Воплощённая песня

Хандава – песня, воплощённая в камне, выросшая на горе́ на го́ре врагам и на радость её обитателям и гостям. Крепкие приземистые внешние стены светлого камня цвета выгоревшей на солнце травы – высокие, сложенные из крупных камней, пережившие столько битв и потрясений... Подъёмный мост через замковый ров, за ним вьющаяся дорога через четверо ворот, у каждых – воинский пост и воины в лучших мундирах. Внутренние стены – серо-бурые, на которых любят сидеть бабочки самых разных цветов. Рвущиеся вверх башни, стремительные и непокорные – широкие и узкие, высокие и низкие, крупные и небольшие, средние... разные. Светлые, в цвет стен, и более поздние – белые... Сложенные из маленьких камней, образующих узор, хранящие на своих верхушках то шары, то шпили, то флюгеры, а теперь и золотой шар на копье в окружении лент – сердце солнца, казарский символ, семейный символ Этери. В Хандаве она родилась и выросла, и жила всю жизнь, в Хандаве почти всегда солнечно и радостно, а ночные туманы приносят покой и надежду. Из садиков, садов, арок, переходов и окон её испокон веков звучит музыка – мягкая лиричная игривая дудуки, печальная переборчивая чанги, заманчивая зурна, зовущая на праздник, в танец и в бой... В танец манит доли – удел мужчин, и вторит ему загадочный чонгури. И редкий проходящий мимо не поддастся этому напеву – ведь в свободное время каждый норовит петь или танцевать. Здесь деревья нагреты солнцем и пропитаны музыкой и живыми голосами, здесь живые и каменные растения напитаны жаждой жизни и щедро, без оглядки, делятся ей, здесь журчат ручьи и звучат птицы, здесь играют тени и танцует вечность... Хандава – песня, воплощённая в камне. Солнечная песня, которую сладостно рисовать. Этери растили как пандури – основной инструмент для аккомпанемента. Светлый, трёхструнный, формой простой и самую малость вычурный, богато изукрашенный узорами и резьбой – он как никто лучше подходит для возвеличивания героев и исполнения сольных песен... Вот только Этери никогда не хотела быть лишь приложением, и даже аккомпанементом – не хотела. Она хотела вести сама, вести в бой, вести в пляс, вести в любви... но разве поведёшь?.. Её удел – подчиняться и ждать, и править там, где не могут другие. Говорят, редкие умельцы могли играть так, чтобы пандури звучал богаче неба и ярче цветов... Но разве где найдёшь таких?.. Поэтому и остаётся, что прислушиваться к звучащим инструментам в надежде найти свой – но разве найдёшь?.. Или с кем захочется быть пандури – найдёшь?.. Вот и остаётся, что играть роль пандури... а вообще-то не играть, а рисовать своё. Вот этому-то её не обучали как необходимому и должному, но дозволяли как возвышенную слабость и недурной вид досуга, хоть и не очень обычный здесь, в этой земле. Хоть и замужняя, молодая королева не нашла успокоения в любви. Муж – дикарь, хоть и из племени, где нет живописцев, зато потрясающие музыканты и певцы, поющие о радости и молчащие о горе... Но сам он не поёт и не играет, он умеет только воевать и заботиться о войне, и ещё – пасти коз, он не груб и не нежен, он безразличен, хоть подарил ей ребёнка, красивую маленькую дочь, и он сейчас далеко. И подаривший ей несколько ночей маршал-иноземец с глубокими глазами цвета приносящих счастье бабочек и горных колокольчиков, нежными руками и умелыми движениями – ещё дальше. Жаль, от него нельзя родить ребёнка... хотя здесь бы, наверное, поняли, тем более, от него, спасителя и национального героя... С ним Этери рискнула бы быть тем инструментом, которым её растили... но одно дело – лёгкая влюблённость, а другое – раскрыться так, как не раскроешься перед собой, потому что привыкла носить полумаску и быть нежной, покорной и умной – и немного, самую капельку, хитрой, чтобы не заприметили другие – или сочли очаровательным. Так раскрыться можно, только если уверен, что это – надолго или навсегда, а другое дело – если ничего не определено, и долго быть собой нельзя, а любимый уезжает и неизвестно ещё, вернётся ли живым и вернётся ли – к тебе, будет ли возвращаться – хоть иногда, будет ли вообще – приходить, придёт ли вообще – хоть раз... Этери была прекрасно образована, но ни одно, самое лучшее, образование не давало – и не могло дать – ответа на вопрос: как удержать яркого любимого мужчину, если он принадлежит не себе, а соседнему государству, и при этом никогда не будет твоим мужем... или всё-таки может быть?.. Вечерело, синие сумерки уже накрыли горы, долины и древний замок, на соседних склонах загорались цепочки огней. Поднявшись с любимой скамьи, кагетка пустыми садовыми тропами вернулась в свою гостиную – за это время как раз стемнело окончательно. Молодая женщина с детства любила предсумрачную колокольчиковую синеву в золотых огнях окон и фонарей и изумрудной зелени листьев, и сейчас сполна насладилась ей. Невысокие прячущиеся в кустах фонари вдоль дорожек сада бросали рыжие отсветы сквозь чёрные ажурные решётки, листва вокруг них переливалась, жёлтые розы отливали золотым... Горы – огромные и маленькие, синие, почти прозрачные – тонули в надвигающемся мареве ночи, и оставались ей – только песня, только память, только волшебство вокруг... В собственноручно расписанной гостиной не сиделось, и Этери поднялась по витой лесенке в спальню. Зажигать свечу или лампы она не стала и разделась в потёмках, благо, света снаружи хватало – рассеянного фонарей и насыщенного лунного. Белая луна весело тянулась с неба на землю, как будто ища покой – и "луноликая королева" не могла ей в этом отказать. Как же всё-таки хорошо, что её перестали охранять с навязчивым сопровождением повсюду, и маленький домик в замковом саду теперь – только её и приходящей прислужницы... Вздохнув, Этери забралась под яркое, как всё вокруг, вышитое крупными и мелкими цветами одеяло и, немного поворочавшись, забылась неверным сном. Снилось ей непонятное марево, вроде тумана, только синего и очень яркого, плотного. Наверное, такими были бы глаза Рокэ, если бы он позволил себе немного умереть... Марево колыхалось, переливалось в ярчайшем свете бледной луны – и, наконец, расступилось, сменившись алым. И из него вышла, немного щурясь, не кто иная, как Катарина Ариго-Оллар – ныне мёртвая королева Талига, которой молва приписывала детей от её маршала Рокэ. Молва, как всегда, наврала – иначе Этери бы не смогла любить кэналлийца и знать, что у него дети не от неё... Наверное, их связал легендарный кэналлийский камень, который им передал их любовник – вначале одной, потом, после её смерти, другой через третьи руки... У Катарины он был ярко-алым, как кровь или грудь рассветной птицы, у Этери бесценный, редчайший камень стал чёрным, как ночь или тропы над иволгиным ручьём. Им уже нечего делить... а они похожи, действительно похожи. Царственная сестра и неслучившаяся соперница тоже хрупкая и обманчиво беззащитная, и немного пониже Этери, и у неё такие же роскошные светлые волосы, забранные в сложную причёску – в то время как у кагетки, как та немедленно проверила, на голове была простая полузаплетённая коса. Облачена талигойка, в отличие от обнажённой неудавшейся врагини, была в какое-то странное алое одеяние, и вокруг неё на фоне белого холста и начавшегося рассеиваться тумана пробегали багряные сполохи и искры. Здесь, во сне, можно было не прятаться ни от кого и быть собой настоящей, и Этери, забыв, что она – урождённая принцесса Кагетская, ныне королева-принцесса Бакрийская, с болезненным интересом смотрела, как хрупкая худенькая молодая женщина медленно приближается, казалось, пронизывая насквозь голубыми глазами. О, её – нет веры шепоткам прижизненной молвы – нельзя было назвать ни стервой, ни кроткой... разве что не видя глаз, потому что они – не как сталь сейчас, но как... очи Создателя?.. Этери не могла подобрать слов, просто смотрела, как известная лишь по имени, молве и паре обмолвок Рокэ и Матильды королева подходит – или подлетает, подплывает?.. – всё ближе и ближе, и одеяние её, как туман, развевается и развеивается – от краёв к центру, всё ближе и ближе, всё тоньше и тоньше. О, Катарина Ариго, несомненно, был решительной. Притворяться скромницей и жертвой, всему континенту наврать, что её дети от могущественного, всесильного любовника, а не от слабого короля, пережить захват власти и якобы самоубийство мужа, устранить захватчика и вернуться на трон, на котором женщинам править, по законам, нельзя, показать себя сильным регентом, удержавшим страну, и внезапно умереть родами, не оставив после себя бардака... о, на это могла быть способна лишь неординарная женщина – а других в постоянные любовницы Рокэ просто и не мог взять. И сейчас любопытная, как все лисы, коими издавна прозвали их род, Этери во все глаз глядела на неё – чем же она привлекла так Рокэ, чем?.. И что она делает сейчас в её сне – или это сон у них, общий на двоих?.. А ещё несравненная Катарина была одуряюще красивой, и здесь и сейчас можно было признаться – для кагетской принцессы, с детства интересующейся и женщинами, и мужчинами – неординарными людьми – она была именно желанна. Грациозная, изящная, обманчиво хрупкая... казалось, она тоже с удивлением избавилась от маски и сейчас шла на... свет?.. Возможно, музыка сейчас, во сне, была бы уместной. Интересно, какая была бы лучше – талигойская или кагетская, или, может быть, их дуэт?.. А туман и одеяние венценосной гостьи всё испарялись и испарялись... и в какой-то момент на оказавшейся совсем близко женщине ткань осталась лишь на животе и на руках. Стали видны ухоженная кожа, пахнущая неуловимо чем-то незнакомым, но приятным. Тонкие запястья, маленькие груди, острые возбуждённые соски... нежные, призывно открывшиеся?.. – губы... Этери Кагетская что-то хотела сказать, поприветствовать гостью, но в последний миг та прижала свой пальчик к её пересохшим губам. – Т-с-с, не сейчас, – нежный шёпот был бы волнующим, не будь он простым и... немного безнадёжным, но в то же время уверенным и немножечко, почти – игривым. – Ты же хотела развлекаться с женщиной?.. Ну вот, эта ночь – наша, потом мы поговорим, а что будет дальше – не наша вина и не наша судьба... Меня отпустили передать многое – но кто сказал, что мы будем заниматься только этим?.. Этери, удивлённая, кивнула, и резко подалась вперёд. Губы нежданной гостьи были мягкими, и ещё она, кажется, совсем не умела целоваться. Или нет?.. Всё-таки нет, это Этери поняла, когда вероятная любовница коснулась её языка своим и игриво им погладила, прерываясь и возобновляя поцелуй. А потом направила руку между ног Кагетской розы и погладила там, где было уже горячо и влажно. Когда едва-едва прохладные пальцы коснулись уздечки плоти, молодой женщине показалось, что внутри неё взорвалась небольшая молния. В этот момент – она запомнила чётко – Катарина была уже совсем без одежды, и её это совершенно не волновало. И туман вокруг неё и за спиной почти рассеялся, оставив лишь глубокое пустое пространство – как холст, но холсты не бывают такими... по умолчанию объёмными, с гладкими серыми тенями несуществующего пространства. Дальнейшее Этери запомнила плохо. Как она стонала в умелый рот, подаваясь навстречу нехитрым ласкам – судя по движениям руки, наверняка она не была первой, ещё бы, у талигойской королевы ведь столько фрейлин... И, похоже, как бы ни вздыхали молодые дворяне, но роза Талигойская по-настоящему любила лишь Рокэ... и женщин. Наверное, всех... интересных. На короткий миг бакранская принцесса пожалела, что не была в числе её фрейлин, потому что тогда могла бы быть постоянно рядом с ней и Первым маршалом... а потом стало не до того. Не знай Этери точно, что спит, она бы решила, что плывёт в полусне или в странном мареве. Упругие груди Катарины идеально ложились в решительные ладони, стоны заморского цветочка были гортанными. Сполохи и искры исчезли окончательно, но в ткань сонного мироздания органично вплелась неуловимая музыка, едва слышная, но прекрасная – то ли иноземная лютня, то ли... напев дудуки – нежное и лиричное про любовь, с характерным звучанием. Прекратив угадывать инструмент, дочь древнего рода и древней крови вплотную отдалась впечатлениям первой чувственной любви со знакомой-незнакомой женщиной. Её пальцы вытворяли в глубине лона Этери что-то невообразимое, та в ответ неумело, но сдержанно-страстно ласкала языком губы и соски нежданной любовницы. – Катари-ина, – выдохнула она, когда та задела нечто особо чувствительное внутри, – ну ка-ак ты... Что она хотела сказать, она не поняла, потому что в ответ та шепнула, – Катари, только Катари. Для тебя – Катари... – Тогда для тебя – не Этери, а Тери, только Тери, ты... – вспомнила молодая женщина полузабытое и надёжно оставленное в прошлом детское прозвище, тех ещё времён, когда она уже знала, что будет предметом политического и экономического торга тогда ещё горячо любимого отца, но от этого было спокойно и уверенно, а не больно. Так её звала кормилица и тогда ещё не убитые друзья, так... так было правильно и ярко для дочери казара и поэтому будущей повелительницы мира... а сейчас не надо было быть родственницей или женой казара, чтобы править миром, – она просто была, и поэтому был её сон и пришедшая в него Катарина... Катари, и было это неземное, нереальное блаженство – потому что Этери была, просто Тери – была, вся, какая она есть – была... И в такт этому осознанию расцветала музыка – вначале огромным розовым кустом, потом вскриками и стонами, и протяжной мелодией, и раскрывающимся напряжением, потенциалом, зовущим и манящим за собой, куда-то далеко, вперёд и вверх, и вглубь, как Этери всегда мечтала манить и вести людей, силы мироздания и мир... Повинуясь этому порыву, звучащему, как сердце внутри, но снаружи и из глубины мира, из его средоточия, как из озера наверх выплывает рыба, как рождается ураган или солнце выглядывает из-за туч, дочь барсовой крови потянулась вперёд и, насаживаясь на ласкающие её пальцы, почти впилась поцелуем в зовуще приоткрытые губы – уже почти умело и властно, но мягко, утверждая свою роль равной – но повелительницы, соправительницы мира, прародительницы его. Дочь крови какого-то другого хищного зверя поцеловала в ответ, утверждая – не право власти над миром, но право его менять по своему разумению, и право вмешиваться в него и отстраниться, когда она пожелает. И обе они утверждали право – не быть чьей-то игрушкой в слепых руках, но быть сильными хищницами, решительными и покоряющими, и одновременно – нежными и покорными ровно настолько, настолько они захотят, и лишь кому и как пожелают. Мир вокруг наливался красками и наполнялся смыслом, и, казалось, пение птиц не способно наполнить его, настолько он мал и огромен, бескраен, безграничен одновременно, и небо звало и хотело прийти, и горы, и ещё что-то звали... И поцелуи были дразнящими и манящими, и грудной нежный смех обещал всё блаженство мира, и губы и пальцы обеих его дарили – и отдавали в ответ... И спина под рукой была податливой, ягодицы и бёдра – нежными и упругими, а между ними – казалось, было целое озеро, тёплое и настойчиво приглашающее. И Тери, радуясь этому, проникла вовнутрь и стала наслаждаться – и дарить наслаждение... И Катари, кажется, вскрикнула и не обмякла, но содрогнулась от сладкой – дрожи или волн?.. – оргазма, прошивших или захвативших?... – её, и Тери ещё успела мимолётом порадоваться этому факту, пока все мысли не выбили из её головы прикосновения умелого языка к её нёбу и щекам, и пальцев – к податливому и полностью открытому лону, и неизвестной музыки – к разуму и телу, к сознанию и бесконечности... А мир то таял, то обретал себя вновь, и Тери вместе с ним, и музыка всё ширилась и заполняла собой мир, и вместе с ней растворялась в мире Этери, отдавая себя – тело целиком и немного душу – нежданной, но такой желанной гостье, намереваясь не отпускать её – никогда или, хотя бы, очень долго, даже если эти никогда и долго – на одну ночь, но пусть она будет бесконечной, ладно, или практически бесконечной?.. А глаза Катарины-Катари, возлюбленной и прекрасной Катари, манили похлеще Рассветного озера, что веками очаровывает Хандаву – солнечную Хандаву в паре хорн от прозрачного горного озера, затерянного в лесах и вековых серебристых елях, неимоверно голубое озеро, чьи берега усыпаны горными колокольчиками, и глубина раз захватит – и не отпустит вовек... Говорили, что в нём не раз пропадали люди... Говорили... Тери не отказалась бы пропасть в нём – и в этих глазах. Но она не пропадала, а, наоборот, таяла и плавилась, и звала за собой, переплавляя их двоих – во что-то третье... И тут внезапно вкрались ноты... нет, это всё-таки был пандури, с его характерным перебором струн – но он не был второй ролью аккомпанемента, а был... собой, всем собой, и он звал и манил за собой, радостно и властно. И лютня и дудуки подчинились, играя... не вторую роль, но идя рядом, на равных, звуча так же ярко и полно – на весь холст, на весь мир – и намного, намного глубже и дальше, всеохватней и неповторимей. А вокруг них жёлтыми мазками ложилось и оживало солнце Кагеты и Хандавы, играло бликами в голубых водах озера – одновременно и Рассветного, и какого-то иноземного, неземного... И вертелись вокруг молнии, и росли под ногами изумрудная трава и ярко-синие колокольчики, сапфировое отражение неба под белым холстом – и прямо на нём... Оргазм их захватил одновременно – бурный и глубокий, прошил дрожью, вылившейся резонансом с миром, и пандури и дудуки взвились в кульминации, почти загремев на всё существующее и несуществующие пространства и времена, на всё будущее, прошлое и настоящее, на всё возможное и невозможное, и становящееся невозможным и возможным... И весь мир померк, а потом налился, набух яркими красками – и проявились небо, и балдахин кровати, и озеро запахло водой и немного грозой, а солнце – нагретыми стенами и роем бабочек... – Приходи ко мне, а?.. – простонала Тери, выгибаясь и бессильно сползая вниз, повисая на неожиданно сильных руках. – Приду, я же обещала тебе рассказать... и ты мне понравилась... Реальность начала немного таять, и любовницы – тоже. Сон взорвался ярчайшей белой вспышкой перед вроде бы открытыми глазами и – не померк, но... выбросил наружу. И... Проснулась Этери с бешено колотящимся сердцем и крупной дрожью оргазма во всём теле. Хорошо хоть во сне не стонала... Запустив руку между ног, она намеревалась продлить удовольствие и что-то прошептать или пропеть – но внезапно её рассеянно блуждающий по комнате взгляд остановился. Из чистого холста на мольберте в спальне на неё смотрели в упор кристально ясные глаза её ночного видения. Пока Этери промаргивалась, привстав на постели, пока садилась, краем мысли отмечая разливающееся по телу удовольствие – она просто смотрела. А вдруг... вдруг Катарина вернулась точно также, как до этого вернулся через рисунок бакранской принцессы из мира неживых надорский герцог?.. Он же был подданым Катарины, так, может, и она?.. Додумать не получалось. Но Этери... нет, Тери настолько понравилось – нет, не столько даже ласки, хотя, безусловно, и они, – но, главное, вот это потрясающее единение с миром, любовницей и собой... что она, пожалуй, не отказалась бы видеть красавицу и в реальности, делить с ней ложе и мужчин, равно как и власть, и простила бы ей, наверное, всё за это чувство-бытия-рядом, и, наверное, никакая цена не имела бы значения, потому что это и есть – жизнь, такое вот совместное творение мира – и обретение друг друга – и себя... Задумавшись, кагетка, будущая бакранская королева неотрывно смотрела на холст, будто силясь узнать все земные и божественные тайны, все уголки мира и мироздания. Какое-то время ничего не происходило, а потом... потом фигура на холсте в одно мгновение обрела краски и объём и, обретя плоть, решительно и плавно шагнула вниз и наружу, приземлилась на пол, требовательно и нежно – посмотрела, не отрывая долгого уверенного взгляда?.. – Ты мне рада? – Безмолвный вопрос, застывший в глазах, и дрожащее в водах озера солнечными бликами на волне, – я обещала вам передать, поэтому поговорить – всё равно придётся.. – Да, конечно, – торопливо подвинулась Этери, с восхищением наблюдая за королевой. Возможно, у неё появится подруга?.. Катарине же необязательно возвращаться, а Рокэ... Рокэ они могут поделить и на двоих. В конце концов, лучше уж пусть любимый женится на той, что не причинит ему зла – это молодая женщина после сна знала точно. А союзниками они всегда могут быть... Полностью она его, конечно, не уступит и не отдаст, а так... и вроде бы Создатель заповедовал делиться?.. Этери не верила в него никогда, но, если это он вернул Катари... в него можно было бы и поверить. ... Наговорившись, молодые женщины смотрели друг на друга, и в срединной точке, где встречались взгляды, неотвратимо вызревало желание поцелуя и ласк наяву, как сочный и нежный плод. Не удержавшись, Этери придвинулась, наклонилась первой и решительно, властно, мягко поцеловала в губы. Взмах ресниц Катари осел на коже мягкой щекоткой, и отчего-то это было интимнее и глубже всех ночных ласк во сне и в мире. – А знаешь, я рада, что вернулась, – голос Катари чуть дрогнул, и Тери просто поцеловала её в ответ, борясь с непрошенным в горле. Где-то на краю восприятия полилась волнующая и нежная песня дудуки, и мастерским перезвоном струн начал вторить ей знакомый и незнакомый пандури. – Надо будут дать долгожданному заезжему мастеру не один золотой, – мельком подумала Тери, бережно беря руки возлюбленной в свои, и потом она уже ни о чём и ни о ком, кроме своей озёрноглазой радости, не думала. А за окном разливался рассвет, и таял горный ночной туман, и звучала, пела на весь мир вместе с хозяйкой обретшая второе сердце Хандава – выросшая на горе́ у глубокого озера под ярчайшим солнцем на го́ре врагам и на радость её обитателям и гостям, ставшая заветной мечтой и радостью радости, счастьем и волей, воплощённая в камне и солнце озёрная и небесная песня...