Жёлтое море

Дима отменённую поездку к морю переживал некрасиво: с видом человека, которому вообще всё равно, но он третий раз за вечер открывал погоду в приморском посёлке и закрывал экран, едва Андрей поворачивал голову. Билеты сгорели не драматично, без киношного дождя за окном и чужих виноватых признаний: хозяйка домика перепутала даты, нормальное жильё разлетелось, цены за ночь стали неприличными, а Дима после двадцати минут молчания пожал плечами и полез в шкаф за чашками. — Ничего страшного, — он поставил одну чашку на стол, промахнулся мимо подставки, поправил и потянулся за второй. — Море никуда не денется. Оно, в принципе, известно своей стабильностью. — Дим. — Что? — Дима обернулся к нему с чайной ложкой в руке и попытался улыбнуться. Ложка зазвенела о край кружки, хотя чай он ещё не налил. — Я серьёзно. Ну море. Вода большая, чайки наглые, песок потом из кроссовок три года вытряхивать. Мы даже сэкономили. Андрей сидел на подоконнике, где от июльского солнца нагрелась краска, и смотрел, как Дима суетится возле чайника. На столе лежал распечатанный список вещей: полотенца, зарядки, панама, аптечка, крем от загара, персики в дорогу. Дима сам написал его вчера, с кривыми галочками напротив половины пунктов и маленькой припиской внизу: “не забыть посмотреть рассвет”. Теперь лист казался лишним, как билет на поезд, который ушёл без них. — Ты неделю искал пляж, где меньше людей. — Я исследовал туристическую инфраструктуру. — И купил панаму с рыбами. — Она была по скидке, — Дима отвёл взгляд, взял банку с сахаром, зачем-то открыл, закрыл и поставил обратно. — И вообще, рыбы там приличные. Не надо на них наезжать. — Ты хотел к морю. — Хотел, — он выдохнул это тише, потом сжал ложку пальцами и поднял глаза. — Но я не хочу, чтобы ты сейчас делал лицо, как перед похоронами отпуска. Мы не умерли. Просто никуда не едем. Андрей спрыгнул с подоконника и забрал у него ложку, потому что Дима держал её уже как доказательство в суде. Дима позволил, но тут же занял руки кружкой, потом полотенцем и ручкой от ящика. — Мы едем, — Андрей заглянул в шкаф, достал дорожную бутылку для воды и кинул её в рюкзак. — Не к тому морю, но едем. Дима застыл с кружкой у груди. — Андрей, если ты сейчас скажешь “на речку возле промзоны”, я, наверное, проявлю неблагодарность. — Не на речку. Собирайся. — Куда? — Надень панаму с рыбами. — Ты уходишь от ответа с помощью моей уязвимости. — Она тебе идёт. Дима покраснел так быстро, что сердиться стало труднее. Он отвернулся к раковине, поставил кружку, но взял её обратно, потому что поставить без дела оказалось неловко. — Не идёт. Она дурацкая. — Значит, идеально. Я люблю дурацкие вещи. — Ты сейчас про панаму или про меня? — Дим, — Андрей застегнул рюкзак, подошёл ближе и легко коснулся пальцами края его рукава. — Про панаму. Про тебя я скажу отдельно, когда ты перестанешь прятаться за посудой. Дима опустил взгляд на кружку, которую прижимал к груди, и осторожно поставил её на стол, как человек, пойманный на месте преступления. — Я не прячусь. — Конечно. Ты просто держал кружку как щит. — Она стратегическая. — Бери стратегическую панаму и пошли. Ехали они на старой Андреевой машине, где кондиционер был с характером, а бардачок открывался от каждого резкого поворота. Дима сидел рядом, держал на коленях рюкзак, поглядывал в окно и пытался не задавать вопросов с видом человека, которому маршрут вообще не важен. За городом воздух стал суше, дорога пошла между полями, в открытое окно тянуло пылью, травой и бензином от грузовика впереди. Дима пару раз открывал рот, закрывал, крутил панамку в руках и щурился на дальние посадки. — Если ты меня везёшь копать картошку для эмоционального исцеления, я не готов. — Я учту в следующей программе реабилитации. — Следующей? — Дима повернулся к нему, и панама с рыбами сползла набок. — Ты пугающе уверен в своих методах. — У меня хорошие отзывы. — От кого? — От меня. Дима фыркнул и отвернулся к окну, но уголки губ дрогнули. Андрей заметил и прибавил музыку, старую летнюю песню с радио, где слова больше угадывались, чем слышались. Некоторое время они молчали. Дима обводил пальцем шов на рюкзаке, Андрей следил за дорогой, и где-то впереди солнце заливало горизонт густым жёлтым светом. Потом дорога свернула с трассы на узкую грунтовку. Машину затрясло, бардачок распахнулся и выплюнул пачку салфеток Диме на кроссовки. — Я понял, — Дима поднял салфетки двумя пальцами. — Машина против. — Она драматичная. — Она знает, куда мы едем, а я нет. Это нечестно. — Пять минут. — Ты уже говорил “пять минут”. Андрей замер на секунду и кашлянул в кулак. — В прошлый раз я был оптимистом. — А сейчас? — Сейчас там поворот. За поворотом поле открылось целиком. Подсолнухи стояли до самого края видимого мира — высокие, тёплые, густые, с тяжёлыми жёлтыми головами, повернутыми к солнцу. Ветер проходил по ним широкой волной, и поле отвечало ему шорохом листьев, сухим, глубоким, почти морским. Машина медленно выкатилась к обочине, колёса хрустнули по гравию, и Дима перестал крутить ремешок панамы. Он ничего не сказал. Сидел, прижав рюкзак к животу, смотрел через лобовое стекло и моргал редко, неровно, как при ярком свете. Андрей заглушил двигатель, достал из-за заднего сиденья букет подсолнухов, который купил по дороге, пока Дима в магазине выбирал воду и делал вид, что не стоит возле полки с морской солью. — Настоящее море сорвалось, — Андрей обошёл машину, открыл дверцу с его стороны и протянул букет. — Но я нашёл тебе жёлтое. Дима посмотрел на цветы, на поле за ними и опять на цветы. Руки у него не поднялись. Он выдохнул, смял пальцами ремешок панамы и проговорил тихо: — Мы стоим среди подсолнухов. — Поэтому букет в тему. — Это очень нелогично. — У меня романтика редко проходит техосмотр. Дима засмеялся, но смех сорвался где-то на середине. Он взял букет осторожно, двумя руками, стеблями вниз, будто ему доверили не цветы, а что-то живое и пугливое. Один лепесток задел его щёку. Дима отвёл глаза, прикусил губу и спрятался за подсолнухами так неумело, что Андрей не выдержал улыбки. — Ты правда… — Дима запнулся, провёл большим пальцем по стеблю. — Ты из-за меня это придумал? — Нет, я тайно мечтал выгулять тебя в поле и вручить сельскохозяйственный подарок. — Андрей. — Да, из-за тебя, — он прислонился плечом к открытой дверце машины и говорил легко, без нажима, чтобы Дима мог дышать между словами. — Ты хотел море. Я не смог отвезти на синее. Отвёз на жёлтое. Дима сжал букет крепче. Ветер поднял край его футболки, качнул подсолнухи вокруг, и на лице у него появилась странная смесь радости и смущения, от которой он явно не знал, куда деваться. — Я не умею на такое нормально реагировать. — Я заметил. — Нельзя было просто купить мороженое? — Можно. Но мороженое тает, а ты потом сказал бы, что всё нормально. — Я говорил правду. Андрей наклонил голову. Дима выдержал его взгляд пару секунд и сдался, опустив глаза в букет. — Ладно. Не всю. Они пошли в поле по узкой тропинке между стеблями. Под ногами пылила земля, сухие листья цеплялись за джинсы, пчёлы гудели где-то в стороне, занятые своими огромными жёлтыми делами. Дима шёл медленно, держал букет у груди и трогал свободной рукой подсолнухи по краям тропы. Он касался их кончиками пальцев, осторожно, извиняясь за вторжение, и каждый раз косился на Андрея, проверял, не выглядит ли глупо. — Можешь радоваться громче, — Андрей достал из рюкзака бутылку воды и протянул ему. — Поле выдержит. — Я радуюсь нормально. — Ты выглядишь как человек, который сейчас попросит у подсолнухов письменное разрешение на улыбку. — Они серьёзные. Им нельзя навязываться. — Тогда представь, что это море. В море ты бы тоже просил разрешение? Дима открутил крышку, сделал пару глотков и задумчиво посмотрел на жёлтые ряды. — У моря проще. Оно шумит, и можно молчать. — Здесь тоже шумит. Ветер прошёл по полю, подсолнухи качнулись, листья зашуршали вокруг них длинной волной. Дима замолчал, прислушался, медленно улыбнулся, уже без попытки спрятать это за шуткой. — Правда похоже. — Я же говорил. Хорошие отзывы. — От тебя? — От главного эксперта по импровизированным морям. — Сам назначил себя? — Кто-то должен был взять ответственность, пока ты защищался кружкой. Дима толкнул его плечом, не сильно, но от неожиданности сам потерял равновесие и зацепился за локоть Андрея. Букет едва не ткнулся ему в грудь, несколько лепестков посыпались на его футболку. Дима замер, застыв в этом неловком наклоне, и покраснел до ушей. — Я не специально. — Я понял. — Ты не обязан каждый раз ловить меня с лицом героя пляжного романа. — Какое у меня лицо? — Самодовольное. — Значит, хорошо выгляжу. — Невыносимо выглядишь, — Дима отпустил его локоть, но ладонь не убрал. Пальцы скользнули по коже, задержались на секунду и смущённо спрятались в букете. — Это мешает нормально думать. Андрей шагнул рядом, не ближе, чем Дима мог выдержать, но достаточно, чтобы их плечи встретились на тропинке. — Могу отвернуться. — Не надо, — Дима пробурчал это в букет и сам испугался собственной честности. Потом кашлянул, поднял подбородок и добавил бодрее: — В смысле, тропинка узкая. Упадёшь в аграрную бездну. — Конечно. Дело в безопасности. — Именно. На середине поля Андрей расстелил плед, достал персики, холодный чай, печенье и маленький пакет черешни, который Дима заметил первым. Он сел на край пледа с видом гостя, которому предложили место в музее, и положил букет рядом, поправив подсолнухи, чтобы они не мялись. — Ты всё это подготовил, пока я выбирал воду? — Ты выбирал воду двадцать минут. — Там были разные бутылки. — Одна вода была с газом, другая без. Потом ты читал состав. — Вдруг там предательство. — В воде? — Мир полон сюрпризов. Андрей протянул ему персик. Дима взял, но есть не стал, крутил фрукт в ладонях, смотрел на поле, на букет, на плед, потом на Андрея. Солнце било ему в щёку, по носу тянулась тонкая красная полоска от жары, волосы растрепались под панамой с рыбами. Он казался здесь до смешного подходящим: неловкий, яркий, растерянный среди жёлтого моря, на которое Андрей привёз его вместо синего. — Я не знаю, что теперь должен сказать, — Дима тихо усмехнулся, глядя на персик. — Спасибо звучит мелко. Шутить тоже глупо. Молчать неловко. У меня нет нормальной инструкции. — Можно съесть персик. Дима поднял глаза. — И всё? — И всё. Мне не нужна речь на три листа. — А если я хочу? — Тогда говори. Дима открыл рот, но слова не пошли. Он опустил взгляд, провёл ногтем по бархатистой кожице персика, оставив светлый след, но всё же откусил. Сок выступил на губе, потёк к пальцам, Дима засуетился, полез за салфеткой, выронил крышку от бутылки, попытался поймать её локтем и окончательно смутился. — Великолепно. Очень достойная благодарность. Андрей молча взял салфетку и протянул ему. Дима забрал её, вытер пальцы, заметил, что Андрей смотрит на него, и спрятал улыбку в плечо. — Не смейся. — Я не смеюсь. — У тебя лицо смеётся. — Оно радуется. — Твоё лицо больно самостоятельное. — Не буду спорить. Оно сегодня молодец. Дима фыркнул, и напряжение, которое держало его спину прямой, чуть отпустило. Он ел персик маленькими укусами, пачкал пальцы, ругал косточку, которая никак не хотела отделяться, и постепенно начинал говорить: про то, как в детстве видел море один раз и запомнил не волны, а оранжевый спасательный круг у чужой палатки; про то, как хотел в этот раз проснуться до рассвета и дойти до воды босиком; про то, что ему стыдно было хотеть поездку так сильно, потому что “вроде взрослый человек, а расстроился из-за пляжа”. Андрей слушал, перебирая черешню в пакете. Не перебивал, не утешал большим красивым текстом, не пытался объяснить Диме его же чувства. Когда тот замолчал и уставился в поле, Андрей вложил ему в ладонь самую тёмную ягоду. — Расстраиваться можно. — Я знаю. — Знать и разрешать себе — разные занятия. Дима сжал черешню пальцами, потом ткнул её обратно Андрею в ладонь. — Ешь сам. А то ты сейчас начнёшь быть мудрым, а я не готов к мудрости на пледе. — Хорошо. Буду красивым. — С этим хуже, но я справлюсь. — Ты флиртуешь? Дима замер. Лицо у него вспыхнуло мгновенно, а взгляд метнулся к подсолнухам, к пакету, к собственным кроссовкам, куда угодно, лишь бы не к Андрею. — Я… нет. Наверное. Возможно, случайно. У меня нет лицензии. Андрей улыбнулся и положил черешню ему на колено. — Тогда тренируйся. Поле большое, свидетели надёжные. — Они всё запомнят. — Я тоже. Дима прижал ладонь к колену, чтобы ягода не скатилась, и тихо засмеялся. Поднял голову, посмотрел на Андрея уже смелее, хотя пальцы всё ещё мяли край пледа. — Ты всегда такой? — Какой? — Ну… открытый. Лёгкий. Пришёл, взял и устроил человеку море из подсолнухов. Не подумал, что это странно? — Подумал. — И? — Решил, что странно — это нормально, если тебе от этого станет теплее. Дима отвёл взгляд. Подсолнухи за его спиной качались медленно, солнце опускалось ниже, оставляя на его лице мягкие золотые пятна. Он долго молчал, потом взял из букета один маленький подсолнух, самый кривой, с помятым лепестком, и протянул Андрею. — Тогда это тебе. — За что? — За жёлтое море, — Дима держал цветок на вытянутой руке и не смотрел на него. — И за то, что не стал делать вид, что я не расстроился. Андрей взял подсолнух и нарочно серьёзно кивнул. — Принимаю государственную награду. — Не порть. — Не порчу, украшаю церемонию. — Ты невыносимый, — Дима поднял на него глаза, и улыбка наконец стала свободной. — Но в хорошем смысле. Наверное. — Наверное? — Я осторожный эксперт. Они просидели в поле до вечера. Солнце медленно опускалось за горизонт, воздух становился мягче, пчёлы стихали, а подсолнухи в сумерках темнели и превращались не в море, а в огромный сад, где можно было говорить вполголоса. Дима всё меньше прятался за букет, чаще смотрел на Андрея, сбивался на середине фразы и смеялся над собой раньше, чем его успевали поддержать. Андрей не торопил. Ему нравилось наблюдать, как Дима привыкает к теплу — осторожно, с недоверием, но не отступая. Когда они собрались обратно, Дима долго вытряхивал плед, хотя на нём не осталось ничего, кроме пары лепестков и крошек от печенья. Букет он держал крепко, прижимая к груди, как в начале, но теперь не прятался за ним. На обочине, возле машины, он остановился и оглянулся на поле. — Настоящее море мы всё равно увидим? — вопрос прозвучал тихо, без требования, с маленькой надеждой, которую Дима пытался держать ровно. Андрей открыл багажник, убрал рюкзак и повернулся к нему. — Увидим. — Не обещай, если не уверен. — Я уверен. Дима провёл пальцами по жёлтым лепесткам, кивнул и сел в машину. Андрей устроился за рулём, положил подаренный кривой подсолнух на панель, рядом с пачкой салфеток, которую бардачок грозился выплюнуть, и завёл двигатель. Поле медленно поплыло за окном, ветер шевелил подсолнухи, и Дима смотрел на них до самого поворота, не отрываясь. — Андрей? — М? — Оно правда шумело как море. — Я знаю. — Нет, не перебивай, я пытаюсь сказать важное, — Дима поправил букет на коленях, сглотнул и уставился на свои пальцы. — Спасибо. Не за цветы даже. За то, что… ну. За меня. Андрей не стал отвечать мгновенно. Машина катилась по грунтовке, солнце садилось в боковом зеркале, на коленях у Димы лежало маленькое жёлтое море, которое он заберёт домой. Андрей протянул руку и накрыл его пальцы поверх стеблей — без давления, без просьбы, просто рядом. Дима не убрал руку. — Синее море за мной, — Андрей улыбнулся, глядя на дорогу. Дима тихо усмехнулся, и в этом звуке впервые за весь день не было попытки спрятаться. — А жёлтое? — Жёлтое тоже. Когда захочешь. Дима повернулся к окну, но Андрей успел увидеть, как он улыбается в отражении стекла — смущённо, счастливо, с подсолнухами на коленях и панамой с рыбами, которую теперь точно нельзя было назвать дурацкой.