кондитерская господина чхве

      всё началось с чёрной матовой визитки с золотым тиснением «кондитерская господина чхве, только самый свежий товар». уён тогда был в таком состоянии, что не помнил ни лица человека который сунул её ему в руку ни названия клуба ни даже собственного имени кажись. вообще ни черта не помнил. он помнил только одно – ему нужна была сахарная пудра, потому что без неё руки тряслись так что нельзя было застегнуть куртку, и мир становился серым и враждебным, и хотелось лезть на стену или под поезд.       визитку он тогда выбросил. а потом достал из мусорки. позвонил по номеру. и через час стоял на заднем дворе какой-то кондитерской и смотрел как парень с белыми волосами – минги, как он узнал позже – достаёт из кармана куртки маленький прозрачный пакетик с белым порошком.       – сахарная пудра, высший сорт, – лыбится минги, будто продаёт ребёнку леденец за копейки. – для новых клиентов первый раз бесплатно.       уён должен был понять тогда. должен был развернуться и уйти. но зависимость не умеет думать, она умеет только хотеть, и уён хотел, так сильно что ломило зубы и сводило живот. он взял. попробовал. и пропал. а ещё он увидел сана – господина чхве – который вышел из подсобки в белом фартуке и с такой улыбкой что у уёна задрожало всё внутри. сан посмотрел на него, и уён понял: вот оно то самое, то от чего не сбежать, то что сломает его сильнее любой сахарной пудры. сан подошёл взял его за подбородок повертел головой так и этак будто выбирал фрукт на рынке и сказал: «красивый, оставляем».       а кондитерская и правда была настоящей – никаких примесей в продукции, всё по стандартами: пирожные как пирожные, леденцы как леденцы. но за фасадом, в подсобках и в подвале хранились тонны той самой сахарной пудры. её упаковывали в коробки с маркировкой «кондитерские изделия» и отправляли за границу – в китай, в японию, в европу, куда скажет господин чхве. леденцы – отдельная история, их делали с двойным дном, внутри полость с пудрой, сосёшь конфету и не знаешь, что уже труп. уён видел эти партии, пересчитывал коробки, заклеивал скотчем, потом грузил в фургоны без номеров. и молчал. потому что если ты работаешь на господина чхве – ты молчишь.       теперь два года спустя он стоит на коленях в подсобке всё той же кондитерской, и над ним возвышается господин чхве собственной персоной – в идеальном белом фартуке и с таким видом будто он сейчас будет раскатывать тесто, а не выбивать из уёна остатки человеческого достоинства. пол холодный, колени уже затекли, но уён не смеет пошевелиться. господин не разрешал.       – ты проебал закладку – голос у сана почти ласковый, от этого становится только страшнее – три килограмма сахарной пудры, уён, три блять. ты хоть представляешь сколько это денег? эти три килограмма должны были уйти в китай с партией леденцов, а теперь их нет. и клиент будет ждать, а я не люблю когда мои клиенты ждут.       уён не поднимает головы, смотрит в пол, на грязные кроссовки, на лужицу воды которая натекла откуда-то из-под старой раковины. он дрожит, от страха и от ломки, потому что последняя доза была ещё утром, а сейчас уже вечер и организм требует своё – сладкий белый рай который сан даёт ему как подачку.       – там были менты, – шепчет он, потому что это правда, но правда никогда не была для сана оправданием. – я не успел забрать, они приехали внезапно, я еле сбежал..       – ты должен был рискнуть, – сан присаживается перед ним на корточки, хватает за подбородок и заставляет смотреть в глаза. пальцы мужчины холодные и сильные, и уён чувствует как они вминаются в кожу. – ты должен был умереть за этот товар, если потребуется, потому что этот товар стоит больше чем твоя жизнь, уён. ты понял меня?       тот кивает, сан сжимает его челюсть сильнее почти до хруста, и парень чувствует как боль разливается по скулам. слёзы кончились ещё в первую неделю работы на сана, когда его впервые поймали с недовесом и отлупили так, что он ещё месяц ходил в синяках.       – я тебя спрашиваю, – сан не повышает голос и от этого ещё страшнее. – ты понял?       – да, господин чхве, – выдавливает уён сквозь стиснутые зубы. – понял.       сан отпускает его лицо и поднимается. он ходит по подсобке туда-сюда и его шаги отдаются в голове уёна тяжёлыми ударами – левой, правой, левой, правой.       на стеллажах вдоль стен стоят коробки, перевязанные бечёвкой, на них маркировка – «мука высший сорт», «сахарная пудра», «какао-порошок». внутри тонкие зип-пакеты с тем самым товаром ради которого люди ломают себе жизни, а потом продают свои тела за один грамм белой сладкой смерти. уён видел таких, они стояли на районе с пустыми глазами и он знал, что сам точно такой же, просто у него есть крыша над головой. и господин чхве, который кормит его с ложечки после того как выбьет всю дурь.       – я тебя приютил, – говорит сан, останавливаясь у окна и глядя на зарешеченную улицу. – я тебя накормил, одел, дал тебе работу, крышу над головой, людей которые готовы прикрыть твою жопу, а ты меня подводишь, уён. сколько можно? я вкладываю в тебя душу а ты...       голос у сана меняется, становится тише. уён знает этот тон, сжимается внутренне, готовится к удару.       – чонхо, – сан поворачивается к двери и из темноты выступает ещё один силуэт. широкий, молчаливый, с лицом, которое не выражает ровным счётом ничего. чонхо - здоровяк с руками-клещами и абсолютной преданностью господину. – придержи его.       тот подходит сзади, берёт уёна за плечи, прижимает к себе так, что тот не может пошевелиться. чон даже не пытается вырываться - бесполезно, чонхо сильнее в три раза, и уён это знает по прошлым разам. сан подходит ближе, встаёт напротив, и уён вдруг понимает что сейчас будет то, чего он боится больше всего. он боится того, что делает сан после, потому что после наказания всегда приходит что-то другое, что-то от чего уён сходит с ума и потом ещё долго не может смотреть на себя в зеркало.       сан проводит пальцами по щеке уёна, чуть царапая ногтями, наклоняется и шепчет на ухо, почти касаясь губами:       – ты ведь знаешь, что я не хочу тебя наказывать, но ты сам меня вынуждаешь.       потом отстраняется, замахивается и бьёт кулаком, по скуле, что голова отлетает в сторону, и перед глазами вспыхивают белые точки. чонхо держит крепко, сан бьёт ещё раз, теперь по рёбрам, и уён слышит как что-то хрустит, может быть ребро, может быть просто воздух из лёгких выходит с таким свистом. во рту появляется привкус крови – он прикусил щёку, когда голова дёрнулась.       – зачем ты заставляешь меня это делать? – сан бьёт по губам, и уён чувствует как рассекается кожа, тёплая кровь течёт по подбородку. – я же люблю тебя, уён-и. я забочусь о тебе, а ты меня расстраиваешь.       от этих слов больнее чем от ударов, потому что уён знает: сан правда верит в то, что говорит. правда считает что это любовь, правда не видит ничего плохого в том, чтобы выбивать из уёна долги собственной же рукой. и хуже всего то, что уён сам уже не понимает – это любовь или нет, когда внутри всё перемешалось – страх, ненависть, зависимость и то самое тёплое что-то что появляется, когда сан гладит его по голове перед сном.       удар в солнечное сплетение. дыхание перехватывает, уён начинает задыхаться, лёгкие горят огнём, но чонхо держит, не даёт сползти на пол. слёзы всё-таки текут от бессилия и от того что организм не выдерживает, ломается вместе с рёбрами.       – скажи что ты больше не будешь, – сан берёт его за волосы, оттягивает голову назад, заставляя смотреть в потолок, на лампу которая мигает ровно в такт сердцебиению. – скажи.       – я не буду, - выплёвывает уён вместе с кровью и слюной. – я больше не буду, господин чхве, честно, не буду...       – хороший мальчик, – сан проводит большим пальцем по разбитой губе, стирая кровь, и его лицо вдруг становится мягче. таким уён его запомнил в первую их встречу, таким он его любит, наверное. уён видит того сана, который приютил его два года назад, который в первый раз дал ему что-то похожее на дом, вместо дохы. и от этого ещё сильнее хочется плакать.       сан наклоняется и аккуратно целует его в уголок губ. уён чувствует вкус собственной крови на чужих губах, и это так неправильно, так больно и так сладко одновременно, что он закрывает глаза и не открывает, пока сан не отстраняется.       – иди, отмойся, – шепчет сан ему в губы. – к вечеру новая партия, клиент из китая, будешь помогать грузчиком. после этого я приду к тебе, хорошо? мы проведём вечер вместе, как давно не проводили.       уён знает что значит «проведём вечер вместе» – это снова та самая подсобка, снова холодный кафель, снова руки сана на его теле, снова «я люблю тебя» и грубые движения, от которых потом болит внутри. но в голосе господина столько тепла, что уён почти верит. потому что сан единственный кто вообще когда-либо смотрел на него так, будто уён чего-то стоит.       чонхо отпускает – уён падает на колени, хватает ртом воздух, кашляет, разбрызгивая кровавые плевки по белому кафелю. сан смотрит на него сверху вниз, и в глазах у него только усталость и какая-то странная нежность, от которой уёну хочется то ли плакать, то ли смеяться.       – и зайди к минги, пусть даст тебе дозу, – добавляет сан, разворачиваясь к выходу. – тебе нужно успокоиться, ты весь дрожишь. я не хочу чтобы ты страдал, уён-и. ты же знаешь, я никогда не хотел чтобы ты страдал. я хочу, чтобы тебе было хорошо.       уён остаётся один – ну, почти один. в углу подсобки молча курит юнхо, наблюдая за всей сценой с лицом уставшей от жизни статуи. он никогда не вмешивается, у каждого своя роль в этой банде, и его роль не спасать уёна. но когда сан уходит, юнхо подходит и протягивает руку, молча помогает подняться.       – он тебя убьёт когда-нибудь, – тихо говорит юнхо, и в его голосе нет эмоций, просто констатация факта. он затягивается, выпускает дым в сторону.       – знаю, – отвечает уён, вытирая разбитые губы тыльной стороной ладони. кровь уже начинает сворачиваться, но губа опухла и говорить больно.       – и ты всё равно остаёшься?       – угу.       юнхо молчит, смотрит на него долгим взглядом, потом пожимает плечами и уходит к выходу.       – придурок ты, – бросает он уже от двери. в словах что-то похожее на зависть. юнхо, наверное, хотел бы так же - не уметь уходить, быть привязанным к кому-то намертво, но он для этого слишком живой, а уён уже нет.       минги сидит за столиком в зале кондитерской и раскладывает коробки с пирожными - розовые, в белой глазури, пахнут ванилью. когда уён заходит, хромая и прижимая руку к рёбрам, минги поднимает голову, смотрит на его разбитое лицо и тяжело вздыхает.       – опять?       уён молчит, садится на стул напротив, кладёт руки на стол. они трясутся настолько сильно, что столешница вибрирует. зависимость даёт о себе знать, требует новой порции сахарной пудры, потому что старая уже выветрилась из крови, и организм начинает бунтовать – холодный пот, тошнота, тремор, всё как по учебнику.       минги лезет под прилавок, достаёт маленький прозрачный пакетик с белым порошком, бросает на стол. зиплок шлёпается о деревянную поверхность.       – сегодня с тебя пятьсот граммов в счёт долга. господин чхве не прощает такие ошибки, ты знаешь.       уён смотрит на пакетик. внутри белый порошок, мелкий как сахарная пудра, пахнет сладким и чем-то химическим. он берёт его дрожащими пальцами, прячет в карман штанов.       – он сказал, что зайдёт вечером, – тихо говорит уён и минги кивает в ответ.       – хочешь совет? - минги возвращается к коробкам, перекладывает пирожные. – прими дозу перед этим, будет легче.       – я и так всегда принимаю.       – тогда не жалуйся.       уён никогда не жалуется. он просто берёт пакетик и идёт в свою комнату (каморку, подсобку с раскладушкой, которую сан выделил ему в первый же день) и садится на продавленную кровать, и открывает его, и смотрит на белый снег внутри, и думает о сане.       о том как сан впервые аккуратно взял его за руку, будто боялся сломать. о том как сан смотрел на него тогда, в первый вечер после того как уён согласился остаться, и сказал «ты такой красивый, когда не плачешь» и он не плакал, хотя очень хотелось, потому что эти слова прозвучали как будто сан действительно видел в нём что-то. о том как сан учил его всему – как правильно упаковывать товар, как отвечать клиентам, как делать вид, что в коробках настоящие пирожные и между делом гладил его по голове, кормил с ложечки, и укрывал одеялом, когда уён засыпал прямо на мешках с сахарной пудрой от усталости. о том как сан первый раз поцеловал его и уён тогда подумал: «он меня любит». эта мысль перекрыла весь ужас происходящего, перекрыла осознание того что он раб, что он зависим, что у него нет ни имени, ни будущего. только этот человек и сладкий белый порошок.       уён высыпает половину пакетика на ладонь, подносит к носу и вдыхает глубоко. сладкий вкус в носу ив лёгких такой привычный. мир становится мягким и пушистым. страх и боль уходят, остаётся только тёплое ватное спокойствие и образ сана, который улыбается ему. «я люблю его», – думает уён, и не знает, правда это или наркотик шепчет. но какая разница, когда сердце колотится быстрее от одной мысли о том, как сан будет вести себя с ним сегодня вечером. каким он будет? мягким или жёстким? без раницы, главное, что придёт.       вечером сан приходит без предупреждения, просто открывает дверь и заходит. уён уже лежит на раскладушке, обдолбанный до состояния желе – конечности не двигаются, только глаза могут смотреть. он смотрит на сана мутными, расширенными зрачками и улыбается пустой улыбкой. сан садится рядом, гладит его по голове, проводит пальцами по разбитым губам, по опухшей скуле. его прикосновения – прохладные и уверенные – успокаивают.       – прости меня, – говорит он тихо. – я не хотел тебя бить, ты же знаешь. я просто не умею по-другому, я злюсь и не могу остановиться, а потом мне так стыдно, уёни, так стыдно, ты даже не представляешь. я хочу быть для тебя хорошим, но ты меня бесишь своими ошибками. почему ты не можешь быть идеальным? для меня? для нас?       уён хочет сказать что-то, но язык не слушается. наркотик сделал своё дело, превратил его в овощ. сан наклоняется и целует его в лоб, в щёки, в закрытые веки, в разбитые губы, осторожно, будто уён хрупкая драгоценность, а не кусок мяса с синяками.       – ты мой самый красивый мальчик, – шепчет сан между поцелуями. – самый любимый. я без тебя не смогу, ты знаешь? если ты уйдёшь или умрёшь, я тоже умру, я без тебя никто.       и уён знает что это неправда, сан без него прекрасно справится, найдёт другого такого же сломанного мальчика и будет любить его также жестоко и нежно. но в этот момент, под действием сахарной пудры и поцелуев, уён готов верить во что угодно – даже в то что он особенный и что сан без него пропадёт.       чхве расстёгивает его рубашку, проводит ладонями по впалому животу, по рёбрам, которые до сих пор болят от сегодняшних ударов. уён шипит, когда пальцы сана нащупывают особенно чувствительное место, но сан тут же убирает руку и целует в синяк.       – я залечу тебя, – говорит сан. – я всегда тебя залечиваю, правда? я заботливый, я хороший, ты ведь знаешь. никто не будет терпеть твои истерики, твою ломку и то, как ты плачешь по ночам. только я.       уён кивает. он знает, что сан заботливый, хороший, что лечит его после того как сам же сломал. это порочный круг, из которого нет выхода, потому что без сана уён умрёт от ломки, от одиночества, от того что некому будет держать его за руку. с саном хотя бы есть ради чего просыпаться. он раздевает его медленно и целует каждый сантиметр обнажённой кожи. уён закрывает глаза и плывёт, потому что наркотик в крови смешивается с теплом чужих губ, и это такое блаженство, за которое можно простить всё: и побои, и унижения, и пощёчины, и тупую боль внизу живота после каждой такой ночи.       – я люблю тебя, – шепчет сан и входит без подготовки. только слюна на пальцах которой он мажет себя и уёна. чон чуствует как рвётся что-то внутри, мокро от крови которой не должно быть, но наркотик в крови притупляет всё, превращает разрыв в разлитое по животу удовольствие.       ему так хорошо, что он выгибается на встречу, потому что эта боль – его наслаждение. сан заполняет его целиком, до краёв. и это ощущается как самый первый вдох пудры – сладкий, удушающий. чхве двигается резко, хлёстко, раскладушка стучит о стену, голова уёна бьётся о подушку, но сан гладит его по щеке, вытирает слёзы, шепчет «родной», «мой мальчик», «сладкий мой». и уён тает. он не понимает как это возможно – такая жестокость и такая нежность одновременно, но в мире господина чхве это одно и то же. уён уже привык. он хочет этого. он ловит каждый толчок, каждое «люблю» которое сан выдыхает ему в губы. потому что только так, разрываемый изнутри, объёбанный во всех смыслах, он чувствует себя живым и нужным.       уён кончает первым от того что сан сжимает его бёдра почти до синяков и шепчет «мой, мой, мой» в такт толчкам. он пачкает спермой свой живот и грудь. сан кончает следом, падает на чона сверху и целует его в шею, бормочет что-то бессвязное: «ты создан для меня».       они лежат на узкой раскладушке в обнимку и сан обнимает его так крепко, будто боится что уён растает как сахарная пудра на языке. чон плачет тихо, в подушку, чтобы сан не услышал. он не знает от чего. может быть от того что ему правда хорошо. может быть от того что он не хочет чтобы это заканчивалось. он не знает: любит ли он сана или боится его, или зависим от него как от пудры. он знает только что без сана – смерть, и с саном – тоже смерть, растянутая на годы и сладкая как леденец с двойным дном.       утром сан уходит. надевает белый фартук, становится за прилавок, улыбается покупателям. такой правильный кондитер господин чхве. а уён лежит на раскладушке с пустой головой и ноющей болью в теле, и первое что делает – достаёт остатки пакетика из под подушки и доедает, слизывая пудру с ладони как щенок остатки корма. без сахарной пудры жить нельзя, он уже пробовал, ничего не вышло, а можно ли жить с ней – он не спрашивает, ответ слишком очевиден.       колокольчик на двери звенит. новый день, новые клиенты. никто не знает что витрина с розовыми пирожными – это иллюзия, а реальность происходит внизу, в подсобке, на грязном кафеле, под мигающей лампой, где уён сворачивается калачиком на раскладушке и ждёт вечера. новой дозы, новых побоев, новых поцелуев.       в подвале под полом хранятся тонны сахарной пудры. её запах пропитал всё здание, смешивается с запахом ванили и свежей выпечки, и никто не догадывается что этот сладкий аромат – аромат смерти. каждую неделю фургоны без номеров увозят партии за границу. леденцы с двойным дном, печенье с начинкой, конфеты которые убивают медленно, но верно. уён пересчитывает коробки, заклеивает скотчем, грузит в фургоны. и молчит. потому что молчание – тоже зависимость.       господин чхве стоит за прилавком и улыбается. взвешивает сахарную пудру килограммами, заворачивает в крафтовую бумагу, берёт деньги. настоящую сахарную пудру, без примесей. кондитерская есть кондитерская.       – самый свежий товар, – говорит он каждой покупательнице и чуть заметно подмигивает тем кто знает и понимает.       уён смотрит на себя в зеркало в подсобке и не понимает кто он теперь. наркоман? любовник? раб? игрушка господина чхве? часть конвейера по производству сладкой смерти? просто человек который слишком сильно захотел сладкого и поплатился за это жизнью?       он не уйдёт. потому что рука господина чхве держит его крепко, и в этой руке – спасение. или его подобие. или просто белый пакетик сахарной пудры.