По ту сторону неба

1.

      Ресторан назывался «Маленькая звезда». Он прятался в переулке за Сохо — крошечный, на шесть столиков, с кирпичными стенами и свечами в винных бутылках. О нём не писали в путеводителях, его не находили случайные прохожие. Сюда приходили только те, кто знал, — или те, кого приводили за руку.       Кроули знал это место давно. Когда-то он писал здесь свою первую книгу — сидел в углу, пил чёрный кофе и злился на Вселенную, которая отказывалась укладываться в уравнения. С тех пор прошло много лет, но кофе здесь всё ещё был отличным, а официанты всё ещё не задавали лишних вопросов.       Сегодня он нервничал. По-настоящему нервничал — так, как не нервничал перед защитой диссертации, перед первым эфиром на радио, перед выходом книги. Он поправил воротник рубашки, одёрнул манжеты, посмотрел на своё отражение в тёмном стекле витрины. Отражение смотрело на него с тем же скепсисом.       — Ты опоздал на десять минут, — сказал он сам себе. — Это не катастрофа. Ты вообще не должен был...       Дверь открылась. Вошёл Ази.       Он был в том же бежевом жилете, но галстук-бабочка сменился на тёмно-синий, а светлые волосы были уложены чуть тщательнее обычного — или так только показалось Кроули. Ази оглядел зал, заметил его и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Кроули три дня назад перехватило дыхание в книжном магазине.       — Простите за опоздание, — сказал Ази, присаживаясь. — Дерек никак не мог разгадать «семь по вертикали», и я не мог уйти, пока он не сдастся. Он не сдался. Мне пришлось подсказать.       — И что было «семь по вертикали»?       — «Эклиптика». Плоскость вращения Земли вокруг Солнца. Дерек сказал, что это слишком сложное слово для кроссворда.       — Дерек прав, — усмехнулся Кроули. — Но вы всё равно подсказали.       — Я не мог бросить его в беде.       Подошёл официант. Ази заказал белое вино — «что-нибудь лёгкое, я в этом не разбираюсь, положитесь на мой вкус, хотя я только что признался, что у меня его нет». Кроули заказал красное. Когда официант ушёл, они посмотрели друг на друга и одновременно поняли: никто не знает, что говорить дальше.       — Это странно, — сказал Ази.       — Что именно?       — В магазине было куда проще. Там были книги, был Дерек со своим кроссвордом. Было... — он замолчал, подбирая слово, — пространство. А здесь только стол. И свеча. И вы.       — И вы, — тихо ответил Кроули.       Свеча между ними дрогнула от сквозняка. За окном сгущались сумерки — тот самый час, когда Лондон становится синим, а фонари ещё не зажглись. Час, в который всё кажется немного нереальным.       — Расскажите мне о вашем магазине, — попросил Кроули. — Откуда он у вас? Почему «А. З. Фелл и Ко.»? Кто такой «и Ко.»?       Ази улыбнулся. Он любил эту историю — рассказывал её редко, но всегда с теплотой.       — «И Ко.» — это моя вера в будущее. Когда я открывал магазин пятнадцать лет назад, я думал, что когда-нибудь у меня появится компаньон. Или партнёр. Или... — он осёкся. — В общем, кто-то. Но годы шли, а «и Ко.» так и оставалось обещанием. Пустым местом. До недавнего времени.       — А что изменилось недавно?       Ази посмотрел на Кроули — долгим, внимательным взглядом, каким смотрят на редкую книгу, которую держат в руках впервые и уже знают, что не смогут поставить обратно на полку.       — В магазин зашёл один посетитель, — сказал он. — Спросил книги по астрофизике. Я чуть не продал ему его собственную книгу за полцены.       Кроули рассмеялся — тихо, удивлённо.       — Я помню. Это был очень неловкий момент.       — Ох, это был прекрасный момент. Вы стояли там с этим выражением лица — как будто я только что сообщил вам о смерти любимой собаки, — и я подумал: «Господи, что я наделал». А потом вы сказали «это я её написал», и я подумал: «Господи, что я наделал, второй раз».       — А потом?       — А потом я подумал: «Я хочу, чтобы он остался». Не уходил. Не исчезал за дверью. Не растворялся в дожде.       Принесли вино. Ази пригубил своё — белое, лёгкое, с фруктовыми нотками. Кроули вертел бокал в пальцах, не решаясь сделать глоток.       — Я не умею оставаться, — сказал он. — Я умею приходить, задавать вопросы, спорить и уходить. Оставаться — это... другое. Такому меня не учили.       — А кто вас учил?       Кроули задумался. Вопрос был простым, но ответа на него у него не было. Кто его учил? Мать, которую он едва помнил? Отец, который ушёл, когда ему было пять? Университетские профессора, которые ценили его интеллект, но не интересовались его внутренним миром? Беатрис — единственный человек, которого он мог назвать другом, но с ней они никогда не говорили о чувствах?       — Никто, — сказал он наконец. — Я самоучка.       — Это, должно быть, тяжело.       — Привыкаешь.       Ази поставил бокал на стол. Свеча отражалась в его глазах — два крошечных огонька, дрожащих в полумраке.       — Знаете, что я думаю? — сказал он. — Я думаю, что «и Ко.» — это не обязательно компаньон. Или партнёр. Или кто-то, кто подписывает документы. «И Ко.» — это тот, кто остаётся. Кто не уходит, даже когда дождь закончился.       Кроули ничего не ответил. Он протянул руку через стол — медленно, неуверенно, как человек, который никогда этого не делал, — и накрыл пальцы Ази своими. Ази не отстранился. Так они сидели минуту, две — пока свеча не затрещала и официант не принёс меню.       — Я, кажется, проголодался, — сказал Ази.       — Я тоже, — сказал Кроули. — Но не только в смысле еды.       — Я знаю.       Они заказали пасту. И ещё вина. Энтони старался не пить много, растягивая один бокал вина до конца вечера. Был заказан еще и десерт — тирамису на двоих. А когда вышли на улицу, уже совсем стемнело, и фонари горели вовсю, и Лондон был уже не синим, а золотым.       «Бентли» ждала их за углом. Кроули открыл дверцу перед Ази — жест, который он не делал ни для кого, никогда.       — Я отвезу вас домой.       — А вы? Куда поедете вы?       Кроули завёл мотор. «Бентли» заурчала — низко, успокаивающе.       — Пока не знаю. Может, в обсерваторию. Может, просто покатаюсь по городу. У меня бессонница.       — Тогда... может, зайдёте на какао? У меня ещё осталась корица.       Кроули посмотрел на Ази — на его мягкий профиль в свете уличных фонарей, на чуть растрепавшиеся волосы, на тёмно-синюю бабочку, — и понял, что отказываться не будет. Даже не попытается.       — Только если добавите побольше сахара, — сказал он.       — Я помню.       «Бентли» выехала на ночные улицы, и Лондон поплыл за окнами — золотой, тёплый, почти родной.       В книжном магазине горел свет.       «Бентли» припарковалась у тротуара — не за углом, как в прошлый раз, а прямо перед входом. Кроули вышел, открыл дверцу перед Ази, и они на секунду замерли на пороге.       — Я всё ещё не обещаю, что останусь, — сказал Кроули.       — Я всё ещё не прошу обещаний, — ответил Ази.       Они вошли внутрь. Дерека уже не было — он ушёл домой, оставив на прилавке записку: «Закрой сам. И не забудь выключить чайник. P.S. Надеюсь, ужин прошёл хорошо. P.P.S. Если что — я ничего не знаю».       Ази улыбнулся, прочитав записку, и убрал её в карман — к той, другой, которую хранил уже несколько дней.       — Какао? — предложил он.       — Да. И, может быть...       — Что?       — Может быть, вы покажете мне тот старый атлас звёздного неба? Издание 1892 года. Который стоит на полке «Редкие издания» и который вы никому не продаёте.       Ази замер.       — Откуда вы знаете про атлас?       — Я видел его в тот первый день. Когда вы доставали Эддингтона, я заметил его на верхней полке. У него золотой корешок и потёртый угол. Я хотел спросить, но постеснялся.       — Вы? Постеснялись?       — Представьте себе. С некоторыми людьми я становлюсь... неуверенным.       Ази подошёл к полке «Редкие издания», встал на цыпочки и достал атлас — тяжёлый, в тёмно-синем переплёте с золотым тиснением. Он протянул его Кроули — так же, как несколько дней назад протянул Эддингтона. Тем же жестом. С той же бережностью.       Кроули открыл книгу. Страницы пахли временем — тем самым запахом, который не купишь ни за какие деньги.       — Я в детстве мечтал о такой, — сказал он. — У меня была дешёвая книжка с картинками, но там были только схемы созвездий. А здесь... здесь карты. Настоящие карты звёздного неба с координатами и величинами. С...       — Вы сейчас говорите на языке, которого я не понимаю, — мягко перебил его Ази.       — Простите, я слишком увлекся.       — Не извиняйтесь. Мне нравится, у вас глаза становятся другими..       — Какими?       — Живыми. Как будто вы забываете, что нужно держать себя в руках.       Кроули поднял глаза от атласа и посмотрел на Ази. В свете старой лампы, среди книжных полок, в окружении пыли и тишины, он вдруг понял: он больше не хочет притворяться.       — Я не хочу притворяться, — сказал он. — особенно с вами.       — Тогда не притворяйтесь.       — Это страшно.       — Я знаю. Но я никуда не уйду от вас, Энтони.       Они стояли друг напротив друга — Фелл с чашкой какао в руках, Кроули с атласом, прижатым к груди, — и в магазине было так тихо, что слышно было, как тикают часы, как дышит за окном ночной Лондон, как скрипят половицы.       — Можно я останусь ещё немного? — спросил Кроули.       — Можно. Сколько угодно.       — Тогда покажите мне карты. Все. Я хочу посмотреть каждую.       Они сели за столик. Атлас лёг между ними, раскрытый на странице с туманностью Андромеды. Кроули начал рассказывать — о звёздах, о галактиках, о том, что свет от некоторых из них идёт до Земли миллионы лет. Ази слушал, пил какао и думал о том, что этот вечер — лучший в его жизни.       Сумерки сгустились в ночь. Но в книжном магазине всё ещё горел свет.

2.

      Четверг был днём, который Беатрис Морган научилась распознавать с закрытыми глазами. Он пах иначе, чем остальные дни недели. Понедельник пах кофе и новыми задачами, вторник — рутиной, среда — усталостью, пятница — предвкушением выходных.       Четверг пах им.       Габриэлем Лоурэнсом. Дорогим одеколоном — тем самым, с нотками сандала и бергамота. Нагретой кожей. Едва уловимым запахом виски, который он всегда пил перед её приходом — ровно один бокал, не больше и не меньше.       Четверг начинался одинаково. Утром Беатрис получала сообщение — короткое, без смайликов, без лишних слов: «Сегодня в девять?» Она отвечала «да», и весь оставшийся день это «да» висело где-то на периферии сознания — не отвлекая, но присутствуя, как фоновый шум.       В девять она подходила к его двери. Квартира в Мейфэре — две спальни, панорамные окна, минимум мебели и максимум пустого пространства. Габриэль открывал ей сам. Он всегда был в рубашке с расстёгнутым воротом — галстук снят, пиджак брошен на спинку стула. Вид человека, который только что закончил рабочий день, но ещё не переключился на вечер.       — Проходи, — говорил он.       В прихожей она снимала пальто — он не предлагал помочь, и она не ждала. Она была здесь уже столько раз, что знала каждую деталь: вешалка справа, зеркало слева, в гостиной горит торшер, на журнальном столике — два бокала и открытая бутылка красного. Он всегда открывал бутылку до её прихода — не потому, что ждал с нетерпением, а потому, что вино должно было подышать. Габриэль Лоурэнс всё делал правильно.       Они пили вино. Говорили. Вернее, говорил он — о бизнесе, о новых заведениях, о поставщиках, о том, что налоговая в очередной раз прислала не тот отчёт. Она слушала, задавала вопросы, иногда спорила. Ему это нравилось — он редко встречал людей, которые не боялись ему возражать.       Потом они переходили в спальню.       Это всегда происходило не по сигналу, не по расписанию, но с той же неизбежностью, с какой стрелки часов переваливают за десять. Габриэль отставлял бокал — ровно на край журнального столика, чтобы не оставить следов на дереве, — и смотрел на неё. Это был особый взгляд: не вопросительный, не требовательный, а скорее констатирующий. «Сейчас». И Беатрис, которая никогда никому не позволяла решать за неё, каждый раз поднималась и шла за ним.       Спальня Габриэля была такой же, как он сам: безупречной и безликой. Светлые стены, тёмное дерево, постельное бельё, которое меняли три раза в неделю. Никаких фотографий на тумбочке. Никаких книг. Только часы — те самые, на которые он будет смотреть через сорок минут.       Здесь всё происходило иначе, чем в гостиной. Там он говорил — здесь замолкал. Там он контролировал — здесь позволял себе потерять контроль ровно настолько, насколько это было возможно для человека, который контролировал всё. Ради него и этих ощущений она и возвращалась.       Он целовал её не так, как целовал в прихожей на прощание. По-другому. Глубже. Страстно и жадно. Его руки — крупные, с длинными пальцами, которые ещё минуту назад держали бокал с безупречной элегантностью, — становились нетерпеливыми. Он расстёгивал её блузку, и пальцы его чуть подрагивали — единственная деталь, которая выдавала, что он не так спокоен, как хочет казаться. Беатрис каждый раз замечала эту дрожь и каждый раз ничего не говорила. Это было её тайное знание: Габриэль Лоурэнс, владелец империи, человек, который договаривается с кем угодно о чём угодно, нервничает, когда касается её.       В постели они двигались синхронно — два тела, которые за полтора года выучили друг друга до автоматизма. Он знал, что она любит, когда он целует её в шею — чуть ниже уха, там, где кожа тоньше. Она знала, что он задерживает дыхание, когда она проводит ладонью по его спине — медленно, с нажимом, считая позвонки. Они не говорили об этом. Они вообще редко говорили в спальне — разве что шёпотом, отрывистыми фразами: «подожди», «ещё», «не останавливайся». Слова, которые ничего не значили за пределами этой комнаты.       Но в этом молчании, в этих доведенных до автоматизма движениях было что-то, от чего Беатрис сжималось сердце. Она не могла объяснить, что именно. Может быть, то, как он закрывал глаза — не от страсти, а будто отстраняясь, уходя в себя, даже когда был внутри неё. Может быть, то, как он никогда не говорил её имени. Ни разу. За полтора года — ни разу. Она была «ты». «Тебе удобно?» «Ты не замёрзла?» «Тебе, наверное, пора». Но не «Беатрис». Не «Беа». Никак.       Она помнила их третью встречу — ту, после которой всё и стало «четвергами». Они лежали в темноте, ещё не отдышавшись, и она впервые почувствовала желание остаться. Не на час, не до утра — остаться по-настоящему. Увидеть, каким он бывает утром: до бритья, до кофе, до того, как им придется выходить на работу. Она хотела спросить: «Можно я останусь?» Но не спросила. А он и не предложил. И когда часы показали одиннадцать, он сказал своё обычное «тебе пора», и она ушла, чувствуя, как внутри что-то захлопывается.       С тех пор так и повелось. Они занимались любовью ровно столько, сколько позволяло расписание. Иногда это было десять минут — быстро, почти механически. Иногда — дольше. Однажды он заснул после — ненадолго, на полчаса, уткнувшись лицом в её плечо, — и это были лучшие полчаса в её жизни. Она лежала неподвижно, боясь разбудить его, боясь дышать, и думала: «Вот. Вот сейчас он настоящий». Но потом он проснулся, посмотрел на часы и сказал: «Прости, я, кажется, отключился». Как будто это было ошибкой. Как будто заснуть рядом с ней было нарушением протокола.       Беатрис помнила всё это, стоя у окна лаборатории и глядя на чёрный «Ягуар» на парковке. Полтора года. Сорок шесть четвергов — она подсчитала как-то раз, ночью, когда не спалось. Сорок шесть раз она приходила к нему.       И вот теперь он стоял на парковке. Без предупреждения. И даже не в четверг.       Беатрис накинула пальто поверх лабораторного халата и вышла на крыльцо.       — Что ты здесь делаешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось резче, чем она хотела.       Габриэль стоял, прислонившись к капоту. Он был в своём обычном — дорогой костюм, идеальная укладка, уверенная поза. Но что-то в нём было не так. Что-то в глазах.       — Ты не отвечала на сообщения, — сказал он.       — Я была занята.       — Ты занята уже месяц.       Беатрис сложила руки на груди.       — У меня работа. Я не могу бросить всё ради...       — Ради чего? — перебил он. — Ради секса по расписанию? Ты это хотела сказать?       Она замолчала.       — Ты сам установил это расписание, — сказала она наконец. — Не я.       — Знаю.       — Тогда в чём дело?       Габриэль оттолкнулся от капота и сделал шаг к ней.       — Дело в том, что я не понимаю, что происходит. Ты исчезаешь. Ты отменяешь встречи. Ты смотришь на меня так, будто я сделал что-то не так. Но я ничего не делал.       Беатрис горько усмехнулась.       — Именно. Ты просто был.       — Ты сама согласилась на эти условия.       — Полтора года назад. — Она подняла на него глаза — усталые, покрасневшие после долгого дня в лаборатории. — Полтора года назад меня это и правда устраивало, сейчас — нет. Люди меняются. Я изменилась. А ты... ты даже не заметил.       — Я заметил.       — Когда? Сегодня? Когда я перестала отвечать на твои сообщения?       Габриэль молчал. Ветер трепал его галстук.       — Я не умею по-другому, — сказал он наконец. — Ты знаешь это.       Беатрис долго смотрела на него. Потом вздохнула — глубоко, устало.       — Знаешь, что самое обидное? Ты даже не пытаешься узнать. Ты приезжаешь ко мне на работу — впервые за полтора года — и говоришь, что «не умеешь». Но ты даже не спросил, как у меня дела. Не спросил, над чем я работаю. Не поинтересовался, почему я выгляжу так, будто не спала трое суток.       — Почему ты выглядишь так, будто не спала трое суток? — спросил Габриэль.       — Потому что у нас прорыв в исследованиях. Мои студенты идут на грант. Хотя что я рассказываю... Тебе явно это не интересно.       — Объясни.       — Что?       — Расскажи про ваши исследования. Я хочу понять.       Беатрис помедлила. Ей вдруг захотелось рассказать ему все.       — Тогда зайди внутрь. Я покажу тебе мух.       — Мух?       — Моих мух. Дрозофил. У них четыре пары хромосом, жизненный цикл составляет всего десять дней. Они — идеальная модель для генетических исследований. Если ты действительно хочешь узнать, чем я занимаюсь, начни с них.       Габриэль помедлил секунду. Потом кивнул и направился к двери.       — И надень халат, — добавила Беатрис. — Ты в лаборатории, а не на совете директоров. Габриэль взял один из халатов, что висел при входе в лабораторию. Тот явно был не новым, но выбора особо не было.       В лаборатории пахло эфиром и дрожжами. Под потолком гудели лампы дневного света. Вдоль стен стояли стеллажи с колбами, а в них — сотни, тысячи крошечных мушек с красными глазами.       Габриэль шёл за Беатрис, с любопытством оглядываясь по сторонам. Он никогда не был в таких местах. Его мир состоял из баров, ресторанов, переговорных и офисов. Здесь всё было другим — стерильным, точным, подчинённым законам, которых он не понимал. Это нервировало и одновременно завораживало.       — Вот, — Беатрис остановилась у ряда колб. — Поколение F4. У них мутация крыльев — видишь, вот у этой крыло короче, чем у остальных? Мы отслеживаем, как эта мутация передаётся по наследству.       Габриэль смотрел на мух. Они копошились в колбе, бестолковые, крошечные, и он вдруг почувствовал странную нежность к ним — и к женщине, которая стояла рядом и говорила о них с такой страстью.       — Ты их любишь, — сказал он.       — Что?       — Мух. Ты их любишь. У тебя голос меняется, когда ты о них говоришь.       Беатрис смутилась. Она не привыкла, чтобы кто-то замечал такие вещи.       — Это просто работа.       — Нет. Это не «просто работа». Я знаю, как люди говорят о работе. Они говорят скучно, а ты — нет.       Беатрис отвернулась к колбам, делая вид, что проверяет температуру.       — Почему ты приехал, Габриэль?       Он подошёл ближе. Она слышала его шаги за спиной.       — Потому что я поймал себя на том, что жду твоих сообщений. Потому что когда ты написала «сегодня не могу» в четвёртый раз, я почувствовал... я не знаю, как это называется.       — И ты приехал, чтобы решить этот вопрос?       — Я приехал, потому что не знаю, что ещё делать. Я вообще не знаю, как это работает — то, что между нами. Я думал, это просто секс. Без обязательств. Без...       — Без чувств? — Беатрис повернулась к нему. — Ты думал, это может быть без чувств? Полтора года, Габриэль?       — Я надеялся.       — И что теперь?       Габриэль молчал. Он смотрел на неё — на её усталое лицо, на растрёпанный пучок, на лабораторный халат, испачканный чем-то жёлтым, — и не знал, что сказать.       — Я хочу попробовать, — сказал он наконец. — По-другому.       — Что попробовать?       — Встретиться с тобой. В любой другой день. Сходить куда-нибудь: в ресторан или в кино. В парк — куда захочешь.       Беатрис скрестила руки на груди.       — Ты понимаешь, что это свидание?       — Я... да.       — Ты никогда не предлагал мне свиданий.       — Я очень давно не ходил на свидания. У меня не было времени.       — А сейчас есть?       Габриэль посмотрел на неё — долго, внимательно, будто впервые видел.       — Сейчас я хочу, чтобы было.       Беатрис выдержала паузу. Где-то в углу пискнул таймер. За окном гудел ветер. Дрозофилы в колбах продолжали свою бестолковую, но такую важную жизнь.       — Хорошо, — сказала она. — Но с одним условием.       — Каким?       — Ты не будешь говорить только о бизнесе.       Габриэль улыбнулся — впервые за весь вечер. Улыбка у него была странная: не голливудская, не отработанная перед зеркалом, а почти мальчишеская.       — Договорились. Только ты и я.       Беатрис кивнула. Она всё ещё держала дистанцию, но что-то в ней уже дрогнуло. Какая-то стена, которую она строила полтора года, пошла трещиной.       — Завтра, — сказала она. — В семь. И не опаздывай.       — Я никогда не опаздываю.       — Знаю. Это одна из немногих вещей, которые меня в тебе пока устраивают.       Габриэль рассмеялся. Беатрис тоже — тихо, сдержанно, но всё же.       Когда он ушёл, она ещё долго стояла у колб с дрозофилами, глядя на их бестолковую жизнь и думая о том, что впервые за полтора года что-то сдвинулось с мёртвой точки.       Поздно вечером, уже из дома, Беатрис набрала номер. Гудки. Один. Два. Три.       — Алло? — голос Кроули был удивлённым.       — Ты не спишь? — спросила она.       — Нет. Я только что вернулся. Был на ужине.       — На ужине? С кем?       — С одним... книжным консультантом. Долгая история.       Беатрис хмыкнула. Она знала этот тон — Кроули говорил так, когда не хотел признаваться, что что-то для него важно.       — Ты наконец-то сходил на свидание? Тот самый мужчина из книжного магазина, о котором ты рассказывал?       — Я не рассказывал.       — Ты упомянул его три раза за последнюю неделю, а для тебя это называется «рассказывал». Как всё прошло?       — Хорошо. Очень хорошо. — Пауза. — Я, кажется, влюбился.       Беатрис молчала. Кроули никогда не говорил о любви. За пятнадцать лет их дружбы он пережил два коротких романа и один затяжной период одиночества, но слово «любовь» не произносил ни разу.       — Это... неожиданно, — сказала она.       — Для меня тоже. Я не планировал.       — Такое не планируют, Энтони. Оно просто случается.       — Знаю. Поэтому и страшно.       Беатрис откинулась на спинку дивана. За окном шумел ветер.       — Я позвонила, чтобы рассказать кое-что, — сказала она. — Габриэль приехал ко мне в лабораторию.       — Габриэль? Твой бойфренд?       — Он не мой бойфренд. Он... — она запнулась. — Неважно, но мы не были в отношениях.       — Я знаю, кто он для тебя. Ты рассказывала.       — Он приехал без предупреждения. Стоял на парковке в своём идиотском       костюме и говорил, что «не умеет по-другому».       — И что ты?       — Я показала ему мух.       Кроули рассмеялся.       — Ты показала ему мух? Серьёзно?       — А что мне было делать? Он спросил, над чем я работаю.       — И как он отреагировал?       — Сказал, что у меня голос меняется, когда я о них говорю.       В трубке повисла пауза. Потом Кроули сказал — уже без смеха:       — Он в тебя влюблён.       — Он просто боится лишиться стабильности. Он не умеет любить — его же слова.       — Все так говорят. Я тоже так говорил.       Беатрис закрыла глаза.       — Он предложил встретиться.       — Просто свидание? И ты согласилась?       — Я выдвинула условие.       — Какое?       — Никаких разговоров о бизнесе и... ещё что-то. Я забыла.       — Ты забыла условие собственного ультиматума?       — Я нервничала.       Кроули снова рассмеялся.       — Знаешь, что я думаю? Ты боишься не меньше него. Просто ты лучше это скрываешь.       — Я ничего не боюсь.       — Ты боишься, что он тебя разочарует. Или что ты разочаруешь его. Или — самое страшное — что всё получится, и тогда тебе придётся признать, что ты тоже умеешь любить.       Беатрис молчала. Кроули попал в точку — как всегда.       — Когда ты стал таким мудрым? — спросила она.       — Сегодня вечером. После ужина с книжным консультантом. Он на меня влияет.       — Тогда передай ему спасибо. От меня.       — Передам. А ты иди на это свидание. И не выдвигай ему еще условий. Думаю, и так достаточно.       Беатрис улыбнулась.       — Спокойной ночи, Энтони.       — Спокойной ночи, Беатрис. И удачи с мухами.       Она повесила трубку и ещё долго сидела в темноте, глядя в потолок и думая о том, что завтра — впервые за полтора года — у неё свидание. Настоящее. С человеком, который боится любить не меньше, чем она сама.

3.

      Вечер опустился на Лондон мягко, как старое одеяло.       В книжном магазине «А. З. Фелл и Ко.» всё ещё горел свет. Кроули ушёл час назад — после того, как они проговорили до полуночи над атласом звёздного неба. Ази стоял у витрины и смотрел на улицу, прижимая к груди записку, которую Кроули оставил на прилавке, пока Ази ходил за второй порцией печенья.       «Спасибо за какао. И за атлас. И за то, что догнали меня тогда. Я не говорил этого раньше, но... это было лучшее, что случилось со мной за долгое время. — Э. К. P.S. Я всё ещё не обещаю, что умею оставаться. Но с вами я хочу научиться.»       Ази перечитал записку три раза. Потом аккуратно сложил её и убрал в нагрудный карман жилета — к той, первой, которую хранил уже несколько дней.       За окном зажглись фонари. Сумерки сгустились в ночь. Но впервые за долгое время ночь не казалась Ази пустой.       Она была полна звёзд.