Временная мера

Котенок появляется в их спальне неожиданно. Часы показывают половину одиннадцатого вечера, а Уэнсдэй как раз заканчивает описание особо удачного убийства для новой части своей детективной серии, когда дверь с грохотом распахивается, будто в Невермор является армия разъяренных крестьян. Парфюм Инид, сладкий до тошноты, сразу ударяет в нос, и Уэнсдэй морщится, закатывая глаза. Когда-нибудь, верит она, Инид не будет выливать на себя добрую половину флакончика, но не сегодня. И, очевидно, не завтра. — Уэнсдэй! — кричит Инид так громко, что закладывает уши, и Уэнсэй кажется, что именно визжание Инид предвещает скорый конец света, что, в общем-то, не так плохо. — Если это очередной кризис из-за сломанного ногтя, рекомендую ампутацию, — отвечает Уэнсдэй, даже не поднимая голову от печатной машинки. — Это гораздо важнее! — настаивает Инид, и до ушей Уэнсдэй доносится шарканье ее ног, тихий, но радостный смех и… мяуканье. Нехотя Уэнсдэй отрывается от рукописи и оборачивается, сразу жалея об этом. Инид стоит посреди комнаты, прижимая к груди шевелящийся черный комочек, резко выделяющийся на фоне розового кардигана. Комочек жалобно пищит, мяукает и пытается выкарабкаться, но Инид уверенно держит его на руках, во все глаза глядя на Уэнсдэй. Жалобное мяуканье вновь громогласно проносится по спальне, и Уэнсдэй приглядывается. Черный котенок карабкается по кардигану Инид и тычется носом ей в щеку. Уэнсдэй медленно моргает и произносит: — Он похож на существо, которое пережило три войны, два пожара и налоговую реформу. Сначала Инид закатывает глаза, подходя ближе, а через секунду ее губы растягиваются в радостной улыбке, и Уэнсдэй это очень не нравится. Такая улыбка появляется на лице Инид, которая неизвестно каким образом сначала стала ее подругой, а после парой, только в самые опасные для Уэнсдэй моменты. Черная мордочка показывается из розовых складок кардигана, и котенок заинтересовано смотрит на Уэнсдэй широко распахнутыми желтыми глазищами, такими гипнотическими, что Уэнсдэй невольно любуется. — Значит, он тебе нравится? — спрашивает Инид тоном, будто они планируют захват Невермора, а после всего мира. — Я сказала, что уважаю его жизненный опыт, — опровергает догадки Уэсндэй и спрашивает: — Почему он пищит? — Он голодный, — объясняет Инид, протягивая котенка Уэнсдэй, но та отодвигается, краем глаза замечая Вещь. Вещь явно не в восторге. Как и сама Уэнсдэй. Мокрая шерсть торчит во все стороны, одно ухо загибается. Котенок такой маленький, что с легкостью помещается в маленькой ладони Инид, и поэтому глаза выглядят еще более непропорционально огромными. По комнате снова раздается писк, и Вещь недовольно стучит пальцем по столу. — Я тоже голодна, но я же не пищу, — вздыхает Уэнсдэй. — Зачем ты принесла его? — На улице дождь! — восклицает Инид и опускает котенка прямо на стол Уэнсдэй. Она смотрит на маленький комочек с нескрываемым презрением, но, даже несмотря на вопли Вещи, не торопиться убирать его. Котенок нюхает стол, касается дрожащей лапкой печатной машинки и нажимает на букву «а». Случайно. Или специально. На листе появляется «ааааааааааааа», и Инид поспешно хватает котенка на руки, махая Вещи, чтобы тот успокоился. Вещь ожидаемо не успокаивается. Это «ааааааааааа» хорошо характеризует состояние Вещи в данный момент. И, возможно, состояние Инид. — Поэтому ты решила нарушить минимум пять школьных правил? — бесстрастно уточняет Уэнсдэй. — И это ты мне будешь рассказывать о нарушении правил, Уэнс? Серьезно? — с радостной улыбкой поддевает Инид, решительно подходя к своей кровати, на которой черный котенок выглядит чужеродно. Справедливо. Не Уэнсдэй напоминать о школьных правилах. Она опять раздраженно вздыхает, косясь на Вещь, который переместился на ее печатную машинку и напечатал: «УБЕРИ ЕГО». Именно так. Именно заглавными буквами. Уэнсдэй задерживает взгляд на короткой надписи и пожимает плечами. Убрать котенка с кровати Инид невозможно: она носится вокруг него, гладит, целует и кутает в плед с таким видом, будто это не котенок, а ее родной ребенок. От этих мыслей Уэнсдэй кривится. — Он останется только на ночь, — заявляет она. — И завтра утром ты найдешь ему новый дом. — Обязательно, — соглашается Инид, наливая молоко в небольшое блюдце. Уэнсдэй слишком хорошо знает этот тон. Именно таким голосом Инид обещала не покупать больше мягких игрушек, не заводить еще один кактус, и именно таким голосом она однажды сказала, что не будет приносить в комнату енота. Енот прожил у них три дня, а после убежал, расстроив Инид и заставив ее плакать три часа подряд. Котенок тем временем выбирается из пледа и жадно лакает молоко под пристальным вниманием Инид. А после сваливается с кровати, не успевая зацепиться когтями за связанный разноцветный плед. Миска с молоком падает следом, разбиваясь вдребезги, а Инид вскрикивает и быстро убирает осколки прямо голыми руками. Вещь победно стучит по столу. А сам котенок, кажется, даже не замечает собственного падения. Он неуклюже поднимается на лапы, пошатывается и уверенно отправляется исследовать территорию. Добирается до ножки стола и пытается на нее безуспешно напасть. Уэнсдэй молча наблюдает. Котенок переключается на шнур лампы, потом на собственный хвост и, наконец, на ботинок Уэнсдэй. Она опускает взгляд, а котенок, наоборот, поднимает.  Несколько секунд они молча изучают друг друга. После чего котенок решительно вцепляется когтями в ее чулок и карабкается вверх. — Нет, — сурово произносит Уэнсдэй, но котенок продолжает карабкаться. — Нет. Инид! — зовет она, когда котенок добирается до ее коленок. — Я ничего не делаю! — Инид откровенно хихикает и даже не скрывает этого. — Контролируй свое животное, — требует Уэнсдэй, вскинув руки, пока котенок вертится вокруг на ее коленях. — Он не мое животное. Мы же еще не нашли ему дом, — возражает Инид, выкидывая осколки в мусорное ведро и вытирая расплескавшееся молоко. Котенок наконец устраивается на коленях Уэнсдэй, победно утыкаясь носом в ее юбку. В комнате повисает тишина. Даже Вещь от шока перестает возмущаться. Это немыслимо. Это невозможно. Грязный мокрый комок сворачивается клубком на ее коленях, как будто так и надо, как будто это Уэнсдэй забрала его с улицы. Она хочет его спихнуть, но не двигается, замечая, что котенок зевает. Длинный хвост прикрывает мордочку, котенок закрывает глаза и почти мгновенно засыпает. А Вещь яростно печатает: «ПРЕДАТЕЛЬНИЦА». Уэнсдэй вынуждена признать, что впервые за весь вечер полностью согласна с Вещью. Только предательница не она, а Инид.

***

Утром Уэнсдэй просыпается от того, что чей-то холодный нос тычется в ее щеку. Следом за носом она чувствует шершавый влажный язык и вскакивает с кровати, как если бы ее разбудили самой отвратительно романтической комедией, сладкими конфетами и розовыми шарами. Котенок мурчит и вылизывается, поглядывая на Уэнсдэй, а та стоит у своей кровати в пижаме, на которой котячьей шерсти больше чем ткани. Несколько секунд они смотрят друг на друга. Потом Уэнсдэй медленно переводит взгляд на подушку — черная шерсть, — на одеяло — черная шерсть, — на простыню — черная шерсть. Еще больше черной шерсти. — Это акт войны, — наконец заключает она. Котенок моргает и снова принимается вылизывать лапу. — Не смотри на меня так, будто не понимаешь, о чем я говорю. Ты прекрасно знаешь, что сделал. В ответ раздается довольное мурчание. У Уэнсдэй начинает болеть голова. На соседней кровати Инид тихо сопит, завернувшись в одеяло, словно за ночь превратилась в кокон, а утром должна стать прекрасной бабочкой. Если Инид вдруг превратится в бабочку, Уэнсдэй ее задушит. Котенок, очевидно, должен был спать там. Вместо этого он спал здесь, на ее кровати и на ее подушке. Судя по количеству шерсти, возможно, даже под ее одеялом. — Отвратительно, — вздыхает Уэнсдэй, и котенок в ответ мяукает. — Согласна. Он тут же подбегает к ее ногам. Уэнсдэй отступает на шаг. Котенок делает шаг вперед. Уэнсдэй отступает еще раз. Котенок снова следует за ней. Это невыносимо. Почему он пристал к ней? Что ему от нее надо? Она никогда не планировала заводить котят. Разве что для экспериментов. — Прекрати, — требует Уэнсдэй, в ответ слышал серьезное «мяу». — Я серьезно. Мы не друзья. На каждую ее фразу она получает «мяу».  Уэнсдэй закрывает глаза. Когда она их открывает, котенок уже сидит на ее босой ступне и довольно тарахтит. Что за предательство? Это определенно предательство, иначе как еще это назвать?! Инид на соседней кровати что-то бормочет и переворачивается на другой бок, не открывая глаз. И Уэнсдэй вдруг понимает, что возится с мохнатым бедствием не намерена. Она берет котенка и несет его к кровати Инид. Смотрит несколько секунд на нее, спящую и безмятежную, и сажает котенка прямо ей на нос. Раздается протяжное «мяу» и бормотание Инид. Она приоткрывает глаза, непонимающе смотря на Уэнсдэй, и громко чихает, от чего котенок подскакивает и кидается к Уэнсдэй. Та непроизвольно прижимает его к себе и только секунду спустя понимает, что делает. Котенок тут же устраивается удобнее, точно только этого и ждал. Маленькая мордочка высовывается из складок ее пижамы, а довольное мурчание становится еще громче. Уэнсдэй замирает. Инид моргает, потом переводит взгляд с котенка на Уэнсдэй и обратно, окончательно просыпаясь. — О боже мой, — выдыхает Инид. — Ты его обняла. — Ни слова, — обрывает Уэнсдэй, хмурясь. — Уэнсдэй, я это видела. — Она поднимается, смахивая с себя одеяло и спуская ноги с кровати. — Твои глаза ненадежный источник информации, — тут же парирует Уэнсдэй, не желая слышать ни аргументы, ни домыслы, ни сказки. А Инид способна на все. — Он сидит у тебя на руках! — восклицает Инид. Уэнсдэй опускает взгляд. К сожалению, котенок действительно сидит у нее на руках. Более того, он уже засунул морду ей под подбородок и громко тарахтит. Предатель. Оба предатели. Как Инид только в голову взбрело принести сюда котенка?! Хотя именно этого стоило ожидать от Инид. Странно, что котенок появился только сейчас, а не в первые пару недель обучения в Неверморе. — Это исключительно вынужденная мера, — сухо сообщает она. — Конечно, — фальшиво соглашается Инид. — Он двигался слишком быстро, — беспристрастно объясняет Уэнсдэй. — Я просто поймала его. И предотвратила столкновение с полом. Уэнсдэй прищуривается. Инид улыбается настолько широко, что становится более невыносимой, чем обычно. Она «угукает» на каждое ее слово, а Уэнсдэй изо всех сил старается не злится, потому что ни разу за все время их знакомства злость ни к чему не привела. Глаза закатываются сами собой, Уэнсдэй настойчиво протягивает котенка Инид, потому что хочет переодеться. Но маленькие лапки тянутся к ней, котенок выпускает когти и жалобно мяукает, не желая покидать Уэнсдэй. Инид внимательно наблюдает, стягивая с себя пижаму и доставая школьную форму. Когда директриса Уимс позволила заменить цвет формы Уэнсдэй, это была удача и влияние ее матери. Но что будет, если Уэнсдэй заявится на уроки в пижаме и с котенком, лежащим вокруг ее шеи точно шарф?.. Предсказать сложно, но звучит интересно. Неохотно Уэнсдэй возвращает котенка на место, и тот тут же начинает мурлыкать. — Возьмешь Пушка с собой? — интересуется Инид, делая вид, что дать имя котенку, который живет у них временно, совершенно нормально. — Пушок? — уточняет Уэнсдэй. — Это оскорбительно даже для трупа. — Тогда… — задумывается Инид, натягивая юбку. — Зефирка! — Отвратительно, — возражает Уэнсдэй. — Облачко? — сразу находит альтернативу Инид. — Еще хуже, — мрачно отзывается Уэнсдэй, смотря на котенка, и вдруг предлагает: — Чума. — Чу-ма? — по слогам переспрашивает Инид, замирая. Пиджак повисает на одном плече, а уголок губ подрагивает, и непонятно, хочет она засмеяться или заплакать. — Это же котенок, Уэнс! Это же не… адский пес, в конце концов… — Ничего не мешает ему стать адским котом, — заявляет Уэнсдэй, и Инид вынуждена согласится, ведь раз котенок выбрал Уэнсдэй, значит до адского кота ему недалеко. Переодевшись в школьную форму и налепив на волосы разноцветные заколки, Инид оборачивается на Уэнсдэй, по-прежнему стоящую посередине комнаты в пижаме, и понимает, что на занятия они либо не пойдут, либо пойдут вот так: Инид как обычно, а Уэнсдэй в пижаме и с Чумой. — Чууумаааааааа, — протягивает Инид, и котенок радостно мяукает. Неделю спустя котенок отзывается только на Чуму.

***

А еще неделю спустя Чума появляется в их комнате на трех лапах. Не в прямом смысле, конечно, а просто хромая и жалобно поскуливая при каждом шаге.  Уэнсдэй замечает это первой. Инид в этот момент рассказывает что-то о предстоящем фестивале Невермора, настолько восторженно, что будь Уэнсдэй более тактичной, то ей было бы неловко ее прерывать. Вещь листает журнал на столе, а сам Чума гордо шествует через комнату с украденным где-то бантиком в зубах. Четвертую лапу он старательно поджимает, но упорно продолжает путь, а ленточка бантика тянется сильно позади. Уэнсдэй медленно откладывает книгу, внимательно присматриваясь: он точно хромает. Другого быть не может. Хвостик дергается из стороны в сторону, котенок останавливается у кровати Уэнсдэй и хочет запрыгнуть, но путается в ленточке и задевает раненную лапку, шлепаясь на пол. По комнате раздается протяжное недовольное мяуканье, и Инид тут же замолкает. Ее широко распахнутые глаза устремляются на Чуму, и она вмиг оказывается рядом. Ловко подхватывает его на руки, освобождая от ленточки и смотрит на лапку. — Уэнс, он истекает кровью! — со страхом вскрикивает Инид, оборачиваясь на Уэнсдэй с таким видом, что еще мгновение, и она заплачет, устроив всемирный потоп. Уэнсдэй бросает все дела и стремительно приближается к Инид и Чуме, еще более внимательно всматриваясь в лапку, «истекающую кровью». Небольшая царапина на подушечке явно мешает ему ходить, но точно не выглядит как смертельное ранение. — Если ты продолжишь кричать таким голосом, я начну путать пациента и родственника пациента, — отвечает Уэнсдэй, направляясь к шкафчику, где у нее хранится аптечка на все случаи жизни. — Это просто царапина, Инид. — Именно это я и сказала! — возражает она, убаюкивая Чуму, как маленького ребенка и поглаживая по взлохмоченной голове. — Нет. В одном случае нужно обработать царапину, а в другом — писать завещание. Наш случай явно не попадает под второй вариант, — спокойно объясняет Уэнсдэй. Коробочка-аптечка лежит на нижнем ящике, и она педантично достает ее, открывает и вытаскивает пинцет, вату и антисептик в небольшой прозрачной баночке. Смотрит на упаковку бинтов, пытаясь понять, насколько разумно будет перевязывать лапу котенку, который с трудом сидит на месте, даже когда спит. В итоге Уэнсдэй решает обойтись без бинтов: они будут только мешать, а потому в ближайшие дни стоит просто не выпускать Чуму дальше этой комнаты и позаботиться о том, чтобы никаких острых предметов не лежало на доступных котенку поверхностях. Мысленно Уэнсдэй делает себе пометку не забыть прибраться. — Нужно что-то делать! — настаивает Инид, глядя на Уэнсдэй. Она аккуратно кладет Чуму на кровать и садится рядом, продолжая поглаживать его. — И я не о том, чтобы не дать упасть мне в обморок раньше пациента, — поспешно добавляет она. Губы Уэнсдэй непроизвольно растягиваются в слабой улыбке, которая исчезает, стоит ей обернуться к Инид и Чуме. Такое тесное общение с ней Инид идет на пользу, теперь Инид хотя бы понимает, о чем Уэнсдэй думает. На импровизированном подносе в виде крышке от аптечки Уэндэй приносит все необходимое и садится на кровать по другую сторону. Чума снова издает протяжное «мяу», глядя на нее огромными желтыми глазами. — Для существа, истекающего кровью, ты выглядишь подозрительно живым, не думаешь? — невзначай спрашивает Уэнсдэй. — Но если ты собираешься умереть от царапины, то знай: я буду крайне разочарована. — Она выливает немного антисептика на вату, берет ее пинцетом и аккуратно прикладывает к царапине, выделяющейся на мягкой розовой подушечке. Инид с дрожью в голосе выдыхает и завороженно смотрит, как Уэнсдэй обрабатывает ранку. И все же ее рука слабо подрагивает, пока она гладит Чуму по лохматой пушистой шерстке, успокаивая то ли себя, то ли его — непонятно. Скорее, обоих сразу. Если, конечно, Чуме вообще требуется успокоение, потому что он по-прежнему не подает признаков беспокойства. На все требуется пара минут. Царапина давно не кровоточит, а Чума, кажется, забыл, что еще совсем недавно хромал, ковыляя до кровати Уэнсдэй с небольшим подарком-ленточкой. Чума довольно мурчит.

***

Когда они переодеваются в пижамы и собираются ложится спать, Инид никак не может отпустить Чуму из объятий. Они вдвоем сидят на кровати Уэнсдэй, не собираясь покидать ее, поскольку Чума спит исключительно с Уэнсдэй, а Уэнсдэй принципиально не двигается, чтобы освободить для котенка место. И тогда Чума ложится прямо на нее, довольный, будто именно этого добивался. Раненная лапка не беспокоит ни Чуму, ни Уэнсдэй, а вот Инид бесконечно вздыхает и тревожится всякий раз, когда Чума прыгает с кровати и идет к мискам или лотку. Уэнсдэй убирает разбросанный наполнитель, протирает разбрызганную воду и собирается лечь, но сталкивается с препятствием. Инид лежит на ее кровати, а на ее животе, свернувшись клубочком, спит Чума. Уэнсдэй подходит к ним, нависая сверху, и говорит: — Объясни мне, каким образом моя кровать превратилась в общественную территорию. — Она складывает руки под грудью, склоняя голову на бок. — Насколько я помню, кровать рассчитана на одного человека. И одного котенка, — добавляет Уэнсдэй, немного подумав. — Тише, он же спит, — шикает Инид, прикрывая уши Чумы. — Не могу же я его разбудить после такого тяжелого дня, — возражает она. Уэнсдэй впору бы поспорить в ее фирменном уэнсдэвском стиле, но она зевает и молча забирается на кровать, перешагивает через Инид и ложится рядом, кое-как забираясь под одеяло. День и правда тяжелый, только не для Чумы, а для самой Уэнсдэй, которой пришлось успокаивать Инид и убеждать ее, что от легких царапин не умирают даже котята. Спать с кем-то Уэнсдэй не любит. Ее территория не должна распространятся ни на кого, особенно ту, кто выглядит и ведет себя как человек. Котенок не в счет, разумеется. Котенок — это другое. И вообще котенок — это временная мера. Инид ведь ищет ему новый дом?.. — Ты должна найти нового хозяина Чуме в течение недели, — бормочет Уэнсдэй, переворачиваясь лицом к стене. — Иначе он опять отправится на улицу. Поначалу Инид делает вид, что не слышит, но потом бурчит нечто, отдаленно похожее на согласие. Уэнсдэй не разбирает слов. Время позднее, пора спать. А не спорить с Инид по поводу личного пространства и котенка, который снова затарахтел так громко, что скоро у них обеих заложит уши. Секунду спустя Уэнсдэй чувствует, как чьи-то маленькие лапки топчутся по ее руке и шеи. Чума ложится воротником на ней, и мурчание раздается у уха. Она открывает глаза, пялясь в стену. Чума не собирается уходить, а Уэнсдэй слишком уставшая, чтобы его прогонять. Конечно, дело именно в усталости. Еще через секунду рядом копошится Инид. Она тоже переворачивается на бок и вдруг кладет руку поперек талии Уэнсдэй, глаза которой распахиваются так, что готовы вылезти из орбит от шока. Или не шока. Уэнсдэй опять зевает, стараясь игнорировать, как Инид подвигается к ней и целует в плечо. Или Инид поцеловала Чуму? Да какая разница. Завтра они оба получат от нее, чтобы такого больше не повторилось. Она никому не позволит… Глаза закрываются. — Сладких снов, Уэнс, — шепчет Инид, прерывая ее поток мыслей. — Спокойной ночи, Чума. Через неделю Чума по-прежнему живет с ними. Но это по-прежнему временная мера.

***

— Ты его любишь, — говорит Инид, заглядывая Уэнсдэй через плечо. Она сидит за столом и одной рукой печатает следующую главу книги. Вторая рука почесывает уже выросшего Чуму за ухом. А Чума лежит на ее коленях и мурлычет на всю комнату. — Нет, — коротко возражает Уэнсдэй, но никаких аргументов не следует. — Тогда почему он спит только с тобой, сидит у тебя на коленях каждый раз, когда ты в комнате, и иногда даже вылизывает тебя? — спрашивает Инид с довольной улыбкой. — Потому что он обладает сомнительным вкусом в выборе компании, — парирует Уэнсдэй с легким недовольством, но от рукописи не отвлекается. Печатает несколько слов и вдруг поднимает голову со словами: — Ты же ищешь ему новый дом? — Конечно, — как ни в чем не бывало отвечает Инид, пожимая плечами. Что-то подсказывает Уэнсдэй, что это чистая ложь, неприкрытая и беспардонная. Но они ведь договаривались с самого начала, что котенок не будет жить у них постоянно. Инид героически спасла его от холодной смерти, Уэнсдэй согласилась подержать его в комнате, но ее терпению придет конец. Она пускает взгляд на Чуму. Огромный кот растянулся на ее коленях, помуркивая от каждого прикосновения. Желтые глаза упрямо смотрят на Уэнсдэй, и она читает в пристальном взгляде, что кот давно перестал быть временной мерой. И все же Уэнсдэй настаивает, хотя уже не верит в собственные слова: — Инид, это временная мера.