На этот раз навсегда
14 июня 2026 г., 03:00
Время здесь потеряло всякий смысл. То ли это случилось недавно, то ли целую вечность назад. Что бы ни произошло, оно осталось в прошлом, а прошлого не воротить.
Кабинет тонул во мраке. Это было просторное помещение, застывшее в моменте своего поспешного бегства. На массивных столах в беспорядке громоздились записи; на стене висела большая грифельная доска, испещрённая формулами и расчётами, выведенными мелом на тёмной поверхности. Повсюду стояли баночки, склянки и колбы с мутными жидкостями неизвестного происхождения. Всё было брошено.
На полках осязаемым слоем лежала пыль. Казалось, ещё вчера здесь кипела жизнь: скрипели перья по бумаге, булькали зелья, велись жаркие споры. Сейчас же стояла гробовая тишина.
Не было никого... ну или почти никого.
Я сижу на одном из роскошных диванов: нога закинута на ногу, руки сцеплены в замок. Спина натянута как струна, а взгляд отстранён и пуст. В воспалённых глазах застыла усталость, губы обветрены. Снова я здесь, в твоей лаборатории.
Я смотрю перед собой, погрузившись в глубокие раздумья, и не знаю, что пытаюсь найти среди этих брошенных вещей. Какую отговорку придумать, чтобы унять эту боль в сердце? Мы оба знали, на что шли. Почему реальность оказалась совсем другой?
Панталоне медленно поднялся и не спеша прошёл вглубь кабинета. От его взгляда не ускользнула ни одна деталь. Конечно, ведь этот кабинет он знал вдоль и поперёк. Кто бы мог подумать, что обстановка застынет во времени, превратившись в немой памятник прошлому.
Они предполагали необратимый исход миссии. Он сам предполагал, что вернётся только один предвестник. Но Панталоне не позволял себе об этом думать. Слепая надежда не давали этой мысли укорениться в сознании.
Тишину, плотную, как бархатная портьера, прорезал голос. В нём не было гнева — лишь глубокая, застарелая горечь.
— Дотторе... Я ведь тебя предупреждал…
Панталоне медленно провёл кончиками пальцев по холодному стеклу колбы, смахивая слой пыли. За этим стеклом всё ещё клубилась муть — застывший во времени отголосок былых экспериментов.
Твои расчёты... они были безупречны. Холодная, пугающая математика, где каждый исход был предрешён, а любая случайность — лишь иллюзией. Ты видел мир как сложный механизм, который можно разобрать и собрать заново. Ты горел своими идеями так ярко, что не замечал, как этот огонь выжигает всё человеческое. Смерть для тебя была лишь переменной в бесконечном уравнении.
И люди запомнили тебя именно таким. Страшным гением. Безумным учёным. Отступником, чьё имя произносили шёпотом. Но я помню тебя другим. Ты мог таким не стать.
Взгляд упал на грифельную доску. Меловые формулы сплетались в уродливый узор, похожий на шрам.
— Это Академия... — голос Панталоне упал до едва слышного шёпота.
Нельзя было назвать юного Дотторе обычным ребёнком. В его пытливом, но холодном разуме, где-то с восьми лет, начала угасать искра эмпатии, уступая место безграничной, всепоглощающей жажде познания. Как и все жители Сумеру, он грезил об Академии. Даршаны сулили ключи к тайнам вселенной, обещая свободу для его экспериментов.
Поначалу его опыты были невинны. Простые, безопасные манипуляции с материей, которые лишь царапали поверхность великой науки. Но для его гения это было сродни заточению в тесной клетке. Юному Зандику быстро наскучили дозволенные границы. Он жаждал эффекта, прорыва, настоящего откровения. И тогда он стал искать, погрузившись в изучения в терминал Акаша.
Именно этот миг стал точкой невозврата.
Забыв обо всём, он нырнул в бездонный океан данных, погрузившись в самые тёмные и глубокие слои Ирминсуля. Он искал лишь крупицу полезного знания, но вместо этого наткнулся на пульсирующее сердце запретной истины. В тот же миг незримая паутина Акаши оплела его разум, впившись в сознание ледяными иглами. Он попытался сорвать терминал с лица, но сеть стала его второй кожей, его новой реальностью.
И тогда мир рухнул.
Перед его взором разверзлась бездна. Он узрел истинную, неприглядную изнанку Тейвата — ту, что небесный порядок в своей гордыне прятал за сияющим фасадом парящей Селестии. Ирминсуль помнит всё: каждый вздох, каждую мысль, каждую трагедию с начала времён. Но это знание не предназначалось для смертных глаз. Оно должно было оставаться погребённым в недрах земли.
Простой смертный должен был сгореть дотла, коснувшись этого пламени.
Но Дотторе не сгорел. Он выдержал.
Он впитал эту невыносимую тяжесть всем своим существом, и от того зелёного юнца, что вошёл в терминал, не осталось и следа.
По правде говоря, сам Дотторе никогда не рассказывал, что именно увидел в тот миг. Но увиденное выжгло в его душе пропасть, перевернув мировоззрение с ног на голову.
Он осознал, что всё это время копал совсем не в том направлении. Его никогда по-настоящему не интересовал конечный результат — «успешный» эксперимент. Его завораживала сама суть процесса. И чем более изощрённой, многогранной и грамотной требовала быть задача, тем более жестокие методы он выбирал для её решения. Он препарировал не только плоть, но и саму логику мироздания.
Академия видела это безумие. Они присылали предупреждения, увещевания, требуя остановиться. Но их слова разбивались о глухую стену его нового, пугающего спокойствия. У него уже появились свои взгляды на мир — холодные, математически точные и абсолютно бесчеловечные. Академия поняла, что тягаться с ним бесполезно. Он представлял угрозу не для стен библиотеки, а для самого фундамента знаний.
И в один день его с позором изгнали.
Положение стало отчаянным, но он не стал перечить судьбе. Покидая Сумеру, он не оглядывался. Он уходил с пустыми руками, но его разум был переполнен. Уходя, он знал — это не навсегда. Он вернётся. И его появление станет не просто скандалом, а настоящей угрозой для целой страны, чьё самодовольство он презирал.
Он шёл сквозь бескрайнюю пустыню Сумеру, оставляя за спиной не только Академию, но и самого себя. Вокруг была лишь слепящая белизна песка да палящее солнце, но в его разуме царил абсолютный холод того запретного знания. Он был один. Выжжен изнутри, отвергнут всеми, но по-прежнему пугающе целеустремлён.
Именно там, он встретил Пьеро. Первый Предвестник Фатуи, прибыл в эту страну по следам слухов о «ереси» опального учёного.
Их разговор был недолгим. Слова были излишни. Пьеро видел перед собой не сломленного юношу, а бесценный инструмент, чья гениальность граничила с безумием. Он сделал простое предложение: присоединиться к Фатуи.
Зандик согласился. Но его согласие имело цену. Единственным условием было то, что Снежная предоставит ему всё необходимое: время, ресурсы, полную свободу от моральных оков и любые материалы для исследований. Его не интересовали интриги или политика — лишь бесконечный процесс познания.
Так Зандик получил своё новое имя. Ироничное, почти насмешливое прозвище — Доктор. Оно стало печатью на его новом договоре с миром.
И уже гораздо позже, когда его лаборатория обрела новую жизнь под эгидой Фатуи, наши пути пересеклись.
Панталоне медленно обернулся. Его взгляд, до этого блуждавший по пыльным полкам, нашёл в полумраке кабинета то, что искал. Он не спеша, словно боясь спугнуть воспоминания, прошёл через комнату.
Этот стол был другим. Среди деревянного хаоса и алхимического стекла он возвышался чужеродным монолитом — полностью металлический, широкий и холодный. Операционный стол.
Панталоне остановился перед ним и медленно провёл ладонью по гладкой, потускневшей от времени поверхности. Именно здесь всё и началось. Именно на этом холодном ложе, под безжалостным светом ламп, они и познакомились. В тот день это был не кабинет, а лаборатория, и воздух здесь пах не пылью, а озоном, кровью и чем-то неуловимо химическим.
Прошлое было тем кошмаром, от которого хотелось бежать без оглядки. Нищета, трущобы — мир, где ты всего лишь пешка, лишённая права на выбор. Жизнь, которая, казалось, принадлежала кому угодно, только не тебе.
Всё изменилось в мгновение ока. Меня окружили стремительно и бесшумно. Строгие мундиры, отточенные движения, оружие, блеснувшее сталью, — сразу стало понятно: это не обычные наёмники. Люди организации.
Двадцатилетний худощавый юноша против этих машин? Я пытался хоть что‑то сделать, — но меня тут же сбили с ног. Удары сыпались один за другим: жёсткие, беспощадные, каждый — как предупреждение: не смей перечить. Знай своё место.
Очнулся я от того, что меня волокли по холодному каменному коридору. Каждое движение отдавалось острой болью во всём теле — будто каждый удар, нанесённый раньше, оживал заново. Шевелиться было почти невозможно: мышцы не слушались, тело казалось чужим.
Люди в масках заметили, что я пришёл в себя. На их лицах, скрытых безликими личинами, мелькнуло что‑то похожее на веселье. Пару резких ударов — просто ради забавы, чтобы напомнить, кто здесь хозяин. Я снова поплыл на грани сознания, но почему‑то не мог отключиться окончательно.
Помню, как меня приковали — за руки, за ноги — к жёсткому металлическому столу. В рот грубо запихнули кляп. Зачем? Я уже не сопротивлялся, не кричал. Казалось, я смирился со смертью, принял её как неизбежность. Но они… они явно не собирались меня убивать так просто. Эти проклятые фетишисты.
Слепящая лампа над столом резала глаза, заставляя жмуриться даже сквозь слёзы. И в этот момент открылась дверь.
Ты вошёл — в белом медицинском халате, с небрежностью на голове, в маске, скрывающей лицо. Спокойно надел перчатки, набрал в шприц какую‑то жидкость и с холодной готовностью повернулся ко мне.
Мне было страшно, но уже всё равно. Моя жизнь и правда была жалкой — ни единого светлого воспоминания, ни одной причины цепляться за неё. Как раз наоборот: убив меня, ты бы сделал благодеяние — избавил мир от обузы, а меня — от бессмысленного существования. Сердце бешено колотилось где‑то в горле, отдаваясь гулом в ушах, а глаза были крепко зажмурены. Ожидание чего‑то неизбежного оказалось ужаснее самой боли. Но ты так и не решался.
Я открыл глаза.
Ты стоял неподвижно, изучающе скользя взглядом по моему телу — от шеи до бёдер, задерживаясь на коленях, словно искал что‑то важное. За время, пока я был без сознания, неизвестные успели меня переодеть: я лежал на операционном столе в просторной белой больничной сорочке — слишком большой, болтающейся на худых плечах. Под ней — ничего. Совсем ничего. Положение унизительное: прикованный, практически голый, беспомощный.
Но ты просто смотрел. Долго, внимательно, без насмешки или похоти. Потом глубоко вздохнул и отбросил шприц на металлический столик — тот звякнул, откатываясь к краю.
Двумя руками ты осторожно коснулся моего тела. Я подавился слюной, скопившейся во рту из‑за кляпа, и невольно напрягся, ожидая худшего. Но твои прикосновения оказались совсем не такими, как я вообразил. В них не было ни намёка на пошлость — только сосредоточенность и какая‑то странная бережность.
Ты аккуратно отодвинул ворот сорочки, потом расправил рукава, задрал ткань выше — сначала до бёдер, затем ещё чуть дальше. Я чувствовал себя уязвимым до невозможности, почти прозрачным. Мне было неловко, стыдно, неуютно — но ты, казалось, этого не замечал. Твой взгляд был прикован к красным кровоподтёкам, расплывшимся на коже, к ссадинам и следам ударов. Ты изучал их, будто читал историю моей боли, — внимательно, методично, без лишних эмоций.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием и тихим скрипом перчаток. Когда твои пальцы коснулись моего живота, мир взорвался острой, ослепляющей болью. Я не смог сдержать крик — громкий, отчаянный, вырвавшийся из самой глубины. Ты вздрогнул, отпрянул так резко, будто сам получил удар, и на мгновение замер, широко раскрыв глаза за маской.
Но уже через секунду ты снова приблизился. Твои движения стали другими — осторожными, почти трепетными. Ты начал ощупывать живот, едва касаясь кожи, изучая реакцию, прислушиваясь к моим судорожным вдохам. Что‑то было не так — это читалось в твоём напряжённом взгляде, в том, как дрогнули пальцы, когда ты нащупал источник боли.
Позже я узнаю правду: из‑за избиений у меня началось внутреннее кровотечение в брюшную полость. Адская боль, которую я не чувствовал раньше — то ли из‑за адреналина, бурлящего в крови, то ли из‑за пелены и гипнотического состояния при виде тебя, что погрузило в странное, полузабытье — где страх смешивался с непонятным, почти приятным оцепенением.
Ты провёл операцию. Аккуратно, методично, без лишних слов. Избавил меня от мучений. Сохранил жизнь — вопреки всему.
Гораздо позже до меня дойдут слухи: ты, Дотторе, ставишь жестокие эксперименты на людях. Вводишь им загадочную инъекцию — и через пару минут подопытные умирают в конвульсиях. Я должен был стать одним из них. Судьба распорядилась иначе.
Но даже тогда, стоя перед выбором — оставить меня умирать от кровотечения или спасти, — ты выбрал второе. Почему? Что двигало тобой в тот момент? Холодный расчёт учёного, решившего сохранить редкий экземпляр для будущих опытов? Мимолётный проблеск человечности? Или какой‑то замысел, слишком сложный для моего измученного разума?
Я не знал ответов. Я лишь чувствовал, как твои руки, только что державшие шприц со смертью, теперь осторожно обрабатывают раны — и не мог понять, кто ты на самом деле: палач или спаситель.
Панталоне вышел из лаборатории, оставляя позади операционный стол, небрежно брошенные бумаги и пыльные склянки, словно захлопывая дверь в прошлое, которое всё ещё дышало ему в спину. Тяжёлая тишина кабинета сменилась гулким эхом его собственных шагов по длинному, пустынному коридору.
Здесь, царила совсем иная эстетика. Стены прорезали высокие стрельчатые окна, каждое из которых было настоящим произведением искусства. Двенадцать витражей, двенадцать уникальных узоров. Двенадцать фигур, застывших в вечном, величественном порыве. Одиннадцать Предвестников и один Архонт. Это была прихоть Царицы — создать свой собственный пантеон, увековечить свою свиту в цветном стекле, как правящий монарх увековечивает свою историю на полотнах.
Панталоне остановился. Его взгляд приковало изображение второго Предвестника. До чего же он был хорош в своей надменной, ледяной красоте... Художник поймал его в момент движения — развевающийся плащ, дерзкий наклон головы, взгляд, навечно спрятанный под маской. В этом стекле жил не просто человек, а сама суть Снежной — её холодная, неприступная мощь.
Мужчина медленно поднял руку и коснулся прохладной, гладкой поверхности стекла. Подушечки пальцев упёрлись в непреодолимую преграду, отделяющую его от застывшего во времени образа.
И в этот миг в сердце снова что-то болезненно защемило — глухая тоска по тому, что было потеряно навсегда.
Прошло не так много времени — около десяти лет? — и я сам стал Предвестником. Но эти годы я вспоминаю с непривычной для меня теплотой. В твоём кабинете, среди колб и формул, я перестал быть просто тенью. Ты позволил мне развиваться, и я наконец-то поднялся с колен. Я породил империю, и Царица меня признала. Девятое место среди Предвестников. Не самое значимое, но и не самое последнее.
Оо, и вы нуждались в финансировании. В моих деньгах. Я мог бы дать вам всё. Наполнить каждый проект Предвестников золотом до краёв. Но раздавать деньги просто так... это невыносимо скучно.
И ты это понимал.
Поэтому я не удивился, когда ты сам пришёл ко мне. Не в сумрачную лабораторию, а в мой кабинет — в мои владения. Ты выдвинул условия: моё спонсорство в обмен на твои медицинские услуги. Звучало заманчиво. Очень.
Но я отказал.
Дорвавшись до несметных богатств, я вдруг поймал себя на холодной, отрезвляющей мысли: какой прок от золота, если оно не способно купить главного? Я могу заполучить всё, что пожелаю, но зачем мне весь мир, если моё собственное тело предательски дряхлеет? Мысль о немощной старости вызывала лишь глухое отвращение. Тогда смерть казалась желанным избавлением, финальной точкой, за которой — долгожданный покой.
Но теперь... Теперь даже она потеряла свою притягательность. Когда у тебя нет и гроша за душой, ты живёшь с острым, болезненным осознанием: жизнь коротка. Каждый день — это борьба за выживание, где любой готов перегрызть тебе глотку за пару жалких монет. В той нищете я действительно верил в эту ложь о скоротечности бытия.
Теперь всё иначе.
Власть и возможности изменили оптику. Я начал мыслить не днями, а десятилетиями. И глядя так далеко вперёд, я почти смирился с мыслью, что Небесный Порядок окончательно забыл обо мне. Сколько бы я ни пытался, я так и не смог получить Глаз Бога. Эта божественная искра могла бы продлить мою несчастную жизнь, дать мне время насладиться плодами своих трудов. Но небеса остались глухи.
Что ж, значит, пора начать другую игру. Игру, правила которой буду диктовать я сам.
И в тот момент, стоя посреди своего кабинета, заваленного сокровищами, я уже точно знал, какой контракт мы подпишем с Дотторе. Это будет сделка не ради денег или власти. Это будет пакт против самой природы, бунт против угасания плоти. Мы бросим вызов времени, смерти и безразличию Селестии. Мы перепишем законы этого мира чернилами из запретного знания и моей несгибаемой воли.
Мы договорились. Наш союз был скреплён не кровью, а холодным расчётом и общей одержимостью. Для меня это дело было важнее любых амбиций, поэтому финансирование полилось рекой — безмерное, почти безумное. Началась череда попыток. Блестящие прорывы сменялись оглушительными провалами, лаборатории озарялись светом открытий и гасли под тяжестью ошибок.
Параллельно с нашим главным проектом Дотторе начал свою тайную работу по созданию сегментов — автономных подобий жизни, лишённых души, но наделённых его извращённым разумом.
Однако вскоре пришлось приостановить эксперименты. В рядах Фатуи появился Скарамучча.
Признаться честно, я не припомню эту куклу, но Дотторе заявляет, что она действительно была.
Он забирает его к себе. Официальный предлог звучал убедительно: «модификация». Создание идеального инструмента, более совершенной куклы.
Но оказывается, истинная цель была куда глубже. Под видом простой модификации Дотторе получил уникальную возможность вживую изучить древнейшую технологию падшего королевства Каэнриах. Скарамучча был живым артефактом, ключом к секретам, которые Академия Сумеру сочла ересью. А для Доктора не было ничего желаннее, чем заполучить в свои руки запретное знание другого государства.
Именно тогда, препарируя саму суть Скарамуччи, Доктор нашёл недостающий фрагмент своей головоломки. Он понял, что технология Каэнри'ах — это не просто механизм, а сосуд для чего-то большего. Для души.
Идея захватила его целиком. Это был апогей его философии: если жизнь — лишь набор данных, то душу можно оцифровать, разделить на фрагменты и заключить в более совершенную оболочку. Бессмертие через тиражирование самого себя.
Так начался новый виток исследований. На основе полученных знаний Дотторе начал порождать свои сегменты. Но это были уже не бездушные автоматы. Каждый из них стал хранилищем, кристаллизованным осколком его собственной расколотой души.
Это была его личная коллекция. Каждый сегмент был застывшим слепком личности Доктора в определённый промежуток времени. Они были его тенями, его эхом, разбросанным по лабораториям Снежной.
Я был знаком с каждым из них. В разные промежутки моей жизни они оказывали мне разного рода помощь. Но один из сегментов отпечатался в памяти куда ярче остальных.
Омега? Точно не могу сказать, было ли это его настоящее имя или просто кодовое обозначение, которое дали ему для удобства. Другие сегменты звали его... тридцать пятый.
Не хочу хвастаться, но наше знакомство было особенным. Его мне представил лично Зандик. Тогда я и подумать не мог, почему из всех своих копий он выбрал именно этого. Почему именно мне, и никому более, была оказана такая честь?
Хотя, если подумать, Предвестники видели Доктора разным: то холодным гением, то безумным учёным. Они знали о существовании клонов, но относились к этому как к очередной причуде. Пока однажды на глаза им случайно не попалась восьмилетняя копия, и их самообладание дало трещину. Они были проинформированы, но никогда не верили до конца.
На самом деле, Предвестники никогда не видели двух Дотторе одновременно. Кроме меня, естественно.
Все сегменты находились в недрах лаборатории под неусыпным наблюдением. Право выходить в люди имели лишь немногие: тридцатипятилетний сегмент — воплощение расчётливого прагматизма, сорокапятилетний — пик его жестокого цинизма, и, конечно же, сам оригинал.
Зандик поступил так, как и подобает истинному кукловоду: он просто исчез. Поручив клонам продолжать эксперимент и разрабатывать эликсир, он стёр себя из уравнения, оставив лишь задачу и исполнителей.
Мне, по большому счёту, было всё равно. Главное — чтобы колесо исследований продолжало вращаться, а наши общие цели не превратились в прах. Процесс. Бесконечное движение к результату.
Но... что-то всё же кольнуло в сердце. Тупая, ноющая боль, похожая на укол тончайшей иглы.
Это было не беспокойство за исход дела. Это было осознание собственной... заменяемости. Он ушёл, но механизм не остановился. Он просто передал рычаг управления своим теням, своим застывшим во времени отражениям. И если даже он мог так легко исчезнуть, оставив вместо себя лишь эхо своего гения... то какой же вес имел я? Не был ли я таким же сегментом, просто созданным из другой, более хрупкой материи? Не очередная ли я шестерёнка в его грандиозном механизме, которую можно в любой момент выбросить и заменить?
И всё же на душе было неспокойно. Я пытался понять себя: я переживал? Наверное. Не могу объяснить это чувство. Это была не злость из-за того, что он бросил дело. Мне было плевать на эксперименты.
Мне было приятно просто видеть тебя. Общаться с тобой. Слушать твой холодный, лишённый эмоций голос, зная, какая буря гениальности скрывается за ним. А ты просто... ушёл. Растворился в тенях.
А с тобой, как будто ушла частичка меня самого. Та самая искра, которая заставляла меня стремиться к большему, чем просто золото и власть. Ты был моим зеркалом, моим единственным собеседником, способным понять тьму внутри меня. И когда ты исчез, зеркало разбилось.
Кто же знал тогда, в самом начале нашего пути, что эта маленькая, оторванная частица души со временем превратится в зияющую рану? Что спустя века она станет лишь малой каплей горечи в моём личном, безграничном океане несчастья. Океане, где каждая волна — это воспоминание о тебе, которое приносит лишь холод и пустоту…
Панталоне стоял посреди большого цветника, настоящей сокровищницы флоры, затерянной в вечной мерзлоте Снежной. Это было место, где сама природа бросала вызов законам Тейвата. В стране, где круглый год лежал снег, цветы были величайшей редкостью, чудом, которое могли позволить себе лишь немногие.
Но те, что здесь росли, были особенными. Они не боялись ни холода, ни тепла. Каждый лепесток был покрыт тончайшим слоем льда или искрящимся инием, словно природа заключила саму жизнь в хрустальную тюрьму. И королём этого сада был ледяной ирис. Его кристально чистые, похожие на осколки сапфира лепестки переливались в тусклом свете северного солнца, храня внутри себя застывшую каплю росы.
Панталоне медленно присел у одной из клумб. Он сорвал несчастный цветок и теперь внимательно разглядывал его, поворачивая в пальцах. А ведь именно с этого хрупкого создания началась их более близкая история.
Дотторе изменился. Нет, не сам Доктор…это был Омега? Сложно объяснить словами...
Оригинального гения звали Зандик. После вступления в ряды Предвестников он взял себе псевдоним Доктор. А после создания сегментов я стал чаще слышать имя Дотторе. Все они носили одно лицо, одну маску, но между собой обращались по номерам. И именно тот, кого мне впервые представил Зандик, стал проявлять ко мне особый интерес. Сегменты называли его Тридцать пятым, иногда — Омегой, но для меня он стал самым настоящим Дотторе.
Он был другим. Не просто точной копией оригинала, а чем-то большим. В его взгляде, столь же холодном и расчётливом, как у всех остальных, жила некая... теплота. Возможно, это была иллюзия, вызванная моим желанием увидеть в нём старого друга. Возможно, это был просто эффект присутствия — рядом с ним я чувствовал себя частью чего-то большего.
Прошло много лет. Изготовление эликсира бессмертия продолжалось. После множества попыток органы начали стареть медленнее, но долгожданного омоложения так и не наступило. И Дотторе долго размышлял над этой проблемой. И вдруг я узнаю страшное.
Первоначальный Зандик всё это время оставался человеком и старел. Он так и не обрёл бессмертия. И на утро своего восемьдесят пятого дня рождения он погибает. Эта новость выбила меня из колеи. Перед смертью, глядя на свои сегменты, Зандик был уверен, что его спасут, но никто этого не сделал. Доктор был слишком эгоистичен. А его клоны лишь обрадовались очередному эксперименту по вскрытию собственного погибшего тела.
И это вскрытие дало результат. Наконец финальная версия сыворотки была готова, и нам удалось откатить мой возраст примерно до тридцати пяти лет.
Эксперимент дался нам очень тяжко. Пришлось пойти на такую жертву… А я ведь чувствовал к Зандику настоящую привязанность — и от того видеть его оригинальное тело на операционном столе было до дрожи больно. Каждый раз, когда взгляд цеплялся за знакомые черты, теперь такие неподвижные, внутри всё сжималось.
Ко мне подошел Дотторе — тридцати пятилетний сегмент. Он старался меня успокоить, говорил ровно, без лишних эмоций, что ни один эксперимент не обходится без рисков. Напоминал: Зандик знал, на что идёт. Он целенаправленно отказался использовать вариацию сыворотки. Не из страха, не из слабости. Он искренне верил, что успеет что‑нибудь придумать, найдёт другой путь, обойдёт смерть стороной.
Но смерть пришла неожиданно. Без предупреждения, без шанса всё переиграть. И сегментам ничего не оставалось, кроме как принять это и двигаться дальше: вскрыть тело оригинала, собрать все данные, каждую деталь, каждый след, который мог что‑то объяснить.
Именно с этими данными наука наконец получила готовый вариант микстуры бессмертия. Не идеальное решение, — но достаточное, чтобы сдвинуться с мёртвой точки. И чтобы вернуть мне часть утраченных лет.
Эта победа сильно пахла горечью. Она была выстраданной, оплаченной чужой жизнью. И каждый раз, чувствуя, как силы возвращаются, я помню: за этим стоит Зандик. И эта память не давала радоваться по-настоящему.
Именно в этот момент я начал понимать, что меня так сильно тревожило в тридцати пятилетнем сегменте. Внешне он ничем не отличался от остальных — те же черты лица, те же жесты. Но в чём-то он был иным. Совершенно другим.
Я понял, что было не так. Глаза! Глаза были совершенно иными. У всех остальных сегментов они были холодными, бездушными, лишёнными всякого тепла. А у него... у него были такие же, как тогда, в операционной. Те самые любопытные, изучающие, удивительно тёплые глаза, которые когда-то позволили мне выжить и сейчас старались подбодрить, утешить, приободрить.
Я осознал, что стал испытывать влечение. Он манил меня, полностью накрывая волной забытых чувств. Это было то самое общение, которого мне так не хватало с тех пор, как Зандик создал сегменты. Все остальные были лишь холодными осколками его души, а сам он постепенно отдалялся от меня. И только через много столетий я узнал правду.
Оказалось, оригинальный Зандик изначально планировал собственную смерть, но всё же пытался её избежать. Были сомнения. Он не стал рисковать. Создавая Омегу, он вложил в него осколок своей души — тот самый, влечённый мной. В этом крошечном фрагменте заключалась вся теплота, нежность и забота, которые он когда-то испытывал ко мне. Передавая этот дар сегменту, Зандик практически полностью лишился любви ко мне. Именно поэтому он и ушёл в затворничество — чтобы никому не сделать больно.
Мне же он подарил копию, моложе себя, с пылающими чувствами в сердце. Именно поэтому Дотторе так усердно работал над эликсиром и стал для меня не просто партнёром, а лучшим другом и собеседником.
А потом моё влечение переросло в настоящую любовь. Наши совместные вечера, проведённые вдали от шума и суеты Фатуи, открыли мне глаза. Доктор был мне не безразличен. Он был единственным из Предвестников, с кем я мог говорить откровенно и тепло, без колкостей и масок. У сегментов всё же есть душа, пусть даже и её осколок.
Однажды вечером, сидя напротив меня в лаборатории, Дотторе признался, что любит меня. Что желает меня. Что именно я поставил перед ним столь сложную задачу по созданию сыворотки бессмертия. И старел он тоже для меня, чтобы после смерти наконец выполнить моё условие. Но чтобы труды не прошли напрасно, был создан сегмент с полным осознанием происходящего и любовью что чувствует.
Меня затрясло. Как же так? Зандик пошёл на такие жертвы... Ради меня?…
Наши поцелуи были похожи на штормовую ночь. Горячие, жадные, пропитанные болью и надеждой. Каждое касание губ рождало во мне взрыв ощущений, словно тысячи электрических разрядов пробегали по венам. Я прижимал его к себе, чувствуя, как его дыхание становится учащённым, а пальцы крепко сжимают ткань моего костюма. Его губы двигались мягко, но настойчиво, исследуя каждый уголок моего рта, словно пытаясь впитать в себя всю мою сущность.
Я чувствовал, как его страсть охватывает меня целиком, проникая в каждую клетку моего существа. Его язык нежно ласкал мой, вызывая дрожь удовольствия. Я отвечал ему с такой же страстью, отдаваясь полностью этому моменту. Время останавливалось, и мы оказывались в плену друг друга, растворяясь в водовороте желаний и эмоций.
Наш первый поцелуй был робким, неуверенным, словно мы оба боялись разрушить хрупкое равновесие, установившееся между нами. Но последующие были всё более смелыми, требовательными, полными страсти. Я чувствовал, как его тело трепещет в моих объятиях, как его сердце бешено колотится в груди. Я хотел обладать им полностью, почувствовать его тепло, его мягкость, его силу.
Эти поцелуи были для меня не просто физическим актом, а способом выразить всю глубину моих чувств.
Наши ночи были подобны грёзам, сотканным из огня и льда. Стоило нам оказаться вдали от посторонних глаз, как наши тела тянулись друг к другу, словно магниты, стремясь слиться в единое целое. Каждая встреча становилась новым открытием, где страсть переплеталась с нежностью, а желание — с глубокой привязанностью.
Его кожа была мягкой, словно шёлк, и горячей, как лава вулкана. Прикосновения рук вызывали мурашки по всему телу, а его губы, скользившие по моему лицу и шее, зажигали во мне пожар желания. Мы танцевали в темноте, движимые инстинктами и взаимным притяжением, позволяя чувствам руководить нашими движениями.
Ночи, проведённые в его объятиях, были самыми прекрасными мгновениями моей жизни. В них не было места фальши или притворству — только искренность и глубина наших чувств.
Десятилетия сменялись столетиями. Жизнь текла размеренно, но спокойствие оказалось обманчивым. В Тейват спустился Четвёртый Сошедший — златовласый путешественник, сопровождаемый маленькой феей. С его приходом начались серьёзные разногласия между ним и Фатуи. Царице срочно понадобились гнозисы, а этот юноша намеренно вставлял нам палки в колёса, мешая их добыче.
Даже Дотторе не стал исключением. В Инадзуме он сумел добыть Электро Сердце Бога, но в Сумеру допустил досадную ошибку и упустил его. Тем не менее, он успел переговорить с Малой Властительницей Кусонали, и заключил с ней два соглашения: в обмен на Электро Сердце Бога он обязался уничтожить всех своих оставшихся клонов, а взамен на Дендро Сердце поделился с ней информацией о фальшивом небе Тейвата.
Он сдержал данное слово и без малейшего колебания выполнил обещание, уничтожив всех остальных сегментов. А позже, раскалывает свою душу еще на две части. Не в каком-то мистическом смысле — нет, это была чистая, безжалостная наука. В лаборатории, где свет бил по глазам так, что даже тени казались резкими и злыми, стояли двое. Два Дотторе. Одинаковые до последней черты, но уже не идентичные: в одном читалась холодная решимость, в другом — какая-то упрямая готовность принять любой приказ, даже если он ведёт в могилу.
Я наблюдал за этим со стороны, стараясь держаться в полумраке, будто если не буду слишком заметен, то и ответственность обойдёт меня стороной. Тщетная надежда. Я уже был по уши в этом деле.
Одна часть души отправилась в Нод-Край, наводить там свои порядки. Дотторе создает свой собственный светоч, параллельно, обманным путем, заполучая светочи Радужной Луны и Вечной. Делая себя практически Богом. Но в последствии в битве против путешественника и Богини Морозной Луны, Дотторе погибает.
Вторая часть души была передана в руки Банка Северного Королевства, то есть мне. И по просьбе Дотторе в самый решающий момент именно я должен был поместить этот осколок души в Ирминсуль.
Панталоне очень долго не хотел думать о последующем. Не хотел снова вспоминать, причиняя себе боль.
Впоследствии Дотторе всё же окончательно погиб…
Феофан двигался неспешно, словно взвешивая каждый шаг. Его лицо выражало глубокую грусть, отражая внутренние переживания и эмоциональную усталость. Одна рука была заведена за спину, а второй осторожно нес два тонких стебелька ледяного ириса, которые недавно сорвал в той самой теплице.
Небольшой, но ощутимый снег падал мягкими хлопьями, покрывая землю белым ковром. Огромная территория Банка Северного Королевства тянулась вдаль, заставляя Панталоне преодолеть немалое расстояние, прежде чем он достиг конечной цели своего пути. Наконец, среди заснеженных деревьев появился небольшой домик, напоминавший беседку. Это была усыпальница, построенная с особым вниманием к деталям и красоте. Белые колонны поддерживали крышу, а яркие фонарики мягко освещали улицу. Панталоне не пожалел денег на создание этого святого места.
Внутри усыпальницы царила атмосфера интимной близости и глубокой печали. Пространство было ограничено, подчеркивая значимость происходящего. Центральным элементом интерьера являлся белоснежный саркофаг, символически представляющий собой последнюю обитель. Панталоне, глубоко тронутый моментом, тихо прошел внутрь, ощущая давление тяжелых воспоминаний.
Он аккуратно разместил принесенные цветы на верхней крышке саркофага, а затем сел рядом, пытаясь обрести душевное равновесие. Темнота ночи, проникающая сквозь узкие щели окон, усиливала ощущение одиночества и изоляции. Лишь слабые отблески уличных огней едва касались стен помещения, оставляя большинство деталей скрытыми во мраке.
Зажженные палочки благовоний наполняли воздух сладковатым ароматом. Мужчина склонился над крышкой саркофага, положив голову и руки на прохладную поверхность. Внутри, вопреки ожиданиям, не оказалось тела. Все было уничтожено вместе с Ирминсулем.
В гробу находились колбочки с химическими веществами, камни, шифрованные записи, содержащие рецепт сыворотки бессмертия, созданный Дотторе специально для Панталоне. Самым ценным предметом являлась маска, единственная вещь, сохранившаяся после гибели владельца. Эта маска стала своеобразным символом связи между ними, ведь Дотторе редко расставался с ней, считая ее неотъемлемой частью своего образа.
Панталоне вспоминал тот чистый, искренний взгляд, которым Дотторе смотрел на него, выражая любовь и заботу. Теперь эта маска оставалась единственным физическим свидетельством существования близкого человека, вызывая смешанные чувства горечи и благодарности за прожитые вместе моменты.
Закрыв глаза, Делец позволил единственной слезе скатиться по его щеке. Воспоминания о последней встрече с Дотторе были настолько тяжелыми, что сердце билось учащенно, словно пытаясь вырваться из груди. Он отчетливо видел перед собой картину: огромное дерево Ирминсуль, охваченное пламенем, и фигуру Дотторе, стоящую перед ним.
Доктор сделал несколько шагов навстречу огню, затем резко повернулся назад. Лицо его выражало смесь отчаяния и принятия поражения. Несмотря на очевидный провал эксперимента, он не собирался признаваться в неудаче открыто. Вместо этого он произнес слова, которые навсегда останутся в памяти:
— Прощай, Феофан. На этот раз навсегда.
Слова прозвучали как приговор, знаменуя конец их совместной истории.
Феофан тихонько шмыгнул носом, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Он провел рукавом по лицу, стирая следы слез, которые продолжали течь по его щекам. Безмолвный плач сотрясал его грудь, но он не мог ничего поделать с охватившей его болью и чувством вины.
Мысли путались в голове, превращаясь в хаос воспоминаний и сожалений. Он мысленно обратился к ушедшему Дотторе, шепча слова прощания и признания:
— Прости меня, Зандик… Мне кажется, я мог бы сделать больше. Теперь тебя нет рядом, а я все не могу забыть, твои губы на моих губах…
