долгим, тёплым взглядом. — Я тоже рад, — сказал он. — Хотя сначала ты казался мне странным. — А сейчас? — Андрей приподнял бровь. — Сейчас, — Григорий наклонился и поцеловал его в губы, — сейчас ты кажешься мне самым правильным человеком на земле. Андрей улыбнулся, обнял его и прижал к себе. Внутри, там, где когда-то жила только боль, теперь цвела тихая, спокойная радость. --- Прошло много лет. Они состарились. Волосы Андрея, когда-то светлые, стали совсем белыми, а у Григория появились морщины вокруг глаз — от улыбок, которых в его жизни было так много. Они всё так же жили в своём домике, только теперь вместо переводов Григорий писал мемуары, а Андрей вязал внукам носки — у соседской девчонки родилась двойня, и они стали крёстными. Однажды вечером, сидя на крыльце, Григорий отложил рукопись и спросил: — Ты жалеешь о чём-нибудь? Андрей задумался. Потом покачал головой. — Только о том, что мы встретились не раньше, — сказал он. Григорий улыбнулся, взял его морщинистую руку в свою и поцеловал. — Всё правильно, — сказал он. — Мы встретились именно тогда, когда должны были. Закат окрасил небо в розовый и золотой — такой же, как в тот день, когда они впервые поцеловались в монастырской келье. Внутри было тепло. И тихо. И было то самое, ради чего стоило жить — даже когда жизнь уже почти прожита. Они сидели на крыльце, глядя на заходящее солнце, и молчали. Потому что иногда самые важные слова не нужно произносить вслух. Иногда их можно просто чувствовать — кожей, сердцем, душой. И это было счастье. Настоящее. Выстраданное. Вечное. Конец