Имя ему - Чонгук.

Правило первое: не смотреть в глаза. Охотники выучили это правило на собственных рёбрах. Не смотри в глаза существу по имени Чонгук. Иначе оно заглянет в тебя — не в душу, нет, душа для него слишком мелкая монета. Оно заглянет туда, где спят инстинкты, и разбудит самый древний страх: смерти. Тэхён нарушил правило на третьей секунде боя. Сейчас он лежал на холодном полу разрушенной обсерватории, и его меч валялся в трёх метрах. Чонгук сидел на корточках рядом, поджав губы, — бесконечно терпеливый, как чёрная дыра, которая никуда не спешит. — Почему ты не добил меня? — голос Тэхёна звучал хрипло, но в нём не было страха. Только изумление. Потому что Чонгук только что вырвал его магический источник — ту самую искру, ради которой гильдия посылала людей на смерть. Она горела в ладони Чонгука фиолетовым пламенем, тёплым и пульсирующим, как живое сердце. Чонгук перевёл взгляд с искры на лицо Тэхёна. Медленно. — Потому что я не человек, — ответил он, и в его голосе проскользнуло нечто, отдалённо напоминающее усталость. Не оскорбление. Скорее горькая констатация факта, которую он повторял тысячу раз и каждый раз — в пустоту. — Но что тебе даёт моя жизнь? — не унимался Тэхён. Кровь текла по виску, но он даже не пытался её вытереть. — Ты мог бы взять мою силу и уйти. Зачем оставлять свидетеля? Чонгук посмотрел на искру у себя в ладони. На мгновение его лицо потеряло ту пугающую бесстрастность — и стало просто усталым. Очень старым. И очень одиноким. — Ты не понимаешь, — тихо сказал он. — Я существую так долго, что у меня не осталось рефлекса «причинить боль» тому, кто не угрожает. Ты больше не угрожаешь. — Это не ответ. — Это весь ответ, — Чонгук выдохнул, и в этом выдохе не было воздуха — было что-то более плотное. Тоска, застывшая гелем. — Человек спросил бы: «Что я получу взамен?». Ты не спрашиваешь. Ты просто хочешь понять причину. Это... странно. Он протянул руку. Искра перетекла с его ладони обратно в грудь Тэхёна. Тот ахнул — не от боли, а от неожиданной нежности этого жеста. Будто Чонгук не возвращал магию, а заправлял за ухо выбившуюся прядь. — Зачем? — прошептал Тэхён, и в его глазах больше не было охотника. Был просто человек, который впервые увидел бога и понял, что бог не зол. Болен. Одиночеством. — Я устал быть инструментом. — сказал Чонгук. И вдруг усмехнулся — криво, неловко, совсем по-человечески. — Шучу я плохо... Не умею. Шутки — это про людей. А я... — Ты не человек, — закончил за него Тэхён. И добавил тише: — Я запомнил. Повисла тишина. Дождь за стенами обсерватории сменился снегом — февраль перевернул страницу. Чонгук вдруг коснулся щеки Тэхёна кончиками пальцев. Холодно. Абсолютно. Как поверхность пола на котором они находились. Но Тэхён не отшатнулся. Он закрыл глаза. — Ты первый, — сказал Чонгук негромко, почти шёпотом. — кто не спросил, опасно ли тебе рядом со мной. — А опасно? Чонгук убрал руку. Поднялся. Отряхнул колени — жест такой человеческий, что у Тэхёна защемило сердце. — Пока я рядом с тобой, — он обернулся уже у двери. — другие охотники к тебе не сунутся. Это единственная опасность. Ты будешь самым защищённым человеком на земле от всего, кроме одного. — Чего? — Меня самого. — ответил Чонгук. И добавил то, от чего у Тэхёна перехватило дыхание: — Потому что я не знаю, как быть рядом с тем, кого не хочется убивать. Этому меня никто не учил. Дверь закрылась. Тэхён остался лежать на холодном полу, прижимая ладонь к груди, туда, где искра горела теперь чуть ярче. Будто получила добавку. Он улыбнулся. Мокрым лицом. И подумал: какая же это романтика — когда на тебя смотрит нечеловеческая пустота, а в ней, как маленькая звезда, горишь ты. Один. И ей это, кажется... нравится.