Теннисная ракетка

© Ах, весна, какое романтическое время!... Все рады, улыбаются и счастливы... Цветы в руках подруг, любовь царит вокруг!

***

Байрон отложил секатор, который верой и правдой служил ему не один хренов сезон. Инструмент лег на деревянную скамейку, выкрашенную в выцветший, тем не менее все так же узнаваемый голубой цвет, звякнув металлом о металл - там лежали садовые ножницы, норовившаяся удрать бечевка и пара рабочих перчаток. Перчатки, кстати, Байрон снял давно, у него принцип на сей счет таков, что руки должны землю чувствовать, без этого сад не сад, а так, баловство, грош цена такому хозяйству. Байрон разогнулся, хватаясь за несчастную поясницу. Дряхлая уже, блять, не железная - чуть в наклоне покопаешься, сразу дает о себе знать. Пробежался взглядом по молодой зелени у задней изгороди - прет, зараза. Так прет, что никакого сладу с ней нет. Смотреть там, к слову, было на что! Поздняя весна в этом году выдалась на редкость щедрой. Вдоль изгороди, что Байрон собственноручно подновлял прошлой осенью, зеленели молодые побеги плюща. Он его высадил два года назад, прижился далеко не сразу, долго капризничал, сох, желтел, но вот наконец-то смиловался и пошел в рост. Супер! Чуть дальше топорщился куст сирени, каким-то чудесным образом выживший в климате, что, по мнению не самых радушных местных судачил, был для сирени априори неподходящим. Но любящие молоть язычком соседи не учли одного: Байрон являлся упертым человеком, который ни поперек ни вдоль не признавал слова «невозможно». Хоть тресни! Он выхаживал куст, как больного ребенка, так намудохался, все нервы ему вытрепало это растение! Оттого и сирень зацвела еще в начале весны! Да цвела так, что дух захватывало: тяжелые гроздья от стыдливо-лилового до глубокого фиолетового свисали с веток и источали ни с чем не сравнимый аромат, у любого нормального человека бы башню снесло напрочь. Ароматерапия, блин, высший сорт. А под сиренью примостились ландыши, их Байрон привез из одной поездки, и отныне чувствовали себя здесь, судя по всему, прекраснее прекрасного, цветут, аж завидно делается. Воздух сегодня благоухает влажной землей, только что политой из шланга. Над цветами гудят здоровенные, мохнатые, толстожопые пчелки, перелетающие от одного соцветия к другому. В кронах старой яблони трепещат скворцы, облюбовавшие дупло в недалеком апреле и выкармливавшие первый выводок. Ясли, иначе не назовешь! Галдят на весь сад, хлопот полон клюв. Фэнг стоял в чуть расхлябанной позе, с засунутыми в карманы широких джинсов руками. Васильковые волосы отливают на солнце всеми оттенками от лавандового до сапфирового. Завязал он их в растрепанный хвост, который горе-актер, судя по всему, сделал второпях, «тяп-ляп», банально не глядя в зеркало. Подхваченные шаловливым майским ветерком пряди то и дело падали ему на лицо, и Фэнг - Байрон заметил это уже, наверное, в десятый раз за последние несколько минут - раздраженно сдувал их с глаз, но рук из карманов не вынимал. Байрон рассеянно снял очки. Таскал их уже хрен знает сколько лет и они, как назло, сползали на кончик носа ровно в тот момент, когда он меньше всего этого хотел. Принялся протирать их краем рубашки. Да-а, снимешь, протрешь, снова наденешь, а через пять минут - снова снимешь, потому что в мае всегда влажно, и стёкла запотевают от чего угодно! Он водрузил очки обратно на нос, поправил их указательным пальцем - Эдгар в детстве называл это «папиным профессорским жестом», ведь и неспроста, Байрон действительно являлся профессором наук. Сам Байрон в свои сорок с хвостиком - а хвостик, если начистоту, такой, что уже и не хвостик вовсе, а целый хвостище - считать смысла нет! Волосы зачесаны назад, естественно, не так старательно и фанатично, как в молодости, но в любом случае... Стать он не потерял, наверное, в большей степени из-за генетики. Уж спасибо, не подвела.       — Вот что я тебе скажу, — произнес Байрон, вздохнув, — если ты будешь стоять так и дальше, то пустишь корни. А у меня, Бог свидетель, нет ни времени, ни желания, ни лишних рук еще и тебя окучивать. Выныривая из своих мыслей, Фэнг глуповато моргнул, переводя взгляд на Байрона, тотчас осознавая, что его только что сравнили с растением. Зашибись, приехали. Прядь опять-таки упала ему на нос, и он снова ее сдул. На этот раз с плохо слышным «да блин!». Удостоверившись, что бечевка больше не рассыплется куда только можно, Байрон аккуратно свернул ее в моток и положил обратно на скамейку. Стоит подметить, что Байрон редко торопился, он обзавелся полезной привычкой не нервничать в лишний раз и не спешить, как в задницу ужаленный. Поэтому, стоя посреди вполне себе ухоженного сада он был совершенно готов провести остаток дня, слушая тишину и ощущая не быстротечность своего счастья. Но тишина - он знал это наверняка, - если рядом терся простофиля Фэнг, долго не задерживалась. Такая уж у китайского мальчика была... Суперспособность?       — Как твои дела в театральном? — спросил мужчина, дабы разбавить волнующую его тишину. Фэнг засиял аки солнышко. Он выдернул руки из карманов, взмахнул ими, едва не задев ветку сирени, да эмоционально и сумбурно заговорил. Нет, не заговорил! Скорее затараторил, застрочил, точно пулемет, сотни лет пролежавший без дела, отчего пришло времечко наверстывать упущенное.       — Ой, вы даже не представляете, мистер Байрон! — Фэнг руками всплеснул так, что еще чуть-чуть и взлетел бы птицей, — У нас там такое творится, такое! Ахтунг. Вы же помните, я рассказывал про нашего режиссера?              — Помню, мальчик мой.       — Так вот, он на прошлой неделе решил, что мы ставим «Гамлета». Не какую-нибудь современную и клевую адаптацию, а бред сивой кобылки! Я ему говорю: «Базз - его, кстати, взаправду Базз зовут, все его так зовут кроме его мамы, она кличет его Баззи, что его жутко бесит, - так вот, я ему говорю: Базз, мы же в прошлом месяце играли «Кошку на раскаленной крыше», у нас бюджет - пять долларов и пачка чипсов, каким образом мы должны играть?!» А он говорит, что я его взбесил и поэтому я буду играть Гамлета. И все. Я теперь Гамлет... Вы бы видели лицо Колетт, когда она узнала, что Офелию будет играть какая-то новенькая девочка с первого курса, которая и текст путает. Колетт, это, кстати, моя подружка, я вам про нее рассказывал, у нее голос как у сирены, ржет так, что у меня уши закладывает. Эй, ну хоть вы-то не смейтесь. Пф, Байрон и не думал хохотать, вслух так точно. Напротив, слушал внимательно, с интересом, и, что вообще редкость, не лез поперек батьки в пекло.       — Представляю, — сказал он. — Продолжай.       — И я теперь учу этот дебильский текст, — Обрадованный, что его не перебили, разогнался еще сильнее, хотя быстрее уже некуда, — Вы знаете, сколько там слов? Я не считал, но это очень, очень много слов! Дофигища! И половина из них вообще не нужны. Вот зачем Гамлет говорит «слова, слова, слова»? Это же тавтология… Он мог бы просто сказать «слова», и все было бы понятно, а он зачем-то талдычит три раза.       — Хм… Любопытно, — пробурчал Байрон, срезая лишние ветви.       — Агась! Я Баззу так и сказал: «Базз, это тавтология». А он мне: «Рот откроешь еще раз - будешь Полонием». А Полоний умирает в середине пьесы, я-то не хочу умирать в середине, мистер Байрон… Я хочу умирать в конце, как положено главному герою.       — Некоторым героям предначертано погибать в свое время, Фэнг. Не важно, конец это или...       — Бре-е-ед. Это, знаете, как в школе: ты либо король, либо шут, и если уж тебя убили, то пусть это будет финал. Ой, кстати, про школу. Вы же профессор, да?       — Мгм.       — Вы не помните, случайно, как анализировать «Гамлета»? А то я пытался читать какие-то статьи, но они все такие заумные, что у меня голова бомбит. Мне бы что-нибудь попроще, без Фрейда. Почему там везде Фрейд? Гамлет что, по Фрейду, хотел жениться на матери? Это же фигня такая.       — Хм...       — Я скоро лопну. Вы бы видели, мистер Байрон, Гертруду в нашей постановке, ее играет тетенька, которой шестьдесят три года, и она красит волосы в морковный цвет, ей, видите ли, сказали, что так она будет выглядеть моложе. Ой, мне плохо, господин Байрон...       — Послушай, Фэнг. Я думаю, что твой Базз не так уж неправ. Возможно, ты идеально подходишь на роль Гамлета, ибо у тебя есть его склонность к бесконечным монологам и неспособность вовремя остановиться. Фэнг улыбнулся по-щенячьи мило. Подобные улыбочки от столь активного парня заставали Байрона врасплох.       — Это комплимент или оскорбление? — спросил Фэнг, прищурившись. Оскорблимент, блин!       — Ни то и ни другое, — ответил Байрон. — Продолжай, ты отвлекаешься.       — А, точняк! — Фэнг хлопнул себя по лбу и снова затараторил. — Так вот, декорации... У нас бюджет, как я уже говорил, пять долларов и пачка чипсов, так что декорации мы делаем сами, из, блин, картона. Я пытался его покрасить, но краска закончилась, и теперь одна стена у нас синяя, а другая коричневая, Базз говорит, что это прикольно, а по-моему, это просто нехватка краски... Убожество... Мужчина в возрасте изредка кивал и слушал, как этот удивительный, абсолютно неспособный замолчать ни на секунду мальчишка вываливает все, что ему что в голову взбредет. Хоть и не желалось ему этого признавать, но он был чрезвычайно доволен этим днем, и этим садом, болтливым, но от того не менее приятным собеседником. Май-сирень-сад! Непоседливый Фэнг рассказывал о том, как они всей труппой пытались соорудить из старой швабры скипетр для короля Клавдия, а швабра в итоге развалилась прямо на репетиции. От этого, вот странность, на душе у Байрона становилось гораздо, гораздо светлее. Прямо-таки хорошо, хоть и непонятно с чего. Радостный тем, что его не перебивали уже… сколько? Минут двадцать, не меньше, Фэнг перевел дух и тут же ринулся в новую тему. Сплошная Санта-Барбара…       — А еще я сегодня пересмотрел «Мстителей»! — выпалил Фэнг, глаза у него загорелись, сродни ребенку перед витриной с комиксами. Бедняга так отчаянно нуждался хоть в ком-то, с кем можно разделить впечатления, что его просто распирало, — Не всех Мстителей сразу, это было бы слишком долго, я бы до репетиции не дополз. Я бы и сам хотел быть Мстителем. Не таким, как Тони Старк, я в технологиях всяких не разбираюсь. Скорее как Человек Паук - болтаю много, а толку... ну, тоже много, но иногда не в тему. Короче, я смотрел финал. Вы знаете, там все-все-все собираются вместе, порталы и... ой, вы же, наверное, не смотрите такое, да? Вы же профессор, у вас другие интересы. Более... возвышенные. Булгаков там, Байрон - в смысле, поэт Байрон, не вы, хотя вы тоже Байрон, это забавно, да? Вы, кстати, читали лорда Байрона? Вам, наверное, в школе из-за имени доставалось? Меня в школе дразнили «феном», представляете? Фэнг - фен! Хотя это даже не смешно, это просто глупо. Ну так вот, «Мстители»... Ох, Мстители…       — Я рыдал! — Да ладно, словно подвиг совершил, которым перед внуками хвастаться можно. Достижение. Хотя, вообще-то, таким оно и было. Напротив, не заплакать при просмотре финала Мстителей - фактически невозможно. Что за черти те, кто не плакал при просмотре концовки? — Не буду спойлерить, хотя фильму уже сто лет в обед, и если кто-то его до сих пор не посмотрел, это его проблемы. Но я рыдал вслух, у меня подушка мокрая была, я не ожидал, что меня так проберет, чесслово, смерть Тони вообще пипец какой-то, мистер Байрон! Мне так обидно за Наташу Романофф, которой пришлось пожертвовать собой ради всех живых существ, а ей и похорон нормальных не забабахали! Ни тебе трибьюта, ничего! Я до сих пор злюсь! Наташа… Тони… Обоже. БожеБожеБоже…       — Несправедливо… Тискал плюшевого котика и сопли жевал…Вот бывает чувство, когда нужно что-то обнимать, потому что иначе сердце просто не выдержит, да? У вас такое было? Хоть разочек? Было ли у такого серьезного человека, как Байрон, нечто такое? У взрослого, блять, мужика! Которому за сорок!       — Было. О-о-ох… Чудно. Фэнгу этого короткого «было» оказалось более чем достаточно, он воспринял его как зеленый свет и понесся дальше, не заметив, что Байрон не уточнил, что именно он имел в виду.       — Вот! Вот! Я-то знал, что вы поймёте! — улыбнулся. — Меня больше всего пробрал момент, когда они собираются вместе и ахуевший от такого выкида кэп, что от такого разворота событий у него самого мурашки до задницы! Я думал: «Они ж как мы!» Конечно не как мы с вами, они-то супергерои, а мы просто люди, но они же команда. И они тоже теряют друг друга, ссорятся, мирятся, жертвуют собой, это же фантастика! Когда кажется, что все кончено, нет, не кончено, всегда есть кто-то, кто придет на помощь, и даже если ты один, ты не совсем один, потому что... Бла-бла-бла! Сколько лишних слов, Фэнг-и! На юношеских щечках, вопреки острым азиатским скулам, проступил пунцовый румянец. Он сунул руки обратно в карманы, потом снова вынул, одернул край футболки и уставился куда-то в сторону яблони. Глупость!       — Извините, — пробормотал он, — я, кажись, разошелся. Сам уже не понимаю, что болтаю... Байрону Фэнг и его метания совершенно небезразличны.       — Не извиняйся, — поддержал мужчина. — Ты говоришь о вещах, которые тебя трогают, в этом нет ничего постыдного. Напротив...Большинство людей твоего возраста не способны сформулировать, что они чувствуют. Это впечатляет. Ты впечатляешь меня, юнец. А хотя-я-я… Фэнг, скорее, не формулировал свои мысли в естественном понимании этого термина, он щебетал невероятно много и долго, задыхаясь в междометиях. Фэнг уставился на Байрона с таким выражением рожицы, будто перед ним стоял не профессор наук, а сам великий Тони Старк собственной персоной. Не то чтобы Байрон был Тони Старком - костюма с реактором не хватало, - но по уровню крутости Фэнг приравнял его к Мстителям мгновенно. Может, где-то между Доктором Стрэнджем и Ником Фьюри.       — Вы правда так думаете?       — Мальчик мой, я всегда говорю то, что думаю, — ответил Байрон, батрача в саду, — А теперь, если ты закончил с супергероями, может, поведаешь, как у тебя дела с монологом «Быть или не быть»? И, судя по тому, как ты размахивал руками, когда говорил о своих многострадальных Мстителях, актерское мастерство у тебя определенно есть. Осталось только подтянуть текст, мальчик мой. Фэнг просиял, личико озарилось ни капельки не умеющей притворяться улыбкой. Байрон не особо придавал его настроению значения, делая вид, что совершенно не растроган. Что в конце концов, он профессор, серьезный человек. Ему не пристало. Болтал, к слову, Фэнг необратимо долго.       — …и вот я ему говорю: «Базз, я не могу играть Гамлета, который сходит с ума, потому что я сам не знаю, как это - сходить с ума» А он мне: «Фэнг, ты актер, ты должен вообразить». А я ему: «Я могу вообразить, что я принц, или что я шпион, или что я говорящий кобель, но как я воображу безумие?! Для этого же надо знать, как оно выглядит изнутри...» И тогда Базз, вы бы его видели, мистер Байрон, он в такие моменты становится похож на профессора, ну, не на вас, вы похожи на профессора всегда, это комплимент, чесслово, так вот... Он меня выгнал с репетиции.       — Вот как? Прямо-таки выгнал?       — Да, мистер Байрон… Я пошел думать о безумии, поплелся в парк, там ведь голуби. Вы знали, что голуби - это, если честно, крысы с крыльями? Я не знал, но теперь знаю, потому что я сидел на скамейке и смотрел на голубей целый час. И знаете, что я понял? Ни-че-го. Я вообще ничего не понял. Тогда я пошел обратно и сказал Баззу, что я не готов играть безумного Гамлета, но могу сыграть Гамлета, который притворяется безумным, потому что притворяться я умею. Это же актёрство, в конце концов. А он мне: «Фэнг, ты гений».       — И?       — И назначил дополнительную репетицию на субботу.       — Это чудная весть, Фэнг. Разве нет?       — Ну мистер Байрон, вы сами подумайте… В субботу… В мой выходной! И теперь я учу монолог и думаю: может, мне действительно сойти с ума, чтобы лучше понять роль? Как вы думаете, это хорошая идея?       — Нет, — сказал он. — Это не хорошая идея. Более того, это одна из худших идей, которые я слышал за последнее время. А я, напомню, работаю со студентами.       — Но я же должен вжиться в роль! — запротестовал Фэнг, чуть поджарые руки от работы под солнцем в который раз взметнулись в воздух, на сей раз едва не задев свисающую ветку сирени. Байрон проследил за траекторией его ладони змеиным взглядом.       — Вживаться в роль, мальчишка, не значит выкорчевывать себя с корнем и топтать свою психику. Актер - это как сад. Его нужно возделывать, поливать, давать отдых почве. Если ты выжгешь землю дотла ради одного урожая, - на следующий год там ничего не вырастет. Ты меня услышал?       — Услышал, — буркнул Фэнг, а глаза у него стали круглые-круглые - видно было, что проняло мальца, — Мистер Байрон, это очень круто, то, что вы сейчас сказали. Я пожалуй запишу в заметки, я туда обычно записываю всякие умные вещички. Можно-можно-можно я запишу? Указать ваше авторство? Как вам больше нравится?       — Мне больше нравится, когда ты бываешь послушным мальчиком и помогаешь мне по саду, — ответил Байрон, вздохнув, — Записывай как хочешь.       — Вдруг вы сочтете за неуважение!       — Как немыслимо. Ладно уж...Поможешь мне собрать срезанные ветки? А то я уже полчаса хожу вокруг них кругами. Фэнг убрал челку с помощью козырька и давай подбирать с земли срезанные ветки. И пусть делал он это не очень умело, то и дело ронял, путал, куда что складывать, и один раз чуть не влетел в ландыши, но пыхтел так старательно, так по-щенячьи хотел помочь, что Байрон аж поплыл. Забытое чувство! Последний раз его так пробирало, когда Эдгар ещё сопливым шкетом был и не научился отгораживаться от него, как от чужого. Провозились в саду до самого вечера, и это было бы громко сказано, если бы со стороны их возня не выглядела именно так: два человека, разделённые пропастью в возрасте, жизненном опыте и темпераменте, с разной скоростью реакции и диаметрально противоположными представлениями о том, что значит «помогать в саду», пытались сделать одно общее дело. Получалось у них, предсказуемо, не очень. Но весело! Фэнг хватал срезанные ветки охапками, не по несколько, как показывал Байрон, а сколько умещалось в руках. Более чем ожидаемо, что и цеплялись они за всё подряд: за куст сирени, за скамейку, о которую Фэнг непременно спотыкался, причем она стояла на одном и том же месте уже лет пять; за его волосы. Один раз он умудрился зацепиться рукавом футболки за ветку плюща. Силясь освободиться, едва не выдрал бедное растение с корнем. Счастливый перспективой быть полезным, Фэнг решил самостоятельно подмести дорожку. Результат превзошел все ожидания, правда, не те, на которые он рассчитывал. Пыль, что он поднял, окутала полсада; спавшие лепестки разлетелись в разные стороны. Криворукости, в общем-то, у него с лихвой. Ближе к вечеру в кои-то веки закончили. Ветки были собраны, не так аккуратно, как хотелось бы Байрону, но все же собраны. Лепестки подметены, естественно, далеко не все, и половина из них покоилась в совершенно неподходящих для этого местах, но сам факт имелся. Дорожка очищена от пыли, инструменты сложены на скамейку. Фэнг горд за себя, но тем нее он очень утомлен, и думается ему, «почему это так выматывает?», или, нет, «зачем люди вообще занимаются садоводством?». Тяжело же! Байрон, блять, как-то во время их бесполезного разговора, возьми и ляпни про Эдгара. Фэнг, ясное дело, уши навострил. Ладно уж, он и так знал, что у Байрона сын есть, его ровесник, но знал про него лично - та-дам, нихуя конкретного. За все время их с Байроном общения, пока они бок о бок трутся, он этого Эдгара видел хорошо если раз двадцать, и они, блин, ни словом не перемолвились. Как не родные. А родными стоило друг друга считать, учитывая как много раз Фэнг шатается к господину Байрону! Из разговора Байрона, Фэнг узнал, что Эдгар всегда был таким. Замкнутым, нелюдимым, нетипичной личностью. С детства предпочитал книги людям, тишину - разговорам, а компания ему вообще нахрен не сдалась, вечно сам по себе, никуда не вписывается. В последние годы ни разу не назвал его «папой», одно лишь неблагодарно-сухое «отец», а между ними возрослась стена, с годами становившаяся только выше, и теперь фиг перелезешь ты ее. Фэнг пытался уложить услышанное в голове, но оно не укладывалось. Он же сам - душа компании, общительный, привыкший к тому, что люди тянутся к нему сами, как мотыльки на свет, и это норма, это жизнь. Поэтому сама идея того, что можно жить в одном доме с отцом и не разговаривать с ним, ощущалась странно и неправдиво. Если бы у Фэнга имелся отец, он бы, вероятнее всего, не отходил от него ни на шаг, прилип бы как банный лист! А в поле зрения с недавних пор нарисовался мистер-господин Байрон, в котором он видел недостающую отцовскую фигуру. Самого Эдгара Фэнг, прямо скажем, не впечатлил. Вернее, впечатлил, но совсем не так, как тому, наверное, хотелось бы. Эдгар смотрел на Фэнга - когда, пхах, Его Величество вообще удостаивало горе-актера взглядом, - как на грязь из-под ногтей. Он не отвечал на приветствия, или отвечал так коротко, что лучше бы молчал, честное-пречестное. Он не поддерживал разговоры, хотя, нет уж, поддерживал! Вот только очень сухо, что Фэнг пару раз не сразу врубался, что его только что круто оскорбили. Наушники при нем надевал, дверь перед носом захлопывал, любые попытки диалога пресекал на корне. Такому человеку, как Фэнг, что мог разговорить кого угодно, было мега сложно с личностью, которая была ну никак не заинтересована в общении. Хоть общайся, не общайся - по барабану. И это его... задевало? Нет, не совсем. Скорее озадачивало. Да! Как озадачивает головоломка, что невозможно решить. Как озадачивает дверь, которая не открывается, сколько ни дергай ты эту треклятую ручку! И, опять же, Фэнг не привык к тому, чтобы его игнорировали. Он привык к тому, что люди улыбаются ему в ответ, смеются над его шутками, хлопают по плечу. Его любят! Иначе просто не может быть!       — Ты хочешь с ним познакомиться? Фэн пытался вытащить из волос запутавшийся листок. Стало неловко и до очевидного смешно. Вопрос застал его врасплох…       — Я... — заикается, — Я не знаю? Он же ваш сын, мой ровесник. И мы, вроде как, должны были бы общаться? Или хотя бы здороваться? Но он на меня так смотрит... — Фэнг осекся, подбирая слово, — Как на пустое место. Нет, хуже. Как на пустейшее пустое место! Я пару раз пытался с ним заговорить, ну, просто «привет, бро! как дела?!», ничего такого, а он в ответ так... даже не знаю, как описать. Не грубит. Просто... смотрит? Я сразу чувствую себя идиотом, не люблю чувствовать себя таковым. С ним я начинаю нервничать, еще больше болтать, и тогда он смотрит на меня ещё выразительнее, и я понимаю, что делаю только хуже, мистер Байрон… У-у-у, приплыли.       — Ты ему интересен.       — Что?! Простите, мистер Байрон, но вы, наверное, не того Эдгара имеете в виду? Может, у вас есть второй сын?       — Нет, второго сына у меня не имеется. И я не говорю, что ты ему нравишься. Я говорю, что ты ему интересен, это разные вещи. Да и к тому же, когда я пытаюсь с ним говорить, он иногда спрашивает про тебя. Эдгар. Спрашивал. Про. Фэнга. Эдгар спрашивал про него?!       — Он думает, что я тупой, — сказал Фэнг, насупившись, — Он говорил по телефону, а я проходил мимо, сказал что-то вроде «как меня задолбал этот тупой парень, который все время торчит у отца». Я не обиделся, но я ведь не тупой! Да, в квантовой физике я ни бум-бум, и Шекспира всего не осилил, беседы светские - не мой конек, но я не тупой. И я не знаю, как ему это доказать. И надо ли вообще доказывать. Может, проще просто не лезть? Фэнг глупый, глупый растерянный мальчишка, который понял, что мир устроен всяко сложнее, чем ему казалось.       — Слушай, мальчик мой. Я тоже думал, что если кто-то считает меня неправильным, то мне нужно доказать обратное. Спорить, объяснять, переубеждать. Но с годами я понял, что доказательства не работают, люди видят не то, что ты им показываешь, а то, что они хотят увидеть. И единственное, что ты можешь сделать, - это продолжать быть собой. Тот, кто готов тебя понять, обязательно поймет. А тот, кто не готов... — он развел руками, — что ж, ты все равно не сможешь его заставить.       — Это типа «будь собой, и точка»? — спросил он. — Ахренеть мотивация, профессор!       — Не исключено, мальчик мой.

***

Ты ему интересен. Что значит «интересен»? В каком смысле? В самом его обычном понимании? Или - и от этой мысли у Фэнга внутри все-все-все сладко замирало, - в каком-то другом смысле? О которой даже подумать грешно, стыдно до жара в щеках. Стоило только допустить эту мысль, как она начинала расти, шириться, заполнять собой все, остановить ее было уже невозможно. Интересно, Эдгар тоже так думает, что чувства, если дать им волю, разрастутся и захватят все, утонешь в них, как в болоте? И поэтому он их не дает, держа на коротком поводке? И поэтому он молчит, смотрит волком, и отгораживается всеми подручными способами? Он думал о том, что Эдгар, наверное, тоже его анализирует. Не так, как сам Фэнг анализировал его, Фэнг думал о ком-то сумбурно, эмоционально, перескакивая с одного на другое! В в голове у Эдгара все устроено иначе, сложнее, запутаннее, и там нет места для простых категорий вроде «нравится-не-нравится». Детский лепет! Блин, а если серьезно! Все по-новой!Каким образом он вообще может быть интересен такому человеку?! Не как ученик Байрона, дескать, «тупой парень». А как... кто? Собеседник? Да нет, Эдгар не ищет собеседников, у него, судя по всему, их и так нет, и ему это, кажется, нравится. Друг? Смешно! Смешнее смешного! Эдгар не похож на человека, который нуждается в друзьях. Тогда кто? Просто человек, оказавшийся рядом, не требует ничего взамен, не обижается на колкости, не перестает пытаться, когда его игнорируют? Должно быть, Эдгару, при всей его закрытости, нужно именно это: кто-то, кто не сломается о его холодность. Таких людей мало, Эдгар, ты слишком многого требуешь... Возможно, Эдгар на самом деле не считает его интересным. Возможно, Байрон ошибся, он же не читает мысли, он просто очень хорошо знает своего сына, но даже он не может знать всего. Эдгар смотрит на него так вовсе не потому, что он ему интересен, а потому, что Фэнг его раздражает, потому что они как две планеты с разной гравитацией: вот вроде бы вращаются вокруг одного солнца (и солнце это - Байрон, кто бы сомневался, ха), но никогда не сближаются, ибо их орбиты лежат в разных плоскостях. И, да, спасибо, это правильно, это хорошо. Не всем людям нужно становиться ближе. Определенно не всем. Байрон не стал предлагать Фэнгу уйти, чего уж там, даже не заикнулся об этом! Однако, когда воздух сделался прохладно-зябким, он поднялся со скамейки, крякнул, и коротко бросил через плечо, что отправляется готовить ужин. Конечно же, Фэнг вызвался за ним же. Кто бы сомневался? И вот теперь они были на кухне. Кухонька у Байрона была под стать ему самому, старенькая, ухоженная, с деревянными шкафами, с медной утварью, развешанной по стенам, пучками сушеных трав. На плите что-то булькало в кастрюле, повязав поверх рубашки старый, выцветший фартук (судя по его виду, он помнил времена, когда Эдгар был маленьким и не отказывался от отцовской стряпни), Байрон возился над ужином. Фэнгу была отведена роль помощника, и он, надо признать, справлялся с ней куда лучше, чем с садовыми работами. По крайней мере, на кухне не было цветов, которые можно было бы случайно выдрать с корнем, и метлы, которой можно было бы поднять пылевое облако до самых небес. Сам не заметив как и почему, Байрон сильно привязался к этому мальчишке. Это случилось не сразу! Поначалу Фэнг был просто одним из многих, шумный студент, который вечно опаздывал, забывал что-то важное, боролся с хвостами по учебе, тараторил без умолку. Байрона многое раздражало в людях, а Фэнг не раздражал, удивительно. Есть вероятность, что дело было в его щенячьей искренности, Байрон увидел в нем то, чего ему так не хватало все эти годы: сына. Один получил отца, а другой второго сына... Оба в плюсе. Нет, Байрон никогда бы не признался в этом вслух. Даже самому себе, Господь, с трудом. Но факт оставался фактом: мужчина очень ждал этих визитов. Дни, когда Фэнг появится на пороге с неизменным «Мистер Байрон, я не опоздал?» - были сродни успокоению! Ждал его болтовни, вопросов, неспешных шуток. Ждал, когда сможет снять очки, протереть их и, пряча улыбку, бросить что-нибудь ехидное, чтобы увидеть, как юноша сначала надуется, а потом рассмеется. Ученик не умел обижаться, по крайней мере, на Байрона. И это тоже было чем-то новым, вопреки всему, седой, привыкший к одиночеству профессор, в кои-то веки чувствовал себя более-менее нужным. Как тут не привязаться, раз все так сложилось? Стоя на кухне и наблюдая за тем, как Фэнг, высунув язык от усердия, пытается нарезать морковь идеально ровными тоненькими кружочками (получалось, предсказуемо, не очень, но он старался), Байрон поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы парнишка в принципе уходил. Что он с удовольствием поставил бы еще одну тарелку на стол для Фэнга, ибо тот каким-то непостижимым образом умудрился пробраться в его родительское сердце. Жили бы душа в душу... Байрон помешивал что-то в кастрюле, Фэнг тем временем крошил овощи. Да вот только морковка, вылетевшая из-под ножа в третий раз, напоминала, что с кулинарией у него пока что шапочное знакомство. Тишина вместе с профессором нисколько не тяготила. Однако, Фэнг не был бы собой, если бы не порвал ее в клочья ближайшим выкидом.       — Мистер Байрон, — начал было Фэнг, хрустя морковкой, — можно вопрос? Да, я понимаю, что вы устали от моих вопросов, их сегодня было уже штук пятьдесят, и половина из них была глупыми. Этот, чего скрывать, тоже глупый, но я все равно спрошу. Можно?       — Можно.       — А Эдгар когда-нибудь был другим? Я имею ввиду, мистер Байрон, не таким, как сейчас. Может, в детстве, в школе? Извините... Просто вы его отец, вы его знаете дольше всех, и вы должно быть помните что-то такое. Что-то, что объяснило бы... ну, почему он так со мной. Это из-за меня? В чем я провинился? ... Байрон вздохнул.       — Ну, может быть, не только из-за меня, я понимаю, что я не центр вселенной, хотя иногда веду себя так, будто это не так, но я просто думаю: может, я сделал что-то не то? Может, мне не стоило так много болтать? Я его задел, обидел? Я часто так делаю, говорю что-то, не подумав, а потом оказывается, что это было больно для человека, а я даже не мозгами не пораскинул. Опираясь бедром о кухонный стол и скрестив руки на груди, Байрон крепко задумался. Чего бы ему такого толкового высказать Фэнгу?       — Нет, Фэнг. Эдгар не всегда был таким. Когда он был маленьким, совсем маленьким, до школы, он был другим. Не таким, как ты, разумеется.       — Не как я? В смысле?       — В том смысле, что мой сын никогда не был болтливым, не бегал по саду, размахивая руками, не задавал по пятьдесят вопросов в минуту. Мой сын очень любил рисовать, а однажды нарисовал меня с огромными очками и подарил, этот рисунок до сих пор где-то у меня.       — А... Как мило... Что же потом, мистер Байрон?       — Он изменился. Мой сын изменился. Вероятно, в школе, еще где-то, понятия не имею. Пытался помочь, он отталкивал, походы к психологу тоже не дали какого-то результата. Сейчас он уже не рисует, не улыбается, не выходит из комнаты, если я дома. Некоторые вещи человек должен пережить сам, ты не можешь залезть к нему в голову и все исправить, как бы сильно тебе этого ни хотелось.       — Но...Я бы...-       — Пойми, это не из-за тебя, Фэнг. Он такой со всеми, со мной тоже. Ты не виноват. В любом случае, ты можешь сделать то, чего не смог я.       — Что? О чем вы, мистер Байрон?       — Ты - не я, и ты не его отец. Ты не часть его прошлого, которую он предпочел бы забыть. Ты - настоящее. Признаться честно, тот превелико философский разговорчик Фэнг не особо понял, да и неясно, к чему такие речи от его псевдонаставника.

***

Фэнг вышел на задний двор. Хотя, давайте начистоту, никто бы его туда не выпер по доброй воле. Просто Байрон велел «не мешаться под ногами», а это, как показала практика, означало примерно следующее: «Иди куда угодно, мальчик мой, но желательно за пределы видимости и слышимости, или я за себя не ручаюсь». Фэнг, будучи парнем понятливым, послушно вымелся наружу. Что еще оставалось? Конечно, он не планировал там оказываться, планы были совсем другие, в основном связанные с тем, чтобы крутиться где-нибудь поближе к кухне и выпрашивать у Байрона угощение. Но имеем что имеем. Ну что там может быть интересного? Трава, старая теннисная площадка, Байрон все грозился привести ее в порядок... И Эдгар. Стоп. Погодите, что? Встретить здесь сына профессора, честно признаться, Фэнг ну вообще не ожидал! Ему думалось, что Эдгар как обычно заперся в своей комнате, надев наушники. Но нет. Сегодня все всяко иначе! Планеты выстроились в ряд, вселенная решила пошутить. Чудеса, да и только. Фэнг осторожно подошел к скамейке, остановился на безопасном - как ему казалось, - расстоянии и замер. Что дальше-то? Сесть? Стоять? Заговорить? А если укусит? Ну, конечно, это совсем неприлично, такое про кого-то говорить. Будто перед ним не Эдгар, а дикий зверь какой-то, собака бешеная, к примеру. Честное слово, еще немного, и Фэнг бы начал прикидывать, куда бежать, если тот вдруг кинется. Да, невоспитанно, а разве кусаться - это воспитанно?! Может быть, этот майский вечер действительно был особенным. Фэнг стоял чуть поодаль от скамейки, засунув руки в карманы, не из привычки, а потому что действительно понятия не имел, куда их деть! Не скрестишь же на груди, как Эдгар, это будет выглядеть так, точно он обезьянничает. Не развесишь вдоль тела, будет казаться, что он солдатик на параде. Вот и пришлось прятать в карманы... И глядеть некуда. Звезды - красиво, конечно, но что на них смотреть, если ты не астроном? Яблоня - ну, яблоня как яблоня, ветки, листья, ничего нового. Кроссовки... Их и без того до самых потертостей и царапин изучил! Вон та, на левом носочке, появилась, когда он споткнулся о порог у Байрона. А та, на правом боку, после того, как он неудачно слез с дерева, когда помогал Байрону собирать персики. Целая биография, блин. Устав разглядывать кроссовки, Фэнг поднял голову и вдруг обнаружил, что Эдгар смотрит на него. Фэнг за всю свою жизнь ни разу не терялся в присутствии другого человека, но из-за Эдгара ему сделалось очень не по себе! Еще до того, как плющ оплел изгородь, сирень разрослась так, что заслонила полнеба, - Байрон устроил на заднем дворе площадку для уличного тенниса. Ладно уж, без разметки и сетки профессионального уровня, но вполне настоящую, с утрамбованной землей, коробкой ярко-желтых мячей, которая так и стояла под скамейкой. Фэнг заметил ее краем глаза еще раньше, да только не осмелился предложить профессору сыграть вместе. А сейчас он и так оприходовал любые нормы, поэтому, чтобы отвлечься, вытащил из коробки один мячик и подбросил его в воздух. Поймал-подбросил-поймал-подбросил... Мячик пртземлился прямо у ног Эдгара. Фэнг был более чем уверен, что этот парнишка со странным стилем в одежде, причесоном а-ля «эмо-стайл, привет из двухтысячных», вот-вот его словарно обпоносит за такую наглость. Чтобы неповадно было! А нет! Эдгар наклонился, подобрал мяч с земли и покрутил его в руке. Фэнг заметил черный маникюр, явно свежий. Пальцы у Эдгара длинные, с острыми костяшками, и мяч в них смотрелся как-то... красиво. Да, очень красиво... Да уж, не думал Фэнг, что ему станет нравиться чья-то бледная рука... Размахнувшись, бросил мяч обратно, Фэнг с трудом успел подставить ладони. И вот так они начали перебрасывать друг другу этот несчастный мяч. Фэнг то и дело ронял его, смеялся над собой и бежал подбирать его из-под куста сирени. Поразмыслив, что Эдгар никуда не ушел и не достал телефон, чтобы уткнуться в экран, решил, что терять ему, в общем-то, нечего. Хуже, чем есть, уже не будет. Повинуясь своим трепетным чувствам, наклонился к коробке под скамейкой и вытащил на свет божий две старые ракетки. Ох, ну и видок у них был...потрепанный, рукоятки обмотанны синей изолентой. Уродцы самые настоящие! Одну из них он сунул под мышку, а вторую протянул Эдгару.       — Ну что, — засиял азиат, — может, сыграем по-настоящему? А то что мы как дети, мячик туда-сюда. Я, если честно, подаю не очень. Вообще-то - откровенно плохо, но я буду очень стараться! Очень-очень! Эдгар посмотрел на протянутую ракетку как на дохлую мышь, которую сердобольный кот притащил на порог. Молчание затянулось до такой степени, что Фэнг начал сомневаться, не совершил ли он сейчас самую большую глупость в своей жизни. К счастью, нет.       — Ты предлагаешь мне играть с тобой в теннис на площадке, которой сто лет не пользовались и ты типа надеешься, что я скажу «да»? Фэнга такой ответ ничуть не смутил. Напротив, он воспринял это как приглашение к диалогу!       — Ну, — он пожал плечами, глаза горели, — я надеюсь, что ты скажешь «да». Или хотя бы «я подумаю». Или «убери это от меня, пока я не засунул эту ракетку тебе в очк...» - ну, ты понял. В общем, я самый настоящий оптимист, так что погнали!       — Ты знаешь хоть что-нибудь о теннисе?       — Конечно! Например, я знаю, — с готовностью отозвался Фэнг, улыбаясь, — что в теннисе кричат «аут», когда мяч улетает не туда и если я продую, то смогу сказать, что ракетка была старая. Этого достаточно? В темных глазах промелькнуло что-то отдаленно похожее на... нет-нет, не на симпатию. Скорее, на обреченное принятие неизбежного.       — Ты пиздец странный.       — Да-а, я такой… Стоп, что?       — Каким образом отец тебя вообще все время выхаживает и терпит твое общество…       — Эй! Ну все, хорош кукситься! Я не глухой! Эдгар ничего не ответил, вставая на противоположную сторону теннисной площадки. Ракетку он держал правильно... Черт. Для Фэнга этот вечер закончится полнейшим фиаско. Желтый снаряд впечатался в землю у него за спиной. Он не отбил! Да как?! Фэнг ведь даже не успел нормально сообразить.       — Я не успел заметить! — давай оправдываться, — Это что, какая-то магия? Ты можешь не отвечать, я все равно не поверю, что это было сделано без заклинаний.       — Для тупоголового узкоглазого имбецила - все в мире магия, — вздохнул Эдгар.       — Что? — поразился Фэнг. Ему послышалось?       — Что? Ничего, блин... Эдгар перекатывал второй мяч в ладони, что Фэнг предусмотрительно вытащил из коробки, и выражение его лица было таково, что Фэнгу не по себе сделалось. А соперник-то не промах! Дальше пошло не лучше... Фэнг попытался подавать сам, и это было ужа-а-асно. Первая его подача улетела в сирень. Вторая вверх, едва ли не сбив пернатого. Третья каким-то чудом перелетела через сетку, Эдгар сумел ее отбить, впечаталась она в землю, на этот раз слева от Фэнга, так близко, что тот кое-как успел отдернуть ногу. Он силился взять реванш, когда Эдгар снова подал, поэтому, собрав всю свою волю в кулак, Фэнг зацепил мяч краем ракетки. Мяч взмыл вверх, Фэнг задрал голову, провожая его взглядом. Вернется или нет? Да, нет? Нет, да? Вернулся... Приземлившись ровно на макушку Фэнга и, отскочив, покатился кубарем по земле.       — Впечатляет, — Эдгар стреляет глазками, они у него не хуже чем у его отца - любителя нетипичных питомцев-змеенышей, — Умудрился отбить мяч собственной головой, м-м-м, отпад. Хотя, чего там отбивать, и так все давно отбито.       — Ха-ха, очень смешно, — недовольно пробурчал Фэнг, потирая ушибленную макушку. Эх, попытка не пытка! Фэнг подал опять. Мяч перелетел через сетку, и Эдгар в каком-то смысле удивился. Конечно, удивление и шок межгалактического масштаба долго не продлились, Эдгар скоротечно отбил под таким углом, что Фэнг, даже если бы сильно-сильно захотел, не смог бы дотянуться. Стоит подметить, что играл Эдгар прекрасно, Фэнг и рядом не имеет права стоять. К слову, про Фэнга, он метался по своей половине корта, как в жопу ужаленный, спотыкался о корни яблони, что выпирали из земли в тех местах, куда он собирался наступить; один раз едва не врезался в изгородь, ибо неправильно рассчитал траекторию; еще раз чуть не навернулся на ракетку, которую уронил, пытаясь дотянуться до мяча, летящего в противоположную сторону. Фэнг весь запыхавшийся, растрепанный, с прилипшей к потному лбу челкой, пока Эдгар весь сухой, спокойный, лишь слегка порозовевший от вечерней прохлады. Думается, что может быть бессмысленнее, чем играть в теннис с человеком, который не попадает по мячу три раза из четырех? Отчего то Эдгар все равно играл, даже - о чудо из чудес - начал иногда комментировать!       — Слушай, дурачок узкоглазый...Ты держишь ракетку, как сковородку, — сказал он после того, как Фэнг промазал по мячу, и тот улетел далеко-далеко. — Если ты попытаешься пожарить на ней яичницу, у тебя, возможно, получится лучше. Хотя с яйцами ты, наверное, тоже не в ладах. М... Смотря какие яйца, ха-ха...       — Это что еще за подколы?! Я отлично готовлю яйца! — возмутился Фэнг, выдирая мяч из кустов и пытаясь не думать о том, что Байрон, увидев это, ощутил бы тот еще испанский стыд, — Я делаю потрясающий омлет, меня мистер Байрон… эм… твой отец научил. Эдгар приподнял черную бровь.       — Байрон научил тебя готовить... М-м, вот как. Мой отец, который даже меня не научил готовить. Он вообще позабыл, что я существую, стоило тебе свалиться ему на голову.       — Эй, это не так... Он не забыл, он говорит о тебе. И когда он это делает, у него вот здесь, — Фэнг неопределенно махнул рукой в район своего лица, — вот здесь появляется что-то такое... не знаю, как объяснить. Любовь? Типа...твой папа явно лю...-       — Подавай, — отрезал Эдгар, переводя тему, — И постарайся на этот раз не отбить мяч головой, а то я начну думать, что ты специально, ради моего развлечения. Хотя какое уж тут развлечение - цирк, да и только.       — Слушай, Эдгар, — он прищурился и ткнул ракеткой в его сторону, — если тебе нужно развлечение, так и скажи. Я умею не только мяч головой ловить.       — Нет, спасибо. Я поберегу свою психику.

***

Разом обессилев, ребята побросали ракетки и без лишних слов плюхнулись на дощатые ступени заднего крыльца. Эдгар заныкался рядом с Фэнгом, на безопасном расстоянии, все-таки не хотелось боками тереться об друг друга. Не дай Бог, локтями столкнуться. Ну его! Фэнг вытянул ноги, уперся пятками в нижнюю ступеньку.       — А можно вопрос? Немного неловкий. Но я все равно спрошу, потому что я - это я, и ты уже, наверное, привык.       — Да. Валяй уже. Фэнг чуть помедлил, подбирая слова - что само по себе было событием, потому что обычно он их не подбирал, а вываливал сразу, пачками, как попало! Но сегодня... Он впервые говорил с Эдгаром, и надо было максимально цензурить свой словарный запас.       — Почему мы раньше не общались? — спросил он наконец, кусая нижнюю губу, — Вот так, как сейчас? Я же приходил сюда кучу раз, торчал у твоего отца где только можно. Я уже выучил расположение всех комнат в этом доме, хотя в некоторые меня не пускали. Я не обижаюсь, — добавил он быстро, заметив, как напрягся Эдгар, и как у него забегали глазки, — то есть, может, немного и обижался, но я не к тому. Я просто хочу понять: почему? Что я сделал не так? Или что я должен был сделать, чтобы ты не уходил?       — Ты ничего не сделал. Во мне дело, не в тебе. Я не умею... вот это вот все. — Он махнул рукой, обводя и сад, и крыльцо, Фэнга, весь этот долбаный разговор, вечер, эту гребаную близость. Всё, блять. — Говорить нормально - и то не умею. И я не знаю, зачем тебе это, зачем тебе я. У тебя полно друзей, я от отца узнал. Ты трепло общительное, с кем хочешь договоришься. Ты можешь поговорить с кем угодно, отец тебе доверяет, а он собеседник непростой. Нахуй тебе я? Что ты во мне нашел? Фэнг посмотрел на него глазами, полными надежды.       — Ты мне нравишься... Как человек, честно, просто как человек! — смущается, как дитё малое, — Не знаю, как еще сказать. Не за что-то конкретное нравишься, просто вот ты - и мне хорошо, с тобой молчать совсем не стремно, мы круто поиграли. А про друзей... ну да, полно, но с ними по-другому. Я таких, как ты, не встречал, если по-чесноку... Хотелось бы продолжить с тобой общаться. Эдгар пялится на него удивленно, а затем отводит взгляд, смотря на персиковый закат. Нечего сказать...уж лучше опять промолчать...       — Я тоже не с пеленок такой, — Фэнг решил перед ним душу вывернуть, раз уж на то пошло, — Я в школе был... ну, не то чтобы лохом позорным, но где-то около того. У меня была парочка друзей, в основном я сидел в углу и читал комиксы. Спустя время что-то хуякнуло, я просто устал бояться. Решил, что буду просто собой, таким, какой вылупился, и если кто-то от меня уйдет - ну что ж, значит, не судьба. А если останется - значит, это того стоило. О, вау. Фэнг отлично усвоил урок, преподанный ему Байроном.       — Отец говорил то же самое. Кажется, у тебя с ним гораздо больше общего, чем у меня.       — Я так не считаю, Эддс.       — Парни, идите ужинать! — донесся голос изнутри дома. — Я вас уже четвертый раз зову, все никак не услышите! Оглохли там, что ли? Имейте в виду: если вы сейчас же не явитесь на кухню, я скормлю всё бездомным псам.       — По-моему, он нас тренирует… У твоего отца талант к дрессировке. Может, ему в цирк податься? — хихикнул Фэнг. Эдгар закатил глаза. Хотя, шутка ему вполне понравилась.       — Если ты сейчас же не встанешь и не пойдешь на кухню, — раздался голос Байрона дурно близко, походу, он стоял позади, — Ты сам у меня и полетишь в цирке выступать. Фэнг подскочил как ужаленный и, схватив Эдгара за рукав толстовки, потянул его внутрь. Эдгар не сопротивлялся. Бывают в жизни чудеса...

***

Впервые, наверное, за все то время, что Фэнг бывал в этом доме, они наконец-то ужинали все вместе. Это было так неожиданно, так странно... Раскладывая мясо по тарелкам, Байрон дважды уронил кухонный прибор. Ему, по всей видимости, тоже было как-то не по себе. Фэнг ничего по этому поводу не сказал, однако заметил, как дрогнули его пальцы, когда он ставил тарелку перед сыном, и как он потом, уже сидя на своем месте, поправил очки три раза подряд, хотя они совершенно точно не сползали. Во время ужина Фэнг трещал без умолку. Байрону было хорошо. Фэнг своей вилкой размахивал в порыве эмоциональной болтовни, выделывал такое, что стакан с водой ходил чуть ли не ходуном, а Эдгар в кои-то веки не рвался к себе в провонявшую по́том комнатушку. Родной и «неродной» сыновья, два сапога, да не пара, разные, хоть тресни. Профессор не мог поверить, что обычный майский день, начавшийся тем, что утром Фэнг приехал к Байрону с хозяйством помогать, стал вечером, которого он ждал столько лет. Что его сын сидит за одним столом с человеком, которого Байрон полюбил почти как родного. Да нет, не почти - уже как своего, чего уж там. С ужином разделались на раз-два. Фэнг вызвался подсобить с посудой, но Байрон велел ему не мешаться, потому что он и так сегодня расколошматил пол сада, хватит с него разрушений на сегодняшний день. Фэнг не стал спорить - ни к чему ему такое счастье. Он вышел в прихожую, зашнуровался и схватился за ручку двери. Не ночевать же ему в доме профессора!       — Ты придешь завтра? Ой... Это Эдгар. Высунулся на порог, стоит, мнется, как дите. Сам, сука, спросил - сам теперь не рад!       — А ты хочешь, чтобы я пришел? — спросил Фэнг и улыбнулся.       — У нас еще теннис не доигран. Нечестно бросать на середине. Ух... Никуда не денется, честно-честно придет завтра! И послезавтра! Неделю, месяц, год. Покуда его ждут и встречают с объятьями, он будет шастать сюда раз за разом! Раз привязали, теперь будет ходить, пока не погонят. Фэнг вышел на крыльцо, нос шибануло майской сиренью, приторно, аж дурно делается. Воняло цветами так, что гланды сводило. На втором этаже в окне зажегся свет. Прежде чем выйти за калитку, Фэнг поднял голову и посмотрел на это окно. За занавеской отсвечивался знакомый силуэт. Ни на что не надеясь, Фэнг помахал, типа привет. Глупость какая. Ему помахали в ответ. Эдгар, блять, помахал ему. У Фэнга аж очко сжалось от неожиданности. Просто ахренеть. На кухне Байрон домывал последнюю тарелку. Глянув в окно, увидел своего взбалмошного ученика, тот как вкопанный стоит у калитки с задранной кверху лапой. Байрон с недоумением поправил очки, глядя на этого оболтуса. Показалось? Нет... Пф, такой мальчишка. Совсем еще щенок. Но талант, сука, такой, что за душу берет! Если не сдохнет по глупости, далеко пойдет. Байрон томно вздохнул, протер тарелку до блеска и убрал ее в скрипучий шкаф.       — Вот же ж, — проворчал мужчина себе под нос, — Ходит тут. Топчет мне всё. Фэнг словно прирос к земле. Застыл у калитки, взглядом в окно Эдгара вгрызся - ни туда, ни обратно. Не моргает даже! Байрон покачал головой. Два сапога пара, как говорит русская пословица. Один помахал - второй в осадок выпал, и давай повторять. А он, старый, седой мужик, стоит, глядит на это все, уж поверьте, как будто самому девятнадцать и сердце зачастилось от чьего-то душещипательного взгляда. Дурдом. И ведь смотрит как... Знает Байрон этот взгляд! Сам когда-то так на жену свою смотрел, упокой Господь ее душу. Молодой был, дурной, башку напрочь сносило. Он сложил полотенце на край раковины, поправил ворот рубашки и отечественно улыбаясь, вырулил из кухни. Пусть молодежь дурью мается, не в первый раз.