Деловой этикет (нарушен)

Она вошла без стука — потому что дверь была не заперта, а он, кажется, ждал. Или не ждал. Есенина никогда не умела угадывать такие вещи. В руке — полбутылки коньяка, прихваченного из бара УВД, потому что свои деньги она тратила на сигареты и кофе, а на спиртное никогда не хватало — не то чтобы жалела, просто не думала. Боков сидел на продавленном диване в одной майке, босиком, с газетой, которую не читал — держал вверх ногами. Увидел её, не удивился. Только крякнул и подвинулся, освобождая место. — Коньяк — барахло, — сказал он, глядя на бутылку. — А ты — не бармен, — ответила Есенина, ставя её на стол. — Так что пей, что дают. Она стянула кожаную куртку, бросила на спинку стула. Под ней — всё та же красная атласная рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы. На шее — тонкая золотая цепочка, которую он раньше не замечал. Она была небрежна, устала, и от неё пахло дымом, осенним ветром и чем-то сладковатым, возможно, тем самым коньяком — она успела приложиться по дороге. Боков молчал. Он вообще был неразговорчив по вечерам, особенно когда понимал, что день прошёл впустую — ни одной зацепки, ни одной ниточки, только очередное тело, только очередная фотография, от которой тошнило. А она пришла. Не спросила разрешения. Не позвонила. Просто пришла, потому что, наверное, ей тоже нужно было не быть одной. — Садись, — сказал он. — Сама знаю, — она села рядом, не слишком близко, не слишком далеко. Сняла туфли — каблуки остались у двери, — пошевелила пальцами ног в чёрных капроновых колготках. Вздохнула. Они помолчали. За окном завыла машина — скорая, наверное, или милицейская. Где-то лаяла собака. Обычный московский вечер, каких тысячи. — Наталья сегодня спросила, — вдруг сказала Есенина, не глядя на него, — не спишь ли ты со мной. Боков усмехнулся — коротко, без веселья. — А ты что сказала? — Сказала, что у тебя вкуса нет, — она полезла в карман брюк за сигаретами. — И потом, ты же меня терпеть не можешь. — Терпеть не могу, — согласился он, но как-то неохотно. — И ты меня. — И ты меня, — повторила она, прикуривая. Зажигалка на этот раз зажглась с первой попытки — чудо. Дым пополз к потолку, растворяясь в полумраке. Она курила, а он смотрел на её пальцы — тонкие, костлявые, с аккуратными короткими ногтями, без лака. На безымянном — крошечный шрам, похожий на след от ножа. Он не спросил, откуда. Наверное, от дела. — У тебя волосы пахнут, — неожиданно сказал Боков. — Чем? — Не знаю. Кофе, что ли. И дымом. — Это я всегда так пахну, — она выпустила дым через нос. — Привыкай. Он не ответил. Но руку поднял — медленно, словно не был уверен, что делает. Коснулся её волос — рыжих, кудрявых, выбившихся из небрежного пучка. Пальцы зарылись в них, и она замерла. Есенина не была нежной. Она не умела быть мягкой — жизнь отучила. Но сейчас, когда его грубые, рабочие пальцы гладили её затылок, она вдруг почувствовала, как что-то внутри расслабляется, как мышцы спины, вечно напряжённые, превращаются в кисель. Она ненавидела это чувство — потерю контроля. Но не отстранилась. — Боков, — сказала она тихо, — ты что делаешь? — Не знаю, — ответил он так же тихо. — Глупость, наверное. — Тогда продолжай. Он усмехнулся снова — на этот раз чуть теплее. Потянул её к себе. Она не сопротивлялась — только бросила окурок в пустую кружку, стоявшую на полу, и повернулась к нему лицом. Вблизи он выглядел старше, чем обычно. Под глазами — синие круги, щетина на щеках, тонкая морщина у рта — следствие привычки хмуриться. И запах от него — дешёвое мыло, табак и ещё что-то мужское, тяжёлое. Есенина вдруг подумала, что в последний раз она была так близко к живому мужчине — не к жертве, не к подозреваемому, не к коллеге — бог знает когда. Может, никогда. — Ты боишься? — спросил он. — Чего? — Меня. — Нет, — она качнула головой. — А ты? — Чего? — Меня. Он промолчал. Вместо ответа провёл пальцем по её губе — там, где осталась красная помада, уже стёршаяся к вечеру, но всё ещё заметная. Прижал подушечку к своей губе, будто пробуя на вкус. Она смотрела на это движение, и внутри неё что-то переворачивалось — медленно, тяжело, как валун в грязи. — Идиот, — сказала она беззлобно. — Сама такая, — ответил он и поцеловал её. Поцелуй был не нежным. Не ласковым. Он был требовательным, жадным — как будто он хотел не целовать, а выпить её, понять, из чего она сделана. Есенина ответила тем же — вцепилась пальцами в его майку, потянула на себя, услышала, как треснула ткань. Ему было всё равно. Он отстранился первым, тяжело дыша. — Раздевайся, — сказал он не вопросом, не приказом — скорее, утверждением факта. — Разденусь, — кивнула она. — Но сначала ты. Он скинул майку через голову — быстро, без кокетства. Есенина увидела его грудь, покрытую тёмными волосами, шрам на левом боку — старый, похожий на след от ножа, — и почему-то захотелось провести по нему пальцами. Она и провела — не спрашивая разрешения. Он вздрогнул, но не отодвинулся. — Откуда? — спросила она. — Дело было. В Ростове. Кольнули. — Больно было? — Не очень. А ты — врач? — Нет. Просто любопытно. Она расстегнула пуговицы на рубашке — одну, вторую, третью. Атлас скользнул с плеч, обнажая бледную, почти прозрачную кожу, маленькую грудь в чёрном кружевном бюстгальтере — единственная деталь, которая не вязалась с её образом сурового следователя. Он посмотрел на это кружево и усмехнулся. — Что? — спросила она. — Ничего. Думал, ты под красной рубашкой носишь что-нибудь… другое. Армейское, например. — Я ношу то, что нравится мне, — ответила она, расстёгивая застёжку бюстгальтера. — А не тебе. Она сняла его и отбросила в сторону. Он смотрел на неё — на выступающие ключицы, на маленькую родинку под левой грудью, на то, как она дышит — часто, но ровно. И думал о том, что эта женщина — самая странная из всех, кого он знал. И самая неуступчивая. — Ложись, — сказал он. — Сам ложись, — ответила она, но послушалась — откинулась на диван, сбив подушку. Волосы разметались по выцветшей обивке, рыжие, как пламя в темноте. Он навис над ней — тяжёлый, горячий, пахнущий табаком и коньяком. Поцеловал в шею, туда, где бьётся пульс, и почувствовал, как она выгнулась, как пальцы вцепились в его плечи — не нежно, а почти до боли. — Ты всегда так грызёшься? — прошептала она. — Только с тобой, — ответил он, спуская губы ниже, к ключице. Она закусила губу, чтобы не застонать. Но когда его язык коснулся соска, не сдержалась — короткий, сдавленный звук вырвался из горла. Он повторил — уже настойчивее, обводя кружок, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Её руки блуждали по его спине, царапали ногтями, оставляя красные полосы. Ему нравилось. Она нравилась ему вся — злая, резкая, с этим своим чёртовым достоинством и привычкой засыпать в тапках. Он отстранился, сел, стянул с неё брюки — она приподняла бёдра, помогая. Остались только колготки. Он посмотрел на них, на чёрный капрон, на то, как он облегает её ноги — тонкие, почти девичьи, но с крепкими икрами. — Снимать? — спросил он. — Давно пора, — она сама стянула колготки, бросила их на пол. Осталась в чёрных трусах — простых, хлопковых, без кружев. Такие носят женщины, которым не до красоты. Он провёл рукой по её животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под его ладонью. Опустился ниже — задержался на мгновение у края белья, потом просунул пальцы внутрь. Она выдохнула — прерывисто, шумно. — Там… — начала она. — Знаю, — перебил он. — Я не первый раз. Он двигался медленно, изучая, пробуя, слушая её дыхание. Она не закрывала глаз — смотрела на него в упор, тёмными, расширенными зрачками, и это его заводило больше, чем любые стоны. Есенина не умела притворяться. Её реакция была настоящей — судорожные вздохи, пальцы, сжимающие его запястье, и тихое, почти неслышное: «Ещё». Он добавил второй палец. Она выгнулась, укусила его плечо — сильно, до крови. Он даже не поморщился. — Больно? — спросила она, отстраняясь. — Терпимо, — ответил он и поцеловал её — грязно, глубоко, перемежая с укусами. Когда он наконец снял с неё трусы, когда вошёл в неё — резко, в одно движение, — она вскрикнула, но не от боли, а от неожиданности. Он замер, давая привыкнуть, но она сама двинулась навстречу, обхватила его ногами за талию, притягивая ближе. — Не останавливайся, — сказала она хрипло. Он не стал. Ритм был жёстким, почти злым. Диван скрипел, подушка упала на пол, за окном всё так же моросил дождь. Есенина вцепилась в его волосы, в затылок, царапала кожу, шептала что-то — не ругательства, не ласковые слова, просто звуки. Она разрешала себе быть громкой только здесь, только с ним, только сейчас. Боков смотрел на неё сверху вниз — на её растрёпанные рыжие волосы, на губы с размазанной помадой, на следы его поцелуев на шее. Она была прекрасна в своей ярости, в своей уязвимости, которую она так тщательно прятала. И он ненавидел себя за то, что это его заводит. — Есенина, — выдохнул он. — Что? — еле слышно. — Ничего. Просто… молчи. Она рассмеялась — коротко, с ноткой истерики. И притянула его к себе, обхватив руками за шею. Теперь они дышали друг другу в губы — быстро, тяжело. Он ускорился, она застонала громче, царапая его спину. Где-то на грани срыва он почувствовал, как её мышцы сжались вокруг него — раз, другой, третий. Она кончила с тихим, почти жалобным всхлипом, закусив его плечо, чтобы не кричать. Это его добило. Он кончил следом — резко, судорожно, уткнувшись лицом в её шею, вдыхая запах кофе и дыма. Они лежали так несколько минут — тяжело дышащие, мокрые от пота, прилипшие друг к другу. Потом он откатился на спину, уставился в потолок. — Ну, — сказала она, всё ещё не двигаясь, — и что теперь? — Ничего, — ответил он. — Как обычно. — То есть мы будем делать вид, что ничего не было? — А ты хочешь, чтобы было что-то? Она повернула голову, посмотрела на его профиль — твёрдый, неуступчивый. Вздохнула. — Нет, — сказала она. — Не хочу. — Вот и хорошо. Она села, потянулась за сигаретами. Закурила, стряхнула пепел на пол — всё равно уже грязно. Он взял у неё сигарету, сделал затяжку, вернул. — У тебя спина в крови, — заметила она. — Я сильно? — Нормально, — он пошевелил плечами. — Заживёт. Она докурила, снова кинула бычок в кружку и начала одеваться — не спеша, без стеснения. Он смотрел, как она натягивает трусы, колготки, брюки. Как застёгивает рубашку, оставляя верхние пуговицы расстёгнутыми. Как надевает куртку. — Уйдёшь? — спросил он. — А смысл оставаться? — она нашла туфли, сунула ноги. Каблуки цокнули по линолеуму. — Ты же не кофе мне предложишь. — Кофе нет, — признал он. — Вот видишь. Она уже взялась за дверную ручку, когда он сказал: — Есенина. — Что? — Завтра на выезд в семь. Не опаздывай. Она усмехнулась — в темноте он не видел, но услышал. — Не опоздаю, — ответила она. — Спи спокойно. И вышла. Дверь закрылась. Шаги затихли в подъезде. Боков остался сидеть на диване, голый, среди разбросанных вещей, и думал о том, что эта женщина сломает ему жизнь. И что он, кажется, не против. Он лёг на спину, подложил руку под голову. В квартире пахло табаком, коньяком и ею — сладковатым, неуловимым. Он закрыл глаза. За окном моросил дождь. И где-то в городе, в переулках, бродил человек, который убивал детей. А он, Боков, лежал и думал о рыжих волосах и о том, как она царапала его спину. Было стыдно? Нет. Было страшно? Тоже нет. Было пусто. И — впервые за много лет — не одиноко.