Дневник снов

— Мне… жаль. Голос Дэвида слегка подрагивает. Уточнение здесь не требуется: все они сейчас скорбят об одном. Смерть близкого человека сплачивает. Ему ли не знать. Дэвид дышит размеренно, но внутри него — Леконт чувствует — боль переплетается с гневом, так прочно, что это едва ли можно назвать праведным. Дэвид — не назовёт; он не считает себя праведником. Именно поэтому его и выбрали. Говорить об этом Дэвиду не следует: балансировать на тонкой грани гнева и боли возможно только вслепую. Как и идти вперёд. — Не стоит, Дэвид, — в бесцветном голосе прорезается усталость, и от этого хочется поморщиться. — Монсеньор был хорошим человеком, и он ушёл достойно. Он выполнил своё задание. — Задание? — Дэвид повышает голос, совсем немного — гнев. — Вы так это видите? — Я вижу, что пророчица жива. — Да, — Дэвид резко выдыхает — боль. — Жива. Ватикан будет доволен? — Твой сарказм неуместен. Дэвид качает головой и отворачивается — баланс. Леконт знает: скоро его взгляд снова станет твёрдым и ясным. Но этого не произойдёт, пока он здесь. Значит, пора. — Куда мне звонить в следующий раз? — спрашивает Дэвид глухо, глядя себе под ноги. — Когда ты понадобишься, с тобой свяжутся. — Что я должен буду сказать? — Ничего, — Леконт выдерживает паузу. — Каждый новый шаг даётся легче предыдущего. — Это пароль? — Дэвид слабо усмехается, и Леконт возвращает ему усмешку. — Нет. Это напутствие. Дэвид прикрывает глаза и молча кивает. — Удачи, Дэвид. Эти слова звучат дежурно и неискренне, а значит, ответа не последует. Дэвид не понимает, что искренность и необходимость пересекаются так же редко, как параллельные прямые. Не понимает, что стремление Таунсенда любой ценой убить пророчицу так же логично, как и стремление монсеньора защищать её до последнего. Не понимает, какую роль отыгрывает в этой партии… Но он и не должен понимать. Он должен верить. Безусловно. Отчаянно. Дэвид справляется с безусловным отчаянием лучше любого из них. Именно поэтому его демоны реальны.

~~~

Виски горчит. Это может значить лишь одно: время отдыха заканчивается. Наступает время ночной перезагрузки. Это именно что перезагрузка. Никаких кошмаров, позволяющих проснуться с облегчением. Никаких приятных видений, после которых не хочется возвращаться в реальность. Никаких снов в принципе. Безликое ничего. Дэвид бы ему позавидовал. Леконт усмехается, отставляет стакан и бросает беглый взгляд на экран телефона: восемьдесят пять процентов. Неплохо. На втором — девяносто три; хорошо бы сменить аккумулятор… Третий проверять бесполезно. Всё равно он… Есть дом в Новом Орлеане… Мысль исчезает; Леконт замирает. Его называют домом восходящего солнца… Ошибка?.. Гитарный проигрыш, когда-то казавшийся безумно сложным — до того, как он сам взял в руки гитару… Нет. Нет, ошибки быть не может. Ему действительно звонят. Звонят после полуночи. Звонят с неопределённого номера. Звонят на телефон, который не используется уже несколько лет. Это сложно назвать хорошим завершением вечера. Это сложно назвать хорошим в принципе. Но менее интересным оно не становится. Леконт выжидает пять секунд — как раз до любимой строчки об отце — и подносит телефон к уху. — Добрый вечер. Неизвестный на том конце провода молчит — слышно только прерывистое дыхание; Леконт подавляет вздох. Чего ещё он мог ожидать? Верно: ничего хорошего. Но интересное? Он отсекает эту мысль. Те, ради кого он завёл этот номер, не позвонят уже никогда. А значит, ничего интересного в этом нет. — Я слушаю. Голос звучит так, как и должен — спокойно и немного прохладно. — Я тоже слушаю, — откликается вдруг неизвестный весело, и Леконт прикрывает глаза. Значит, ничего хорошего и ничего интересного. Что ж. — Ты знал, что Моцарт действительно успокаивает животных? — продолжает голос так же весело. — Недостаточно, чтобы перерезать сухожилия без воплей и визгов, но если действовать быстро… А, — он вдруг осекается, словно что-то вспомнил. — Ты хотел узнать, откуда у меня твой номер, верно? Леконт давит усмешку. Все маньяки одинаковы, насколько бы исключительными себя ни считали. Исключительны они лишь в одном: в самолюбовании. Имя им — легион. — Нет. — Нет? — голос Таунсенда звучит изумлённо. По крайней мере, он наверняка пытается изобразить именно изумление. Получается не особо. — Ты ведь всегда был таким любознательным мальчиком. Совал нос в каждую щель. Что-то случилось? Хочешь поговорить об этом? Леконт усмехается снова. — Нет. — Ничего не случилось, или не хочешь говорить? Брось. Я ведь знаю, ты тоже скорбишь. Такая потеря для Церкви… — Леконт не видит его лица, но это и не требуется: наверняка он сейчас качает головой, имитируя сочувствие. — Просто чудовищно. Слышал, отец Игнатиус уже приступил к работе. Он отлично держится, верно? Леконт давит вздох. — У тебя десять секунд, чтобы объяснить, зачем ты звонишь. — Десять? — Таунсенд хмыкает. — Как можно объяснить всё сущее за десять секунд? Ты наверняка слышал о парадоксе Эпикура. Слышал ведь? Так вот: это… Леконт проводит по экрану: завершить, и всё заканчивается. Впрочем, лгать себе бесполезно: всё только начинается. И новый входящий вызов — лучшее подтверждение этому.

~~~

Есть дом в Новом Орлеане… Леконт, не открывая глаз, тянется к телефону. — О, ты спал?.. Прости. Я не хотел тебя разбудить. Но наш прошлый разговор закончился так некрасиво. Знаешь, я бы… Завершить. Леконт переворачивается на другой бок. Есть дом в Новом… Он приоткрывает один глаз и проводит по экрану. — Да-да, это снова я. Знаешь, по ночам мне бывает так одиноко… Завершить. Есть дом в Новом… Есть дом… Есть… — Может, выслушаешь меня наконец? — Может, — соглашается Леконт хрипло, устраиваясь на подушке поудобнее. — А может, и нет. — О-о, так ты и правда спал, — голос звучит довольно. — Скажи, ты ведёшь дневник снов? Это весело. И полезно. По крайней мере, так считал мой терапевт. Леконт приподнимает брови: это оказывается неожиданно. — Ты обращался к терапевту? — Разумеется. Лжёт или нет? А есть разница? — Замечательно. Тогда позвони ему. Таунсенд выдерживает паузу. И вдруг смеётся, заливисто и громко. — Не могу, — выдавливает он сквозь смех. — Почему же? — Потому что я его съел. Ну, сначала снёс ему башку, а потом… Новый приступ смеха. — Ты ведь понимаешь, что я не стану хранить твой звонок в тайне? — спрашивает Леконт почти с интересом. Смех обрывается — резко, как лопнувшая струна. — Значит, он для тебя важен? — Мне звонишь ты. — И?.. Леконт вздыхает и сжимает переносицу. — Послушай, Таунсенд… — Лиланд, — вдруг говорит Таунсенд спокойно. — Называй меня Лиланд. Ты ведь обращаешься к Дэвиду по имени? — Обращаюсь. — Ого, — Таунсенд хмыкает. — Личная подробность? Не такой уж ты и скрытный. Знаешь, твой номер — секретный, верно? — достался мне почти даром. Пришлось всего-то поднять парочку архивов… Кстати, твой университетский сайт оформлен просто отвратительно. Я бы на месте дизайнера покончил с собой… Ах, постой-ка. Она ведь так и сделала, верно? Как же её… Лина… Рена… Сожаление оказывается на удивление приглушённым. Леконт щурится, но кроме широкой улыбки на скуластом лице — выпьем ещё?.. — не видит ничего. — Рене. — Точно! — судя по звуку, Таунсенд щёлкает пальцами. — Меня всегда забавляло то, как память даёт сбои в самый неподходящий момент. Вот что ты делал вчера?.. — Лиланд. — Да? Голос звучит почти радостно. — Ты мне надоел. — Что, прости? Леконт прикрывает глаза. — Личная подробность. Ты ведь их любишь? Таунсенд молчит почти пять секунд. В его случае это можно считать рекордом. — Хорошо, — говорит он наконец, и его голос подрагивает. — Хорошо. Отлично. Но не говори потом, что я не предупреждал. — О том, что собираешься ещё раз поджечь архив своего университета, чтобы я ничего там не обнаружил? — Леконт тихо хмыкает. — Не стоит. Я не стану ехать в Айову из-за такого пустяка, как та вечеринка у… Джерри, верно? Или Джима? Или это две разные вечеринки с одинаковым исходом? — он усмехается. — Память и правда даёт сбои. И это естественно. Всех запертых в туалете ботаников не запомнишь. Шесть секунд молчания. — Считаешь себя самым умным? — спрашивает наконец Таунсенд; его голос подрагивает от гнева. — О-о, да-а. Считаешь. Ничего. Это временно. Это… — Доброй ночи, Лиланд, — Леконт хмыкает. — Пусть тебе приснится голова твоего терапевта. Она наверняка будет более понимающим собеседником, чем я. Завершить. Леконт выжидает пару минут, но телефон хранит молчание. Выпьем ещё? Это всё, что она сказала тогда? Нет, было что-то более важное, что-то… Конечно же, было. Исцарапанная парта — разумеется, последняя. Жвачка — кажется, мятная, — на вкус отдающая металлом. Красная ленточка в вечно спутанных тёмных волосах. Кольцо в носу, совсем неброское, но неизменно притягивающее взгляд. Было много чего. Было. Леконт переворачивается на другой бок и закрывает глаза. Рене ему не приснится — ни живой, ни мёртвой. Это было бы слишком предсказуемо. Настоящую боль предсказать невозможно. Она приходит тогда, когда ждёшь её меньше всего. Именно поэтому она настоящая.

~~~

Его утро начинается со звонка. Абсолютно обыкновенного беззвучного звонка на рабочий телефон. D. вспыхивает на экране, и этого оказывается достаточно, чтобы настроиться на рабочий лад. Леконт выключает воду, тщательно вытирает руки и подносит телефон к уху. — Доброе утро! Голос Таунсенда звучит донельзя жизнерадостно. Разумеется: он ведь звонит с номера Дэвида. — Нет, — отвечает Леконт спокойно. — Что — нет? Удивление в его голосе почти искреннее. Почти. — Я не собираюсь спрашивать, где ты достал телефон Дэвида и что сделал с самим Дэвидом. — А-а, — понятливо откликается Таунсенд — Леконт отчётливо видит его довольную улыбку. — Значит, тебе нет до него дела? Ты это хочешь показать? Леконт хмыкает. — Нет. — Ты вообще знаешь другие слова? — теперь голос Таунсенда звучит обиженно. — Я ведь просто хочу поговорить. Леконт давит вздох и снимает с крючка рубашку. — Говори. Даю тебе минуту. — Уже не десять секунд? — Таунсенд тихо фыркает. — Ты сегодня щедрый. Приснилось что-то хорошее? — У тебя осталось сорок семь секунд. — Ты — сама пунктуальность, — Таунсенд вздыхает. — Тебе не скучно жить? — Тридцать девять. — У тебя в ванной что, висят часы? Леконт смеряет взглядом стену. — Нет. — Но висели, верно? — голос Таунсенда становится вкрадчивым. — Да. — И почему ты их снял? Твоей мёртвой подружке они не нравились? — он хмыкает. — Естественно. Едва ли на них была изображена марихуана. Уголок губ дёргается. — Была. Таунсенд молчит почти четыре секунды. — Ого. Настолько хотел угодить ей, что попрал свои принципы? — Это были часы моего отца. — А-а, — Таунсенд — наверняка — задумчиво кивает. — И ты решил уничтожить все воспоминания о нём после его ухода? — Пять секунд, Таунсенд. — Лиланд. Мы же договорились. — Да, — Леконт кивает. — Приятного дня, Лиланд. Завер… — Подожди. Стой. Виктор! Палец замирает над экраном. — Я не разрешал тебе обращаться ко мне по имени. — Ладно. Ладно-ладно, хорошо, — Таунсенд — он видит — поднимает руку: сдаюсь. — Слушай. Послушай. Я звоню, потому что… Потому что… Леконт вздыхает и отводит палец от экрана. — Тебе приказал твой мёртвый терапевт? — Нет, — Таунсенд… улыбается?.. — Ну, вернее, да, мы много говорили про коммуникацию с людьми, но… нет. Я звоню, потому что… — Собираешься разрушить Церковь изнутри. — Да послушай ты! — Таунсенд вспыхивает. — Не поэтому! По-твоему, всё, что я делаю, подчиняется какому-то злому умыслу?! — По-моему, сначала ты пытался задеть меня, а теперь давишь мне на жалость, — Леконт усмехается. — Пробуешь разные подходы? — Пробую, — на удивление легко соглашается Таунсенд после крохотной паузы. — Ни один из них не работает. — Тогда придумай что-то новое. Секунда. Две. Три… — Что ж, — Таунсенд вздыхает. — Судя по всему, к намеренному эмоциональному заражению ты резистентен. Я всегда говорил, что социальная психология — полнейшая дрянь. Согласен? — Нет. — Нет — потому что не хочешь соглашаться со мной? — Нет — потому что метод Сократа на мне тоже не сработает. — Вот дерьмо! — Таунсенд бьёт ладонью по столу и — улыбается. Действительно улыбается. По-настоящему. — Что же мне делать? — Не звонить мне больше? — Не-ет. Так просто ты от меня не отделаешься. Воздух холодит кожу. Леконт смеряет рубашку задумчивым взглядом. — Что на тебе надето? Таунсенд давится воздухом. — Вот так сразу?.. — Ответь на вопрос. — Брюки. Рубашка. Пиджак. Сейчас завяжу галстук и буду во всеоружии. Леконт усмехается. — Ты лжёшь. — С чего ты взял? — Ты сидишь за столом в домашней футболке с идиотским рисунком и таких же домашних растянутых штанах. И… это что, тапочки? Таунсенд молчит куда дольше, чем в прошлый раз. — Куда бы ты ни поставил камеру, я её найду, — говорит он наконец вполголоса. — И ты пожалеешь, что вообще затеял это, Леконт. Ты… ты просто… — Я — просто, — соглашается Леконт спокойно. — Просто угадал. Таунсенд молчит. Молчит. Молчит-молчит-молчит. А потом раздаются гудки. Леконт прислоняется к лбом к холодному кафелю. Потом, подумав, поворачивается и прижимается к нему обнажённой спиной. Неприятно, но необходимо: так вероятность того, что он сейчас рассмеётся, понижается со ста процентов до восьмидесяти пяти. Семьдесят. Шестьдесят пять… Телефон вибрирует. И Леконт, бегло просмотрев сообщение, всё же не сдерживается: угрозы Таунсенда ещё никогда не были такими жалкими. И такими смешными.

~~~

Взгляд Дэвида кажется ему обеспокоенным. Нет, ему не кажется. Дэвид действительно беспокоится. Он не умеет создавать видимость эмоций. — Вы в порядке? Леконту требуется больше пары секунд, чтобы ответить — это удивительно. — Почему ты думаешь, что я не в порядке? Дэвид упирается в стол локтями и кладёт голову на сцеплённые пальцы. — Вы смеялись в ванной. Это… странно. — Странно то, что я смеялся в ванной, или то, что я умею смеяться в принципе? — уточняет Леконт. Дэвид, явно уязвлённый, отводит взгляд. — Человек Лиланда Таунсенда украл у тебя телефон, — говорит Леконт; стоит разобраться с этим как можно скорее. — Есть идеи, кто это мог быть? Дэвид вскидывает голову — и тут же хмурится. — Этого не могло случиться. Мой телефон в безопасности. — Покажи. Дэвид как-то неуверенно тянется к заднему карману брюк. Леконт протягивает руку — и, стоит телефону оказаться на его ладони, внимательно осматривает корпус. — У тебя один телефон? — Да, — Дэвид хмурится снова — сильнее. — К чему эти вопросы? — Я уже сказал. Могу повторить. Человек Лиланда Таунсенда украл у тебя телефон. — Но мой телефон… — Здесь. Я вижу. И на нём ни царапинки. — А царапины должны быть? Леконт вздыхает. — Дэвид, это серьёзно. Подумай хорошо. Когда и у кого ты в последний раз оставлял телефон? Дэвид молчит достаточно долго — слишком долго. — Ясно, — констатирует Леконт. — Проверь дом своей подруги. И захвати с собой… вашего технического эксперта. — Его зовут Бен. Леконт кивает. — Конечно. Захвати Бена. — Кристен в опасности? Дэвид подаётся вперёд — и Леконт не может сдержать вздоха. — Мы все в опасности. Именно поэтому ты нужен Ватикану. Дэвид сжимает зубы — гнев. — Вы не ответили на вопрос. — На него можешь ответить только ты. Обыщи дом. Узнай, кто брал в руки твой телефон, и пусть… Бен проверит его на вирусы. — Если вы собираетесь сделать что-то с Лексис… — Дэвид, — произносит Леконт с нажимом, чувствуя себя на удивление уставшим. — Мы не враги. Мы работаем вместе. И это — твоё новое задание. Дэвид пристально смотрит ему в глаза, будто выискивая что-то, а потом резко встаёт с дивана. — Хорошо. Я сделаю это. Баланс. Леконт кивает. — Замечательно. Действуй. Когда узнаешь что-то, позвони сюда. Дэвид скользит беглым взглядом по визитке табачного магазина и прячет её в карман — на мгновение грудь колет острым сожалением. Дверь комнаты закрывается бесшумно. Точно так же — Леконт знает — закроется дверь квартиры: Дэвиду можно доверять. Дэвиду нужно доверять. Разучиться доверию куда проще, чем научиться.

~~~

Есть дом в Новом Орлеане… Леконт, не оборачиваясь, тянется к телефону и проводит по экрану. — Да, Дэвид? — Это не Дэвид, — голос Таунсенда, вопреки его ожиданиям, звучит совсем не довольно. — Это всего лишь я. Какая жалость, правда? Леконт усмехается. — У Дэвида нет этого номера. — А-а. Значит, ты меня разыграл. Что ж, шутка в стиле Ватикана. Безобидная и ни капли не смешная. — Шутка должна быть обидной, чтобы рассмешить? — Разумеется! — восклицает Таунсенд. — Цвет кожи, ориентация, политические предпочтения, религиозные убеждения… Чем оскорбительнее, тем лучше. Люди это любят. Зайди в интернет. Что задаёт тренды? Ненависть, щедро сдобренная анекдотами времён моего дедушки, чтобы, не дай Господь Бог наш, не показаться искренней. — Как звали твоего дедушку? Таунсенд на мгновение замолкает. — Джейкоб, — наконец отвечает он неохотно. — Его звали Джейкоб. — Я думал, тебя назвали в честь отца. — Моего отца звали не Лиланд. — Конечно. Его тоже звали Джейкоб. Секунда. Вторая… — Ты ублюдок, — говорит Таунсенд на удивление спокойно. — Ублюдок, который никогда не сталкивался с понятием мёртвого имени. — Не знал, что ты транссексуал. — Это касается не только транссексуалов, ясно?! — Как скажешь. Только не бросайся картинами, как вчера. — В моём доме нет картин. — Они напоминают тебе о матери? Таунсенд молчит — долго-долго. Леконт усмехается. — В эту игру можно играть вдвоём, Лиланд. И такие игры не нравятся ни одному из нас. Согласен на ничью? Таунсенд молчит снова. Секунды утекают сквозь пальцы. — Приятного тебе дня. Завершить.

~~~

Ему не снится Рене. Ему ничего не снится. Но это ничего сплетено из звонков.

~~~

— Я тебя разбудил. Таунсенд не издевается — не в этот раз. Его голос звучит совершенно спокойно. — Да. Леконт переворачивается на спину. Потолок скалится трещинами. — Я действительно убил своего терапевта. Леконт хмыкает. — Я не удивлён. — И тебя я убью с не меньшим удовольствием. — И я всё ещё не удивлён. — Тогда зачем ты отвечаешь на мои звонки? — Я всегда отвечаю на звонки, — Леконт выдерживает паузу. — Они могут оказаться важными. Личная подробность? — Личная подробность? Леконт прикрывает глаза и сдавленно усмехается. — Что-то вроде того. Они молчат. — Почему ты до сих пор не позвонил мне на второй телефон? Раз ты нашёл третий, найти второй было бы ещё проще. — Угадай, — Таунсенд хмыкает. — Ты же так хорошо меня знаешь. — Да. Я ведь всегда был любознательным мальчиком. — И твоя память не даёт сбоев, — Таунсенд тихо вздыхает. — Чудесно. Пауза. — Хочешь узнать, как я достал телефон Дэвида? Леконт задумчиво качает головой. — Зависит от того, что ты хочешь за эту информацию. Молчание — тяжёлое и тягучее. Таунсенд вздыхает снова, точно так же — тяжело и тягуче. — Вряд ли ты принесёшь мне свою отрубленную голову, так что — увы. — У тебя фетиш на отрубленные головы? — О-о, — Таунсенд усмехается. — Ты не хочешь знать о моих фетишах. — Не хочу, — соглашается Леконт. — Я вообще ничего не хочу о тебе знать. — Почему? Боишься, что всё же не выдержишь и посочувствуешь мне? — Таунсенд усмехается снова — жёстче. — Что я стану твоим другом, а потом феерично всажу тебе в шею нож? — Почему именно в шею? — спрашивает Леконт с интересом. — Нож в спину — это ведь классика. Пауза. Смех — совсем тихий. — Тебя ничем не смутить, да? — Абсолютно, — заверяет его Леконт. — По крайней мере, тебе. — Жаль. И по голосу Леконт понимает: Таунсенду действительно жаль. Но подумать об этом не успевает. — Ты получил мой подарок? — Ты про голову своего терапевта? — Нет, — голос Таунсенда звучит недовольно; хмурится. — Я про виски. — Понятия не имею. Я не проверял почтовый ящик. — Проверь, — Таунсенд тихо усмехается. — Будет жаль, если мой лучший яд пропадёт. — Я должен быть польщён? — Ты должен… нет, — Таунсенд вдруг вздыхает. — Ты не должен. Ничего и никому. Но ты должен. Почему? Теперь молчит Леконт. Потолок вдруг становится ближе — того и гляди обрушится. — Потому же, почему и ты, Лиланд. — О, только не говори, что ты продал душу своему богу. — Нет, — Леконт вздыхает. — Богу не нужны души. — Что же ему нужно? — Понятия не имею. — Но делаешь всё, чтобы он был доволен? Леконт выдерживает паузу. — Зачем ты убил своего терапевта? — Ты не ответил на мой вопрос. — И не отвечу. — Вот и я не отвечу. Леконт закрывает глаза. Далёкий голос Таунсенда звучит совсем близко — так, будто он сейчас лежит рядом. — Лиланд. — Да? — отзывается Таунсенд незамедлительно. — Я больше не отвечу на твой звонок. — Почему? — Ты знаешь, почему. Таунсенд вздыхает, и этот вздох звучит удивительно устало. — Я убил своего терапевта, потому что он… сомневался во мне. Не верил, что я справлюсь. Говнюк рогатый, — Таунсенд сжимает зубы. — И дневник снов ещё этот… Мне ничего не снится. Ничего, понимаешь? И что мне туда записывать? Члены рисовать, как в школе? Свастики? Пентаграммы? Как мне было доказать ему, что я готов? Что я достаточно ублюдок? Открывать глаза не хочется — зияющая пасть комнаты вот-вот захлопнется. Лучше этого не видеть. Лучше этого не слышать — всего этого. Но он слушает. — Я ненавидел его, — говорит Таунсенд тихо, но зло. — Я ненавижу их всех. Но вас я ненавижу больше. — Парадокс ненависти? — Леконт тихо хмыкает. — Забавно. — Забавно? Таунсенд ощеривается, и его лицо выступает из темноты, удивительно чётко. — Забавно, — повторяет Леконт. — Ты выдаёшь себя за одержимого, чтобы проникнуть в Церковь, и перерезаешь горло священнику, пытаясь убить пророка. Этого более чем достаточно, чтобы быть ублюдком. Но ты продолжаешь сомневаться. — И? — голос Таунсенда подрагивает. — Что с того? — Ничего, — Леконт слабо пожимает плечами; мрак сгущается и пеленает его. — Просто ты ошибся. И ошибаешься до сих пор. — О-о-о, да, давай. Расскажи мне про неправильный выбор пути, заставь покаяться. Это же так всё изменит! — Нет. Это ничего не изменит, — Леконт выдерживает паузу и жмурится до режущей боли в веках. — Поэтому я не скажу этого. Не стану называть тебя психопатом и приписывать тебе всевозможные расстройства личности. Я скажу кое-что другое. Молчание. Молчание. Молчание. — Скажи. Улыбка на скуластом лице. Выпьем ещё?.. Лужа мочи под телом. Разбросанные шприцы. Истрёпанная верёвка. Раздробленные шейные позвонки. Вот это я понимаю!.. Полицейская лента — кислотно жёлтая, омерзительно настоящая. Ух-х, так и сдохнуть можно!.. Губы подрагивают. Губы дрожат. — Ну, Виктор? Что ты мне скажешь? Голос в трубке на удивление тихий, но Леконт больше не видит лица Лиланда — его черты смазываются, растворяются в темноте. — Им никогда не будет достаточно, — говорит Леконт так же тихо. — Никогда. И ты это знаешь. Она улыбается, ярко и солнечно. Лиланд молчит. — Удачи, Лиланд, — хрипло шепчет Леконт — голос больше ему не подчиняется. — Каждый новый шаг даётся легче предыдущего. Завершить. Вдох — раз. Выдох — два. Мир выключается. Лиланд лежит рядом с ним, плотно зажмурившись, и кусает подушку. На соседней валяется окровавленная козлиная голова. Рене улыбается так, как умеет только она, со смешком поправляет петлю — мне идёт? — и забирается с ногами на кровать. Лиланд дрожит всем телом — и, кажется, плачет. И он сам плачет тоже. Есть дом в Новом Орлеане… Рене вздыхает — дурачки вы, мальчики, какие же вы дурачки, — привлекает обоих к себе и протягивает каждому по стакану. Давайте выпьем за дом восходящего солнца. Чтобы солнце взошло. Сколько вы уже сидите в темноте?.. Виктор сдержанно улыбается ей в ответ и салютует обоим — до дна. Лиланд склоняет голову набок и зло щурится, но лишь крепче сжимает стакан. Да пейте вы уже! И они пьют.