Fire on fire

But still, you take my breath and steal the things I know Но у меня по-прежнему перехватывает дыхание из-за тебя, и ты овладеваешь моими мыслями. Вошла она так, словно эта гостиница была её личным ковриком для вытирания ног. Чёрное пальто сидело как влитое, каблуки цокали по полу с интонацией приговора, и Эмма готова была поклясться, что Реджина спит стоя - только чтобы костюм не помялся. Свон сидела на краю жесткой кровати, вдыхала запах дешёвого стирального порошка, которым пропахли эти цветочные обои, и чётко знала три вещи.  Первое: она ненавидит этот город. Второе: эти обои вызывают у неё желание совершить мелкое хулиганство. Третье: женщина, чьи шаги становятся всё ближе, безумно сексуальна. Стоп, про эту вещь она даже думать не должна.  – Мисс Свон, - протянула брюнетка. – Я надеялась обнаружить здесь пустые чемоданы и запах вашего скорого отъезда, но, судя по этим… грязным сапогам на полу, вы решили окончательно превратить мой город в свалку. Эмма медленно поднялась и поправила красную кожанку. Она выглядела так, словно уже всё проиграла, но сдаваться явно не намерена. – И тебе не хворать, Реджина. Не знала, что у мэра есть отдельное кресло в комитете по домоводству, - она насмешливо изогнула бровь. – Или ты просто не можешь прожить без меня и десяти минут?  Реджина сделала шаг вперед, и в личное пространство Свон сразу ворвался запах духов, которые пахли яблочным пирогом. – Боже, она пахнет как грех, за который не жалко сгореть, - пронеслось в голове у Эммы.  Она тут же разозлилась на себя: её хвалёный детектор лениво вякнул где-то на задворках сознания и снова заснул. Потому что врать себе в этот момент было бесполезно. Всё, что происходило в этой комнате, было одной большой, опасной и совершенно неправильной ложью. И от этого просто не оторваться. – Не обольщайтесь, - мэр прищурилась, темные глаза полыхнули нехорошим весельем. – Мой интерес к вам ограничен исключительно желанием оградить моего сына от дурного влияния. Вы здесь лишняя. – Я не марионетка, Реджина. И мне не нужна твоя выгородка. Миллс внезапно замолчала, тяжелый взгляд скользнул по губам Эммы. На секунду в комнате стало так тихо, что было слышно, как дождь бьется о карниз. Блондинка чувствовала, как её собственное дыхание становится прерывистым. Реджина воровала её воздух, буквально выкачивала его из легких своим присутствием. Это была чистая, незамутненная ненависть, и вместе с тем самое острое притяжение, которое она когда-либо испытывала. – Упрямая, - почти прошептала Реджина. В её голосе вдруг прорезалась странная мягкость, которая была куда опаснее её крика. – Думаете, вы герой этой сказки? Но посмотри на себя. Вы… одинокая, потерянная женщина в нелепой куртке, которая ищет дом там, где её никто не ждет. – По крайней мере, я не строю из себя королеву в пустом замке, - защищалась Эмма, хотя слова брюнетки определенно ударили по больному. – Почему ты так злишься, Реджина? Потому что я единственная, кто не отводит взгляд, когда ты входишь? Мэр дёрнула подбородком, её ноздри гневно раздулись - Эмма зачем-то отметила это с мрачным удовольствием, словно охотник, который наконец задел крупную дичь. – Я пришла не для того, чтобы выслушивать психоанализ от женщины, чьё главное достижение - умение вскрывать дешёвые замки, - отрезала Миллс. – Я пришла принести вам подарок. Подарок? Эмме? Она сейчас кинет в нее ядерной бомбой? Однако вместо бомбы женщина медленно вытащила из кармана пальто яблоко. Оно было неестественно красным, крупным и идеально ровным. Эмма на секунду почувствовала себя Белоснежкой… только Белоснежку хотя бы предупреждали, что с бабушками в лесу лучше не разговаривать. – Яблоки из моего сада, мисс Свон. Говорят, они помогают лучше соображать. Вам это, судя по всему, катастрофически необходимо. Реджина протянула плод. Их пальцы соприкоснулись - на мгновение, на долю такта, на одну лишь короткую вспышку… Эмму словно прошибло током. Прямо по позвоночнику, до самых рёбер. Она знала, что это яблоко далеко не дружеский жест. Это была проверка. Это была игра, ставки в которой она пока не совсем понимала. И, возможно, это был самый настоящий яд. Но глядя в эти шоколадные глаза, в которых сейчас плескалась странная смесь триумфа и чего-то похожего на отчаянное «ну пожалуйста, откуси уже, сделай что угодно» - Свон поняла, что она все равно откусит. Не потому что дура. Хотя, это, возможно, тоже… А потому что между ними никогда не было ничего честнее этой вот грязной, колючей, полной ненависти близости. И Свон уже плевать, что это её добьёт. Главное - что она не побежит. Она посмотрела на яблоко, потом на Реджину и усмехнулась уголком губ. – Ты всегда угощаешь незваных гостей? Или только тех, кого хочешь отравить лично? – Только самых упрямых, - Реджина слегка склонила голову, и этот жест выглядел почти как прощание с рассудком Эммы. – Спокойной ночи, мисс Свон. Она развернулась на каблуках так, будто репетировала этот поворот перед зеркалом раз пятьсот. Пальто взметнулось, воздух полоснуло сандалом и пирогом, и Реджина растворилась в коридоре, даже не хлопнув дверью. Потому что такие женщины, как она, не хлопают. Они исчезают - и оставляют после себя звенящую тишину с кучей мыслей впридачу. Эмма осталась одна. Комната внезапно стала слишком большой. И слишком холодной. И слишком какой-то… пустой, что ли, будто вместе с Миллс из неё вынесли всю мебель, которой и так почти не было. Свон тупо уставилась на яблоко в своей руке. Пахло от него сладостью. И чем-то ещё. Тем, от чего внутри всё сжималось в тугой узел. – С ума сойти, - подумала Эмма, понимая, что сердцe до сих пор бешено стучит где-то у горла. – Она абсолютно невыносимая. Как зубная боль, например. Как утренний будильник. Или как человек, который занудно твердит «я же тебе говорила» после того, как ты опоздал на чертов поезд.  Она перекатила яблоко в другой руке. Игра началась, и правила, судя по всему, устанавливала Реджина. В них наверняка были пункты вроде «пункт первый: я всегда права» и «пункт второй: если я не права, смотри пункт первый». Но у Эммы было родное, выстраданное преимущество. Она всегда была хороша в одном: в том, чтобы эти грёбаные правила нарушать. Желательно эффектно, с треском, и чтобы всем вокруг было что вспомнить за ужином. Шериф поднесла яблоко к глазам, прищурилась и мрачно усмехнулась. – Ну что ж… твоя партия, королева. Только имей в виду: я не из тех, кто падает после первого укуса. И потом, уже тише, себе под нос: – …хотя, наверное, именно так и начинаются все плохие идеи. Она откусила.

***

Fire on fire would normally kill us, With this much desire, together, we're winners. В обычных условиях бушующее пламя нас бы убило, Но с этой огромной страстью мы оба становимся победителями. Эмма пробиралась сквозь кусты, проклиная свои сапоги, шерифский жетон и тот факт, что её «детектор лжи» сегодня сбоил на каждом шагу. Она искала Реджину. Точнее, она искала неприятности, а в этом городе это были синонимы. Она нашла её у моста. Мэр стояла на небольшом выступе, глядя на бурлящую воду. На женщине были туфли на такой шпильке, что Свон невольно задумалась: это магия помогает ей не вязнуть в грязи, или Реджина просто настолько презирает законы физики, что те боятся ей возражать? – Миллс! - рявкнула Эмма, выходя на открытое пространство. – Хватит строить из себя скорбную статую. Я знаю, что это ты подстроила аварию на главной улице. Реджина медленно обернулась. Её лицо выражало победное спокойствие, но в глазах плясали искры, которые могли бы разжечь лесной пожар без всяких спичек. – Мисс Свон, - процедила она. – Ваша способность обвинять меня во всём, начиная от плохой погоды и заканчивая вашим сомнительным чувством стиля, начинает утомлять. Вы пришли сюда попрактиковаться в красноречии или просто решили в очередной раз продемонстрировать свою вопиющую некомпетентность? – Я пришла остановить тебя! - шериф сделала шаг вперёд, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее и непокорное. Её магия, которую она всё ещё боялась, отозвалась на гнев мэра. Золотистые искры заплясали на кончиках пальцев Свон. – Остановить? - Реджина издала короткий смешок. – Вы едва можете остановить собственное заикание в моем присутствии.  Она взмахнула рукой, и фиолетовое облако магии вырвалось вперёд, окутывая Эмму. Но она не отступила. Вместо того чтобы защищаться, шериф бросилась вперёд. Это было глупо, самоубийственно, и абсолютно в стиле Эммы Свон. Их магия столкнулась. Золото и фиолет сплелись в безумном вихре, создавая гул, от которого заложило уши. Эмма врезалась в Реджину, сбивая ту с ног, и они обе покатились по мокрой траве.  – Я её ненавижу! - думала блондинка, пытаясь перехватить запястья Миллс. – Ненавижу её высокомерие, её манеру растягивать слова, её чертово безупречное лицо! – Грубая, наглая, врывается в мою жизнь и ломает всё, что я строила. Почему тогда я не могу её оттолкнуть? - кипело в голове Реджины. Они замерли в паре сантиметров друг от друга, тяжело дыша. Магия вокруг них всё ещё искрила, создавая невидимый кокон. Воздух между женщинами буквально вибрировал. Это было пламя, встречающее пламя. В любой другой ситуации они бы испепелили друг друга. Но сейчас, в этом хаосе, что-то резко изменилось. – Убирайся из моей головы, Реджина! - прохрипела Эмма, глядя прямо в расширенные зрачки мэра. – Перестань заставлять меня чувствовать это. – Что «это», мисс Свон? - она не отстранилась. Напротив, она подалась вперёд, и её голос стал опасно тихим. – Свою никчемность? Свой страх? – Нет, - шериф сжала её плечи сильнее. – То, что я хочу сделать это с той самой секунды, как увидела тебя в дверях твоего особняка. После услышанного Реджина замерла, и внутри нее зародилось нечто дикое и до боли знакомое. – Так сделай, - бросила она вызов. – Или ты только и умеешь, что угрожать своим жетоном? Это было сродни поднесённому к пороху факелу. В ту секунду Эмма перестала соображать, ведь мысли казались лишним, ненужным грузом. Она просто вцепилась в лацканы этого запредельно дорогого пальто и рванула женщину на себя, сокращая расстояние до нуля.  Блондинка впилась в её губы жадно, со злой радостью, чувствуя вкус чужой помады и своего собственного бешенства. Это был поцелуй тех, кто слишком долго бежал от очевидного, пока правда не сдетонировала внутри них, словно граната, не оставляя шанса уцелеть прежними. Реджина же пошла напролом, отбирая инициативу. Её тонкие пальцы с такой силой вплелись в волосы Свон, что та тихо, удивлённо вскрикнула ей в губы. Миллс кусалась, отчаянно и зло, словно пыталась удержать зубами остатки контроля, который всё равно безвозвратно утекал сквозь пальцы. Это была настоящая схватка, где не просили пощады. Стук зубов, рваные хриплые выдохи на двоих, один безумный ритм. Эмма чувствовала, как ногти Реджины сминают жёсткую кожу куртки на её плечах, и в этом безумии не было места нежности. Только дикий инстинкт: разбить друг друга на мелкие осколки, чтобы потом - когда-нибудь потом - попробовать собрать заново. В любой иной реальности такое столкновение оставило бы после себя лишь выжженную землю. Реджина была верховым пожаром, сметающим всё на своём пути к цели; Эмма - беспощадным солнцем, ослепляющим каждого, кто осмелится подойти слишком близко. Но в промокшем насквозь лесу, их стихии не гасили друг друга. Они плавились, создавая новую, неведомую доселе температуру, от которой пространство вокруг шло рябью. Кислород кончился внезапно, превратив лёгкие в раскалённые угли. Когда они наконец отпрянули друг от друга, блондинка пошатнулась, едва удерживая равновесие на ватных ногах. Губы горели и пульсировали, а на языке ощущалась металлическая горечь крови.  Они почти рухнули в эту липкую, чёртову грязь, позабыв о статусах и гордости. Реджина сейчас напоминала выжившую в кораблекрушении: безупречная укладка превратилась в гнездо, под глазами залегли тени размазанной туши. И этот вид… этот надломленный, дикий взгляд заставлял Эмму разрываться между желанием бежать без оглядки до самой границы штата и потребностью немедленно повалить её обратно на землю. – Я всё ещё... тебя ненавижу, - выдохнула шериф хриплым голосом. Миллс попыталась поправить воротник пальто, но ее пальцы дрожали так сильно, что она только еще больше испачкалась. – Взаимно, - Реджина медленно вытерла губы тыльной стороной ладони, на которой остался след от помады. Она посмотрела на свои испачканные грязью дорогие туфли, потом на Эмму. На её лице сменилась целая гамма эмоций: от желания немедленно казнить Свон на месте до какого-то странного, непривычного ей смущения. – Это, мисс Свон, было нарушением общественного порядка. И порчей государственного имущества в лице моего пальто. Оно, между прочим, из итальянского кашемира. Эмма не выдержала и тихо прыснула. – Могу выписать тебе штраф, мэр, - улыбнулась она, убирая прилипшую к щеке Реджины прядь волос. Пальцы коснулись тёплой кожи, и женщина на секунду прикрыла глаза, едва заметно ластись к этому простому, человеческому жесту. Внутри у Свон всё перевернулось. – Себе выпишите, шериф, - Миллс открыла глаза, и в них снова появился знакомый колючий блеск. – За нападение на должностное лицо при исполнении. Она поднялась на ноги. Шатаясь на своих убийственных шпильках, Реджина гордо выпрямила спину, попыталась отряхнуть кашемир, поняла, что это бесполезно, и раздражённо выдохнула.  Свон встала следом, ощущая, как джинсы неприятно прилипли к ногам.  – Завтра в восемь у меня в кабинете, - бросила Реджина, разворачиваясь в сторону дороги. – И только попробуйте опоздать, мисс Свон. Нам нужно обсудить… детали вашего расследования. – И всё? - Эмма сделала шаг вслед за ней. – Просто обсудим расследование? Не оборачиваясь, брюнетка слегка повернула голову, так что шериф видела только её профиль. – Если вы будете вести себя тихо, мисс Свон… возможно, я угощу вас сидром.  И она ушла. Её каблуки больше не стучали так уверенно по лесной тропинке, она слегка поскальзывалась, но шла вперёд, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать внутри то тепло, которое Эмма только что в неё вдохнула. Шериф осталась стоять у моста. Она посмотрела на свои грязные ладони, потом перевела взгляд на бурлящую воду. На этот раз её детектор лжи работал идеально: он говорил, что она влипла по самые уши, и это было лучшее, что с ней случалось.

***

They say that we're out of control and some say we're sinners.  But don't let them ruin our beautiful rhythms. Нам говорят, что мы неуправляемы, а некоторые говорят, что мы грешники.  Но не дай другим разрушить нашу прекрасную гармонию. Сторибрук с утра напоминал потревоженный муравейник, где каждый при встрече сверлил Эмму взглядом повышенной подозрительности. Сплетни в этом городе распространялись до неприличного быстро, и утренний кофе «у Бабушки» Свон пила под аккомпанемент слишком говорящего молчания. Снежка смотрела на неё так, словно Эмма тайно продала душу дьяволу и теперь прикидывала, сколько за неё дадут сдачи. Горожане шептались по углам.  Они видели вчерашнюю грязь на подоле джинсов шерифа, видели Реджину, которая возвращалась в свой особняк со скоростью сошедшего с рельсов поезда, и сделали единственно верный, по их мнению, вывод: Спасенье и Зло снова сошлись в смертельной схватке. Они называли это «неуправляемостью». Они ждали, когда город взлетит на воздух от их взаимной ненависти.  Эмма толкнула дверь кабинета мэра в 8:12. Без стука, разумеется. Чего греха таить - ей просто хотелось посмотреть, насколько идеальной Реджина попытается казаться сегодня. Миллс сидела за столом, и её поза могла бы послужить образцом для памятника викторианской строгости. Если бы не крошечная, едва заметная припухлость на её нижней губе, Эмма сама бы поверила, что вчерашний вечер у моста ей просто приснился. – Вы опоздали на двенадцать минут, шериф, - брюнетка даже не подняла глаз от каких-то бумаг, её голос прозвучал как всегда холодно и требовательно.  – И тебе не хворать, - Эмма с размаху опустилась в кресло напротив, бесцеремонно закинув ногу на ногу. – Мой внутренний детектор лжи говорит, что ты эти двенадцать минут гипнотизировала часы и молилась, чтобы я вообще пришла. – Оставьте свой детектив для мелких воришек, Свон. В городе душно от слухов. Ваши… хвалёные родители смотрят на меня так, будто я сварила их дочь в котле. Мэри Маргарет, кажется, уже мысленно пишет речь о грехопадении и искуплении. Люди уверены, что мы потеряли контроль и разнесём этот несчастный Сторибрук на кирпичи. – Они думают, что мы грешницы, - Эмма подалась вперёд, упираясь локтями в лакированное дерево стола. Расстояние между ними снова начало сокращаться, и Свон почувствовала, как по коже пробежал знакомый сквозняк. – Но они понятия не имеют о том, что происходит, когда за нами закрывается дверь. О нашем… ритме. – Нет у нас ритма, Свон, - мэр сощурилась, но её пальцы на мгновение судорожно сжали край стола. – У нас есть только общая неспособность держать себя в руках и ваша вопиющая привычка лезть не в своё дело. – Да неужели? - блондинка тихонько усмехнулась. – А мне показалось, вчера в лесу мы двигались на удивление синхронно. Для двух ненавидящих друг друга женщин. Реджина с той плавной, хищной грацией, которая всегда заставляла Эмму внутренне подтягиваться, обошла стол. Шёлк её юбки тихо шуршал в гробовой тишине кабинета. Она остановилась совсем близко к креслу Эммы. В воздухе мгновенно запахло яблоками, парфюмом и тем самым электрическим теплом, от которого перехватывало дыхание. – Вы играете с огнём, мисс Свон, - негромко произнесла Реджина, наклоняясь к ней. Её дыхание скользнуло по шее Эммы, заставив ту невольно сжать кулаки. – И этот огонь обычно сжигает таких, как вы, дотла. Свон резко развернулась в кресле, перехватила Миллс за талию и потянула на себя. Мэр не успела - или просто не захотела - удержать равновесие. Через секунду Реджина уже сидела на краю своего массивного стола, а Эмма стояла между её коленей, блокируя любые пути к отступлению. Поцелуй случился без предупреждения - рваный, лихорадочный, пропитанный упрямством и многомесячным голодом, от которого сводит низ живота. Эмма вела ладонями вверх по её бедрам, с остервенением сминая ткань юбки, пока пальцы Реджины нетерпеливо впивались в жесткую кожу куртки, будто пытаясь проломить ее и добраться до самой сути. В этом не было ни капли книжной романтики, лишь какая-то пульсирующая потребность перечеркнуть вчерашний проигрыш и доказать, чья правда сегодня окажется сильнее. Реджина, вечно безупречная и недосягаемая, притянула её так близко, что между ними не осталось места даже для тени. Её вздохи стали короткими, ломаными; в них больше не было королевского величия. Эмма чувствовала, как под губами тает этот мраморный контроль, и это было самым запретным и прекрасным зрелищем в её жизни. Шериф оторвалась от её губ лишь для того, чтобы заставить Миллс окончательно потерять голову. Она прижалась к её шее, оставляя горячие, мокрые следы вдоль челюсти, спускаясь к пульсирующей жилке на горле. Мэр откинула голову назад, её спина выгнулась, а из горла вырвался звук, который никогда не предназначался для чужих ушей. Когда губы Эммы коснулись ложбинки между ключицами, а затем спустились ниже, обжигая нежную кожу над вырезом блузки, время в кабинете просто перестало существовать. Эмма чувствовала под пальцами бешеный стук сердца мэра. В приёмной звонил телефон, секретарша стучала по клавишам, а город за окном продолжал придумывать для них новые грехи и правила. Но в эпицентре их личного шторма, этот шум казался далёким и бессмысленным. Они могли быть грешницами для всего мира, но их собственный ритм - безумный и бьющийся в унисон пульс - принадлежал только им. – Мы… уничтожим этот кабинет, - выдохнула блондинка, на секунду отстраняясь, чтобы глотнуть воздуха. Её губы блестели, а воротник рубашки Реджины был безбожно смят. – Я выпишу новый за счёт бюджета, - прошептала Миллс, карие глаза блестели от затаённого торжества. Она потянула Эмму за ремень джинсов обратно к себе. – Замолчите, Свон. И Эмма с удовольствием подчинилась, зная, что в этой войне проигравших точно не будет.

***

Cause when you unfold me and tell me you love me And look in my eyes  You are perfection, my only direction  Ведь когда ты позволяешь мне открыться, говоришь, что любишь меня,  И смотришь в мои глаза, Ты - совершенство, и меня тянет только к тебе. Воздух внутри часовой башни застыл, пронизанный косыми лучами заходящего солнца. В золотом свете, бившем сквозь гигантское стекло циферблата, лениво кружились пылинки. Время, которое Эмма когда-то запустила своим приездом, теперь оглушительно ворочалось прямо над головой. Мерный шаг огромных латунных шестеренок отчетливо отдавался вибрацией в подошвах сапог. Свон устроилась на широкой поперечной балке, беззаботно свесив ноги в полумрак глубокой шахты. Ее красная куртка валялась рядом, брошенная прямо на пыльные доски. На коленях шерифа теснился бумажный пакет с пончиками от «Бабушки», щедро запорошенными сахарной пудрой. Люк в полу скрипнул с протяжным вздохом, и из темноты лестничного пролета сначала показалась темная макушка, а следом - и вся Реджина. На этот раз обошлось без эффектных магических перемещений; мэр поднималась на своих двух, преодолевая ступеньку за ступенькой, и потому заметно запыхалась. Свое темное пальто она небрежно перекинула через руку, словно заранее сдаваясь этой душной высоте. – Свон, если ваше представление о романтическом уединении обязательно включает в себя пятьдесят пролётов крутой деревянной лестницы и перспективу схватить астму от вековой пыли, у меня для вас плохие новости, - Миллс остановилась, опираясь на перила и пытаясь восстановить дыхание. – Вообще-то, здесь сорок три пролёта, - шериф даже не повернулась, но уголок её губ дрогнул. – И это лучшее место в городе. Отсюда не видно лиц наших обожаемых горожан. И, что самое приятное, они не видят нас. Садись. Пончики ещё тёплые. Мэр смерила взглядом балку, свои светлые шёлковые брюки, снова балку и обречённо вздохнула. Она аккуратно постелила пальто на дерево и села рядом с Эммой, расправив складки одежды с таким видом, словно принимала послов, а не сидела на высоте птичьего полёта в заброшенной башне. – Вы неисправимы, - сказала Реджина, но пончик из пакета всё же взяла, аккуратно держа его двумя пальцами. – Зато со мной весело, - Эмма повернула к ней голову. – Посмотри туда. Сквозь огромное стекло часов Сторибрук казался игрушечным. Маленькие фигурки людей сновали по мостовой, жёлтая машинка Эммы стояла внизу, похожая на затерявшуюся деталь конструктора. Отсюда, все их проблемы - проклятия, магия, вечные разборки, кто кому испортил жизнь - казались незначительными. Даже можно сказать  смешными. – Они ждут, когда мы совершим ошибку, - покачала головой Реджина, глядя на город. Сахарная пудра осталась на её верхней губе, уничтожая всю напускную строгость. – Ждут, когда одна из нас сорвётся. Они не верят, что мы можем просто… сосуществовать. Они видят во мне только монстра, Эмма. И каждый раз, когда я смотрю на них, я почти соглашаюсь с этим. Свон молча отложила пакет. Её сердце сделало странный, болезненный кувырок.  – Она опять это делает, - подумала блондинка, глядя на то, как Реджина упрямо сжимает челюсти, пытаясь казаться сильнее, чем есть. – Заворачивается в свои обиды и страхи, чтобы никто не увидел, как сильно она изранена. – Эй, - позвала Эмма. Миллс не повернулась. Тогда шериф мягко, но настойчиво перехватила её руку, заставляя выпустить несчастный пончик. Она повернула Реджину к себе, осторожно обнимая за плечи, сокращая это глупое, вынужденное расстояние между ними. – Посмотри на меня. Карие глаза, обычно полные контролируемого пламени или презрения, сейчас были беззащитными. В них дрожали золотые блики от закатного солнца, и Эмма увидела там то, что Реджина так тщательно скрывала от всего мира - потребность быть принятой. Быть нужной не за свою силу или магию, а просто так. Эмма протянула руку и подушечкой большого пальца аккуратно стёрла сахарную пудру с её губы. Реджина прерывисто вздохнула, её ресницы дрогнули. – Моя жизнь всегда была побегом, - начала Свон, глядя прямо в эти тёмные глаза. – Из одного приюта в другой, из одного города в следующий. Я никогда не знала, куда иду. У меня не было карты, не было компаса. Я просто бежала, надеясь, что где-то там, за поворотом, этот чёртов холод в груди наконец исчезнет.  Она ладонями обхватила лицо Миллс. Кожа под пальцами была горячей, гладкой, и Эмма почувствовала, как тревожно сжалось горло у женщины напротив. – Но когда я приехала сюда, когда я впервые увидела тебя на пороге особняка… время остановилось не только на этих часах, Реджина. Оно остановилось во мне. Я больше не хочу бежать. Мне больше не нужен компас. – Эмма… - выдохнула мэр, и в этом звуке было столько невысказанной боли, что у Свон перехватило дыхание. – Помолчи, Королева, сейчас моя очередь говорить, - она мягко улыбнулась, хотя у самой глаза подозрительно блестели. – Ты спросила меня вчера, почему я не уезжаю. Так вот. Ты - моё совершенство. Со всеми твоими колючками, твоим дурацким яблочным садом, твоей злостью и твоей невероятной, огромной душой, которую ты так боишься показать. Ты - мой единственный ориентир. Мой дом. И я люблю тебя. Слышишь? Люблю. Слова упали в пространство между ними, тяжёлые и чистые, как капли расплавленного золота. Реджина замерла. Барьер осыпался бесшумным прахом на этот пыльный деревянный пол. Вся её сложная, многослойная броня, которую она ковала годами, растаяла от этих нескольких слов. Она смотрела на Эмму, и на секунду показалось, что Реджина сейчас привычно разозлится, но вместо этого её плечи просто опустились, будто она наконец сбросила непосильный груз. По щеке покатилась слеза, прочертив тонкую влажную дорожку поперек макияжа. – Ты сумасшедшая, Свон. – Это не новость. И Реджина потянулась к ней первая. Это прикосновение губ не имело ничего общего с их прежними битвами в лесу или кабинете. В нём не осталось ни капли злости, желания подчинить или доказать свою правоту. Он был тягучим и медленным, словно они заново учились разговаривать. Миллс целовала шерифа так, будто впервые за долгие годы ей просто разрешили не держать оборону. Пальцы ее скользнули под воротник футболки Эммы, грея прохладную кожу на шее. Свон прижала её к себе крепче, и они не замечали, как солнце за стеклом циферблата медленно тонет в холмах, окрашивая башню в мягкие сумерки. Им просто было хорошо. – Мои шёлковые брюки безнадёжно испорчены, - заметила брюнетка в темноту. – Я куплю тебе новые, - рассмеялась шериф. – Даже не думайте, Свон. У вас ужасный вкус в одежде, - Реджина подняла голову и улыбнулась. Так открыто и искренне, как улыбалась только для Генри. И теперь - для Эммы. – Я сама выберу.  – Идёт, - она наклонилась и поцеловала её в кончик носа.  Пусть город внизу шепчется, придумывает им роли, судит и ждёт бури. На высоте сорока трех пролётов, их огонь больше ничего не разрушал. Он просто грел их обеих в этой наступающей темноте.